Помоги проекту - поделись книгой:
– То есть, – нахмурилась логичная Катя, – ты думаешь, человек, что б он ни делал, все одно не способен перечеркнуть волю Божью? И даже если мы спасем царскую семью от расстрела, революция все равно будет, разницы нет? Как и тогда, со Столыпиным…
– Именно так.
– И все же разница есть, – задумчиво произнесла Катерина. – Столыпин-то умер. Но Митю моего мы спасли от казни, а душу его – от смертоубийства. А знаешь, – внезапно губы Дображанской размякли, – что я в твоих книгах прочла? Когда Митенька мой премьер-министра в оперном театре подстрелил, за него лишь один человек ходательствовать стал. Знаешь, кто? Жена Петра Столыпина. Она сказала: «Петра Аркадьевича все равно не вернуть. А ему 24 года, он молодой. Он еще может одуматься и стать человеком». Я когда прочитала это, подумала, это ж какую веру нужно иметь, чтоб так вот сказать? Чтоб в месть языческую совершенно не верить, а верить в одну божественную душу людскую!.. А ведь права она была, Митя мой хорошим человеком стал, добрым. Значит, не зря мы все отменяли, не зря! Может, и правда спасти цесаревича, раз ты говоришь, миру от этого никакого худа, окромя добра… Он же ребенок, мальчишка. Пусть мне Господь за него грехи мои спишет. А после, Машеточка, поехали со мной за границу! Рядом со мной с тобой никакой беды не случится. Я ж не зря, уходя сюда, записала тебя своей сестрою двоюродною, – сказала Катя.
И понимать это следовало так: что бы ни случилось, ты будешь под моим покровительством, я тебя не оставлю!
– Что с тобой, Маша? – помедлив, спросила она.
Перед Машею плыл давний день, спокойный и светлый. Она сидела на потертом ковре, делавшем таким уютным и добрым пол в ее «детской», и разглядывала фото в библиотечной книжке: Цесаревич Алексей и четыре великих княжны. Четыре красавицы: Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия. Отчего-то именно их – не царя, не наследника! – Маше, наивной студентке исторического факультета, всегда было жалко больше всего.
Четыре девочки… И все такие красивые!
– Просто спасти их… просто спасти, – вопросительно прошептала она.
– Маша, если это противоречит твоим убеждениям, не нужно, не поддавайся на мою провокацию, – испугалась Катерина.
Но спасательный круг был брошен Дображанской слишком поздно – Маша уже шла ко дну. Пред глазами белели девичьи платья, в сердце прорастала жалость, тоска и вера: не может быть, чтобы не обрекать их на смерть было плохо!
И в который раз Маша подумала, что убить пятьдесят миллионов легче, чем одного человека с нежным лицом, с бантом в светлых волосах, с трогательными глазами, взирающими на тебя с фотографии. И недаром висельникам надевали на голову черный мешок, осужденным завязывали глаза перед расстрелом: трудно, немыслимо трудно убить человека, чей взгляд обращен на тебя. Ибо в одном человеческом взгляде таится огромный мир, целая жизнь. Нетрудно вычеркнуть одну единицу. Но убить своими руками целый мир…
И еще Маша подумала, что христианский Бог жесток, как Земля. Милосердный Бог жесток так же, как кажущийся нам патологически жестоким Ленин – оба они легко вычеркивали из жизни людей, объясняя это высшими целями. Для них обоих люди были не мирами, а цифрами, уравнениями, которые необходимо свести к нужному результату.
И еще она подумала страшное: неужели Бог, как и Ленин, как палач никогда не заглядывает нам в глаза? Неужели мы для него единицы, утопленные в крупных цифрах 100 000, 50 000 000? Иначе, как бы он мог так легко…
Смотрит ли Бог нам в глаза?
Думать дальше было страшно совсем. Потому она быстро сказала:
– Если сейчас я откажусь их спасти, значит, я мало верю в Него. Значит, я сомневаюсь… боюсь, что замысел всемогущего Господа может поколебать один мой поступок… добрый поступок. А значит, я верю, что добро – это зло. Но это не так, Катя! Мы просто спасем их. И поможем им сбежать за границу.
– Хорошо, – с сомнением сказала Катерина Михайловна. И внезапно поймала себя на странном желании: пусть Маша передумает, настоит на своем твердом решении и уйдет в Пустынь, непреклонная, убежденная в своей правоте.
Катя не была уверена, что своим желанием сделать добро она не причинила Маше какое-то еще неясное зло.
– Только не мешай мне сейчас. – Акнир воткнула в землю флажок, быстро коснулась пальцем верхушки древка, вытянула руку и пошла по кругу.
Даша Чуб покосилась на удаляющуюся спину ведьмы и осторожно похлопала поместившийся в центре потенциального круга самолет «Илья Муромец» по лаковому боку.
– Слышишь, Илюшка, – быстро прошептала она, – ты же не злишься, что я тебя стукнула?
Самолет не ответил, что было в порядке вещей. Но авиатрисса, по-видимому, рассуждала иначе.
– Илюша, – тихо позвала она. – А, Илюша… Ну ладно, не надо делать «петлю». Как насчет псевдотарана? Молчишь? Все молчишь… Не отвечаешь. Проклятие!
– Что? Какой силы?! – прервав ритуал, девчонка бросилась к Чуб. – Кто ж мог тебя? Неужели Демон?..
– О чем ты вообще? – отпрянула Чуб.
– Ты сказала, – вид у ведьмы был такой перепуганный, будто пилотессу только что ранили насмерть, – на тебя наложили проклятье.
– Так просто? – Акнир заморгала неверящими глазами. – Как же ты можешь? Ты ж – Киевица. Только слепые произносят слова бездумно, не понимая их силы. «Чтоб у меня язык отсох», «Что б тебе пусто было». Фу, напугала… Хорошо хоть ты силой своей не владеешь. Придется начинать все сначала, – ведьма вернулась к флажку. – Круг Киевицы – тончайшая вещь! Твой самолет станет несбиваемым.
– Вообще-то, – провозгласила пилотесса, пытаясь подольстится к обиженной машине, – наш Илюшка и так почти несбиваемый! За всю мировую войну немцы всего двух «Муромцев» сбили. Отсюда и байка про воздушную крепость из непрошибаемого типа материала… А он просто в бою никогда не падал, бывало, что и с семьюдесятью пробоинами домой возвращался, на одном моторе. Правда, Илья?
Авиатрисса подождала ответа. Не дождалась. И принялась интенсивно чесать нос – от этой, прихваченной из ХХІ века неаристократичной привычки, свидетельствующей об интенсивной работе мысли
– Слушай, я тут вообще так подумала, – объявила она, как водится, без перехода, – раз мы Киевицы, чего так напрягаемся? Книжки читаем, дипломатничаем… Зачем вообще куда-то лететь? Почему нельзя очертить непробиваемым кругом весь Киев? Или заранее убить Ленина?
– Можно… Просто убийства нет в мамином плане. А значит, оно нам ничуть не поможет.
– Почему?
– В том и хитрость вашего Бога: он видит за какую ниточку дернуть, чтоб переиначить мир, а вы, слепые, нет. Да и мы, веды, – не всегда. Нам вечно кажется, что правда лежит на поверхности, что достаточно убить царя, убить Ленина, убить или сменить президента, и жизнь станет прекрасной. Но нет… Готово! – Акнир вернулась к флажку с другой стороны и радостно ударила по нему пальцем. – Давай посмотрим, что там внутри.
– Внутри все зашибись, – уныло сказала Даша.
В свое время внутреннее содержание первого монументального изобретенья Сикорского – самолета «Гранд»-«Русский Витязь» – произвело изрядное впечатление на чуткого к техническим новшествам Николая ІІ. Известный фото– и автолюбитель, император самолично осмотрел обширную кабину пилотов и с комфортом обставленные комнаты, поместившиеся в брюхе аэроплана. И изъявил желание совершить полет, да не успел.
Но превосходящий по размеру родителя потомок «Витязя» – богатырский «Илья» – был готов воплотить неосуществленное желание государя!
Забравшись внутрь самолета по веревочной лестнице, Акнир придирчиво изучила все помещения: туалет, спальню, гостиную с плетеными креслами. Опробовала электрический свет. Хмыкнула, углядев в кабине пилота метлу.
– Это вместо парашюта, – пояснила Чуб. – Метла даже лучше: на ней, если че, еще одного человека можно спасти. Может, – внесла рацпредложение она, – тут коврик какой постелить, подушечек разных? Царская семья как-никак. Я не понимаю вообще, как мы их после будем хранить. Без слуг, без нянек, без фрейлин. Они ж делать ничего не умеют.
– Они все умеют. – Вернувшись в гостиную, Акнир водрузила на стол небольшой саквояж. – Царица получила англо-немецкое воспитание. Ее дочки – великие княжны – всю жизнь спали без подушек на солдатских кроватях и сами штопали себе чулки.
– О’кей, их проблемы.
Чуб подошла к разложенной на плетеном столе карте Империи и перешла к проблемам своим.
– Итак, Царскую семью вывезут из Царского же Села на двух поездах с зашторенными окнами и конспиративною вывеской «Японская миссия Красного Креста», – повторила она выученный назубок жизненно важный урок. – Поезда пойдут на максимальной скорости. Узловые станции будут оцеплены войсками, публика удалена. Но нам на все это насрать… Потому как я должна подхватить их вот здесь, – ткнула летчица пальцем в отмеченную красным фломастером точку.
– Идеальное место, – в который раз уверила ведьма, – ни домов, ни людей, ровное поле, как на аэродроме.
– Царь с женой, детями, графьями и слугами будет в первом поезде. Во втором поедет охрана. Тут непонятка. Допустим, я подлетаю к царскому составу и торможу его. С этим я справлюсь. Наверное…
Чуб посмотрела на копию знаменитой картины Васнецова «Богатыри», по давней летной традиции висевшую в гостиной «Ильи». Илья Муромец, Алеша Попович, Добрыня Никитич…
Четыре года тому, когда Игорь решил дать любимому детищу имя первейшего богатыря на Руси, на авиаконструктора обрушился шквал упреков – патриотизм был не в чести. Любить родину считалось в интеллигентских кругах дурным тоном. Но, вскормленный Киевом, в Свято-Печерской Лавре которого по сей день лежат мощи святого Ильи Муромца, Игорь Сикорский дал своему кораблю не просто имя – он дал ему душу защитника вечной земли.
– То есть ты сомневаешься? – спросила Акнир.
– Вовсе нет. Я расписала атаку. Просто…
Чуб замолчала, не решаясь сознаться даже себе, что как только абстрактное предложенье похитить семью обросло реальной конкретикой
– Непременно повыбегает. 337 солдат и 7 офицеров, – и не подумала утешать ее ведьма. – Но ты их остановишь.
– Понятно, – вздохнула Даша. – Можно, конечно, взять с собой бомбы, – неуверенно предложила она
Ведьма не солгала – лишь забыла уточнить, что для этого пилотессе придется разом убить более трехсот человек. Да не врагов, а своих земляков…
– Именно этот блистательный план мы и предоставим императрице. – подмигнула Акнир. – В комплекте с твоим прославленным именем он ее убедит.
– А на деле?
– Забудь. Лишь слепые убивают без надобности! – девчонка заговорщицки вытащила из саквояжа нечто округлое, упрятанное в тряпичный узелок, перевязанный сверху веревочкой. – Знаешь, что это?
– Знакомый запах, – Даша принюхалась. – Мать моя! – вскричала она, повстречав давнюю подругу. – Присуха! Приворотное зелье! Рассыпчатое.
– Знаешь его? – неподдельно поразилась Акнир.
– Ногти с правой руки, – продемонстрировала знания Даша, – иголки сосны, лепестки роз, еще что-то… Варить три часа, отжать, посыпать черным перцем, добавить бумажку с именем присушиваемого… Я такое делала!
– Да? И сработало? – недоверчиво уточнила ведьма.
– А то! Еле жива осталась, – похвасталась Даша.
– Ты растешь в моих глазах! – веда взглянула на Чуб с явным уважением.
– А еще, – добавила та, – я одного парня к Маше приворожила. Так он от огромной любви аж под колеса машины спасать ее бросился. А в машине той Катя сидела. Она его и переехала. Но он так сильно полюбил, что и после смерти за Машкой ходил. И между прочим, редкий красавчик был, даже фамилия у него была Красавицкий.
– И ты еще спрашиваешь, кого вы с Катей убили, – пожала плечами юная ведьма. – Спорю, когда он скончался, ты и не смогла войти в церковь.
– Но это ж не считается!..
– Ты сварила зелье, он умер – чего тут считать? – Акнир и не думала ее упрекать: – У тебя явный любовный талант. Превосходно! Нам таких вот гранат с Присухой нужно не меньше трех сотен наделать. Я и не надеялась, что мне кто-то поможет. Да и практика очень важна. Какой у сухой Присухи был радиус действия?
– Метров двести, а то и больше, – припомнила Чуб.
– То, что надо! – обрадованно кивнула девчонка. – Присня начинает действовать ровно через 13 секунд. Еще тринадцать нужно, чтобы человеческий мозг успел осознать изменения. Это для тех, кто имеет привычку пользоваться мозгами. Армия к таковым не относится, они привыкли подчиняться…
– Какая армия? Я не поняла, кого к кому мы привораживать будем? – остановила ведьму напарница.
– Царскую охрану к царю! – огласила Акнир. – Николаю ІІ.
– Нет, – снова скуксилась летчица. – Это гнилая идея. Если в Николая ІІ одновременно влюбятся триста солдат, они просто растерзают его или изнасилуют… Да и что мы будем писать на бумажке? Имена охранников?
– Вряд ли найдется историк, способный раскопать имена трехсот неизвестных солдат. Но я ж как-никак чароплетка, – усмехнулась ведьма. – Я переплела чары: достаточно сварить вместе с прочими ингредиентами его личную вещь, и Николая полюбят все, причем, как царя! Как помазанника божьего! Есть у меня подходящая штучка. – Ведьмин сак предъявил массивный нательный крест на тонкой цепочке. – Крест Распутина. Принадлежал Николаю ІІ. Мама купила!
– А если фуфло? – насторожилась Даша. – Продали как царский крест. Так часто разводят.
– Мою маму?! – брови Акнир взметнулись. – Чтоб все в нашей жизни было таким же истинным, как этот крест. Она ж Киевица!
– Понятно…
Чуб вновь почесала нос, прислушиваясь к дозревающему решенью. За шесть проведенных в Прошлом лет Даша отвыкла сомневаться, привыкла к победам и даже не сразу узнала это скребущееся где-то внутри чувство неполной уверенности.
Но, как положено в сказке, ударившись оземь вместе с Ильей, ведьма перевоплотилась. Пришлось.
– Короче, – нехотя проскрипела она. – Если ты летишь со мной… ты должна знать. Илья меня не любит. Мы можем разбиться еще до похищения. Мне все равно. Будет больно – пройдет. Но ты не Киевица. Возьми. – Чуб расстегнула ворот рубахи, сняла с шеи цепь в виде змеи. – Уроборос. Он защищает даже от смерти.
Взгляд Акнир изменился.
– Благодарю, – тихо сказала она. – Благодарю за то, что ты веришь мне. Но мне хватит метлы. А кроме того, – рассмеялась ведьма, – мама верила в Трех! Ты не можешь не справиться.
– Почему?
– Потому, что на всем белом свете сделать это сейчас можешь одна только ты. Ни один военлет на такое не пойдет. Либо ты, либо никто… Понимаешь? Не грусти… Скоро Третья принесет нам добрую весть!
– Откуда ты знаешь?
– Ты мне сказала, – улыбнулась Акнир. – Как иначе 13-го царица придет ко мне в гости? А это еще что за гость, нежданный, незваный? – пропела она.
Чуб оглянулась: в дверном проеме исчезла светловолосая голова в гимназической фуражке.
– Санька? – признала фуражку она. – Чего подслушиваешь? Это Саня – дружбан мой. Каждый день прибегает. Смешной ребенок.
– Я – не ребенок! – оскорбленный гимназист появился из-за двери и недружелюбно нахмурился на незнакомую девчонку. – И ничего я не подслушиваю… Гляжу, «Муромец» ваш, дверца открыта, вот и заглянул узнать, тут вы али где. А то, что царица к вам в гости захаживает, – добавил он значимо, – я и сам знаю. И во-още, – протяжно выпятил Саня прилипшее к его языку Дашино фирменное словцо, однозначно свидетельствующее об установлении меж ними короткой дружбы, – я не просто так пришел, а по делу!
– Ну говори, что за дело, – расслабилась Чуб.
– У вашего дома филер поставлен, – горделиво оповестил гимназист. – Уже не первый раз появляется.
– С чего ты взял, что он филер? – хмыкнула летчица.
– А кто же еще? – Саня дернул плечом, обиженный ее недоверием. – Был бы гостем – в дом бы зашел. Или в дверь постучал. А этот приходит, сторожится, оглядывается. По всему видно, вынюхивает.
– Так это мужчина? – Акнир встала, и в ее быстром движении Даша угадала испуг.
– Ясное дело, не баба, – свысока сказал гимназист.
– Молодой, старый?
Поделиться книгой: