Тель-Авивские тайны

Они спустились по ступеням примерно на глубину одного этажа и увидели перед собой высокую стрельчатую арку, освещенную дымным факелом. В глубине арки начиналась крутая винтовая лестница, которая была бы совсем темной, если бы не множество свечей, горящих в высоких узорчатых канделябрах, расположенных в узких оконных амбразурах. При восхождении им пришлось обернуться вокруг своей оси такое несчетное количество раз, что Габи совершенно потеряла ориентацию и в пространстве, и во времени.

На каждой площадке Мики останавливался, чтобы перевести дыхание и выяснить попутно подробности артистической карьеры Габи. В точности выполняя указания Инны, она отчаянно ему врала, расписывая свои несуществующие успехи в роли солистки подпольного русского ночного клуба.

«Он все равно ничего уже не успеет проверить, — заранее утешила ее мудрая Инна. — Да ему так даже легче: грех лжи ляжет не на него, а на тебя».

Восхождение тянулось нестерпимо долго. Когда сердце Габи уже вплотную подкатило к горлу, лестница, наконец, вывела их на круглую площадку, ограниченную каменной стеной с тремя глубокими оконными амбразурами. Мики остановился и, с трудом переводя дух, дал шоферу знак прислонить арфу к стене:

«Ну вот, дошли, слава Богу! Давайте вместе подумаем, где вам получше устроиться с этой бандурой».

«Это и есть свадебный зал?» — не поверила Инна.

Площадка была совсем невелика — метров пяти в диаметре, не больше. В самой большой амбразуре, напоминающей окно-фонарь, разместился богато накрытый стол, сверкающий хрусталем и серебром. В свете витых свечей, ступенчато укрепленных в канделябрах старинной работы, переливались всеми цветами радуги напитки в граненных графинах. К столу был приставлен полукруглый диван, обтянутый красной кожей, других сидений в поле зрения не было видно. Мики подвел их к амбразуре поменьше, оттороченной понизу широкой каменной скамьей.

«Я думаю, Инну с арфой лучше всего усадить в оконной нише, на этой скамье. Я застелил ее толстым одеялом, чтобы не было холодно. А Габи будет стоять вот тут, рядом».

«А где же будут сидеть гости?» — Инна все еще пыталась постигнуть происходящее.

Мики явно чувствовал себя неловко: «Оказывается, никаких гостей не будет. Я же говорил, это будет очень интимная церемония. — Тут он заторопился. — Не тратьте время зря, вам еще нужно проверить здешнюю акустику до приезда новобрачных».

Однако проверить акустику не удалось. Пока Инна распаковывала арфу, Габи увидела сверху, как к раскопкам подъехал роскошный белый «Мерседес», из которого вышли двое, оба в белом, — жених в костюме, невеста в длинном платье и в маленькой шляпке с вуалью — и, держась за руки, стали спускаться по ступеням ко входу в башню. Глядя на их макушки, трудно было определить, какого они роста, но Габи показалось, что невеста намного выше жениха.

«Начинайте, как только они войдут! — скомандовал Мики и притаился у двери. — А я тут же выскользну и ровно через три часа пришлю за вами машину».

И точно — едва лишь открылся путь, он вслед за шофером кубарем скатился по лестнице, так что, не успели новобрачные войти, его и след простыл.

Но его отсутствие и никого не огорчило, — не успели новобрачные войти в крошечный свадебный зал, как Габи с Инной грянули: «Надежды маленький оркестрик под управлением любви», имея в виду одновременно и себя, и новобрачных. Конечно, эту песенку Окуджавы русским романсом можно было назвать лишь с некоторой натяжкой, но кого это здесь заботило? Тем более, что под низким сводом башни даже дуэт голоса и арфы мог создать вполне сносный эффект свадебного марша.

Выбор репертуара оказался делом непростым — русских романсов на три часа им набрать не удалось даже вперемешку с цыганскими. И тогда Габи предложила смелый ход конем — разбавить классический романс современным городским. Инна поначалу и слышать не хотела о таком вопиющем нарушении хорошего вкуса, но в конце концов смирилась с неизбежным. Тут-то и выплыл Окуджава, выше головы обеспечив их на недостающие полтора часа.

В ритме маленького оркестра надежды новобрачные прошествовали к столу, благо шествовать им пришлось всего несколько шагов. Они почти протанцевали эти шаги, нежно сплетясь руками, хоть была в их слиянии какая-то странность, — наверно, оттого, что не невеста прижмалась щекой к плечу жениха, а, наоборот, он приникал к ее плечу, едва достигая макушкой ей до уха. Шаг у невесты был легкий, летящий, ноги длинные с очень большими ступнями, ее белые остроносые туфли — не меньше сорок второго размера — на высоченных каблуках звонко цокали в такт музыке по каменной кладке пола: «под управ — цок! цок! — лением — цок! цок! — любви — цок! цок!».

Пока Габи под аккомпанемент арфы исполняла «Ты говорил мне, будь ты моею », влюбленная пара уселась на диван — жених лицом к музыкантам, невеста к ним в профиль — и подняла бокалы.

Неважно, что ударные слова «Но не любил он, нет, не любил он, нет, не любил, нет, не любил меня!» не вполне соответствовали ситуации, все равно ведь заказчики по-русски не понимали. Зато эмоциональный напор мелодии звучал как раз так, как нужно, — в результате новобрачные поспешно отставили бокалы, так к ним и не прикоснувшись, и жадно присосались друг к другу.

Поцелуй длился целую вечность.

Один из граненных графинов рухнул на пол и со звоном раскололся, белая шляпка соскользнула с головы невесты и была беспощадно растоптана ее каблуками-шпильками, но новобрачные не обратили на это внимания. Пытаясь унять их пыл, Габи плавно перешла к новому романсу: «Уймитесь волнения страсти!», но они не вняли ее призыву и, не прекращая поцелуя, повалились на диван.

Стараяь не смотреть на них, Габи почти выкрикнула: «Я плачу, я стражду, не выплакать горя в слезах!», и умолкла — тут ей полагался перерыв, чтобы наладить дыхание. Немедленно вступила Инна со своим сольным номером, и Габи на пару минут прикрыла глаза. Когда она их открыла, ничего шокирующего она не обнаружила: влюбленные уже разлепились — жених в изнеможении полулежал на диване, а невеста, возвышаясь над ним в весь свой внушительный рост, грациозно протягивала ему бокал с вином.

Он взял бокал и очень театрально поцеловал ей руку, сперва ладонь, потом запястье. «Неужто для нас старается?» — восхитилась Габи, в низкой октаве вступая в бурные волны «Златых гор». Она чуть было не пустилась в пляс в сопровождении куплета «Умчались мы в страну чужую!», но развернуться ей было негде — невеста сама закружилась по крошечному пятачку между столом и арфой. Ее белая кружевная юбка колоколом взметнулась над полом, открывая узкие щиколотки и сильные голенастые икры.

Не прекращая кружения, невеста отстегнула сверкающую дорогим шитьем пелеринку и швырнула ее через стол жениху, он подхватил ее на лету и прижал к губам. Тут романс закончился хрустальными переливами арфы, и Габи умолкла. Невеста замерла почти в полете, Инна шепнула: «Давай на бис!», и, не дожидаясь согласия Габи, призывно пробежала пальцами по струнам. Растерянная Габи включилась не сразу, а лишь во втором пассаже: «Все отдал бы я за ласки взоры, чтоб ты владела мной одна!»

А невеста уже отстегивала сверкающий корсаж, открывая ажурное плетение кружев нижней сорочки. Когда корсаж перелетел через стол вслед за пелеринкой, Габи поняла, что им предстоит стать зрителями полного стриптиза. «Вот почему им понадобился женский дуэт! — догадалась она. — Чтобы никто из музыкантов не позарился на прекрасную невесту!»

Невеста и впрямь была прекрасна — каждый сорванный ею с себя элемент одежды открывал для обозрения все новые и новые прелести. Правда, грудь ее, едва прикрытая атласными чашечками бюстгальтера, показалась Габи слишком субтильной, но так, наверно, сегодня и должна была выглядеть грудь современной красотки, — ни грамма лишнего, не то, что у них с Инной.

Красотка несомненно заслуживала восхищения, и Габи спела жениху «Я помню чудное мгновенье», сожалея, что он не понимает ни слова из спетого. Но ему, похоже, не нужны были слова — он пожирал глазами свою избранницу, каждым взмахом ресниц подтверждая тезис о гении дивной красоты. Тут наступил момент передышки для Инны, переливы арфы умолкли, и Габи, набрав в легкие побольше воздуха, грянула одна во всю мощь своего чуть охрипшего голоса: «Дорогой длинною и ночью лунною!».

Под звуки тройки с бубенцами экзотический танец невесты ускорился, — она, томно извиваясь, завела руки за спину и сбросила на пол бюстгальтер. Никаких грудей под ним не оказалось — там, где должны были быть груди, темнели плоские коричневые соски, вокруг которых курчавились негустые завитки волос. «Уж не парень ли это?» — шевельнулось в душе Габи подозрение, и в такт ему за спиной негромко ахнула Инна. А невеста уже расстегивала крючки на юбке.

Юбка белой пеной упала к ее ногам, открывая белые кружевные трусики на стройных — не слишком ли стройных для девушки? — бедрах и тоненький золотой пояс с подтяжками, державшими пристегнутые чуть повыше колен прозрачные чулки. Гибкими вращательными движениями бедер и рук невеста начала медленно-медленно спускать вниз трусики. Теперь сомнений уже не оставалось, и Габи нерешительно смолкла — как быть дальше?

«Продолжай петь», — сердито зашипела Инна и, на миг оторвав руку от струн, больно ущипнула Габи в заднюю мякоть. Что оставалось делать? Только продолжать петь.

Габи исхитрилась повернуться боком к новобрачным, но все равно краем глаза заметила, как невеста отодвинула стол и вернулась на диван в объятия жениха.

Чтобы не смотреть, как она — или, вернее, он — медленно, под щемящие всхлипы арфы снимает с него сначала пиджак, потом галстук, потом рубашку, а за нею и все остальное, Габи плотно смежила веки, остро сочувствуя Инне, лишенной возможности отвернуться или закрыть глаза.

Как ни странно, но петь с закрытыми глазами было мучительно, и в перерыве она попросила:

«Давай уедем домой».

Не прекращая игры, Инна прошипела:

«А арфу бросим, да?»

Разумеется, это было исключено, и Габи смирилась — только ради арфы. Когда прошла целая вечность и красавец Мики возник, наконец, в арке лестничного пролета, Габи бросилась к нему, как к родному, и повисла у него на шее:

«Увези нас отсюда поскорей!»

«Что с ней?» — притворно удивился Мики, стараясь не смотреть на хитросплетение смуглых обнаженных тел, выгодно оттененных красной кожей дивана. Инна не удостоила его ни словом, ни кивком — она молча поднялась со скамьи и начала спускаться по лестнице, оттеснив плечом застрявшего на последней ступеньке шофера. Габи припустила вслед за ней, прислушиваясь по пути к ворчанию шофера, помогающему Мики тащить вниз тяжеленную арфу:

«Нет, не могу я понять этих гомиков! Ну чем им наши бабы плохи?»

«Но войти туда ты все же мог бы. Или ты боялся, что они на тебя набросятся?»

«Я боялся, что меня стошнит — мне на них смотреть противно».

«А что меня стошнит, вы не боялись? — заорала Инна, как только забралась на заднее сиденье, и вцепилась в кудрявые волосы Мики, пристегивающего ремень. — Негодяй, сутенер несчастный, за что ты втравил меня в эту мерзость?»

«За деньги, дорогая, за деньги, за что же еще?» — умиротворяюще бормотал Мики, пытаясь высвободить свои ухоженные локоны из сильных, как клещи, пальцев Инны. Но это ему никак не удавалось — недаром ее пальцы были натренированы на тугих струнах арфы. Инна колотила затылок Мики о кресло переднего сиденья и рыдала:

«Так меня унизить! Так унизить! Я в Москве играла сольные номера на сцене Большого Зала Консерватории. И вот до чего я тут докатилась! Ведь я даже отвернуться не могла, мне все их интимности пришлось просмотреть от начала до конца!»

И отпустив внезапно голову Мики, так что он сразма-ху ударился лбом в боковое стекло, Инна даже на миг не замедляясь на передышку, объявила жестко и деловито:

«Раз я пострадала за деньги, я хочу получить их немедленно! И Габи тоже!».

«Но, Инна, ты же знаешь наш уговор. Вы обе получите деньги в течение двух недель».

«Ты отдашь их нам сегодня и сейчас! Иначе я расторгаю наш контракт! Любой суд будет на моей стороне, если я расскажу им подробности сегодняшней ночи!».

«Ладно, я привезу деньги завтра — у меня ведь их нет с собой».

«Ничего, мы можем по дороге заехать к тебе. — Инна ласково почесала Мики за ухом. — Ведь заказчик уже заплатил тебе, правда?».

Когда они, уже с деньгами, подъезжали к Инниному дому, она вдруг зарыдала снова:

«Ну как я после всего этого смогу посмотреть в чистые глаза Светки своими оскверненными глазами?»

«Успокойся, — утешил ее присмиревший Мики, вытаскивая арфу через заднюю дверь пикапа. — Пока твоя дочь вернется из летнего лагеря, твои глаза станут такими же чистыми, как у нее».

Как он ошибся! Как ошибся!

Габи вошла в подъезд первая и нажала на кнопку выключателя, но свет там, как обычно, не зажегся. В темноте она наступила на что-то мягкое, похожее на кошку, и отшатнулась. Мягкое собралось в комок, для кошки слишком большой, и с воплем бросилось на Габи, царапая ей лицо острыми коготками. Габи, с трудом удерживаясь на ногах, отодрала от себя коготки, попятилась и вывалилась обратно на улицу, прямо на подходящую к дверям Инну.

«Светка, — взвизгнула Инна, — Ты что тут делаешь?».

Маленькое тельце в шортах и короткой маечке оттолкнулось от Габи твердыми сандалиями и с громким плачем приземлилось на плече у Инны.

«Мама, где ты была? — рыдала Светка. — Я жду тебя и жду, а тебя все нет и нет!».

Инна опустила Светку на землю и стала трясти ее за плечи:

«Что случилось? Ты что, сбежала из лагеря?».

«Я потащу арфу наверх, а ты можешь торчать тут хоть до утра», — объявил Мики и скрылся в темном чреве подъезда.

Инна не обратила на него никакого внимания, она исступленно пыталась вытрясти из Светки то, что хотела услышать:

«Тебя опять выгнали, да? За что? Что ты там натворила?»

Но из Светки вытряхивались только всхлипы, напоминающие икоту. Маленькая головка ее с пушистой копной

рыжих кудряшек жалобно качалась из стороны в сторону, и Габи ясно представилось, как хрупкая детская шейка сейчас с хрустом надломится в натренированных на тугих струнах руках арфистки. Она решила, что пора вмешаться, и больно лягнула Инну под коленку острым носком концертной туфли: «Хватит орать на всю улицу! Пошли домой, там разберемся!»

Как ни странно, боль сразу привела Инну в чувство, — она так резко отпустила Светкины плечи, что та, как подкошенная, рухнула на тротуар и застыла лицом вниз в стрекозинной позе, раскинув руки и неловко подогнув под себя одну загорелую ногу. Из-под вздернувшегося края коротких шортиков выглядывало бледное полушарие худосочной попки. Увидев эту трогательную попку, Инна запаниковала, она подхватила Светку на руки и помчалась с нею вверх по ступенькам — и откуда только силы взялись? Оттолкнув подвернувшегося под ноги Мики, Габи припустила за ней, то и дело оступаясь на высоченных каблуках чужих туфель, которые против ее воли напялила не нее накануне Инна.

На площадке перед входом в квартиру Инна резко затормозила — дорогу им преграждала арфа, которую Мики, так и не дождавшись, прислонил к двери.

«Ключи в сумочке!» — почти предсмертно выдохнула Инна.

Габи трясущейся рукой отперла дверь и щелкнула выключателем. Когда Инна из последних сил тащила бездыханную Светку к дивану, Габи на миг показалось, что девочка подглядывает за матерью хитрым глазом сквозь неплотно смеженные ресницы — неужто притворяется?

Ответа на этот коварный вопрос она так и не получила, хотя Светка пришла в себя довольно быстро и, как ни в чем не бывало, уселась с ними за стол пить чай. Убедившись, что можно уже не бояться материнского гнева, она, слизывая капли варенья с пальцев, поведала им историю своего бегства из летнего лагеря на берегу моря:

«Я подружилась с мальчишками из младшей группы, и часто перед сном заходила к ним в спальню поболтать. Так, о том, о сем, ничего особенного. А сегодня они на меня вдруг набросились — всем скопом, понимаешь? Они повалили меня на кровать и начали меня щупать, хватать и лезть грязными лапами мне под майку. Это был такой ужас, я думала, они меня задушат, их было много, они ползали по мне, как муравьи. Я не помню, как я от них вырвалась, — я продиралась сквозь них к выходу, а они бросались мне под ноги, чтобы задержать. Тогда я стала наступать на них, больно их топтать и пинать, и прямо по их спинам выскочила во двор. Сперва я не понимала, куда бегу, так я дрожала, но потом мне стало спокойней и я решила, что ни за что не вернусь обратно».

«А как ты добралась до Тель-Авива?»

«Часть дороги пешком, часть на попутках, а под конец на автобусе. Я сказала шоферу, что у меня нет ни гроша и он может выбросить меня на дорогу, но он будет гореть в аду, если со мной что-нибудь случится. Тогда он позволил мне доехать до Центральной станции. Я помчалась домой, а тут никого и дверь заперта!»

В этом месте Светка заплакала от жалости к себе: «Ну где ты была? Где ты была?»

В ответ Инна заплакала от жалости к себе, потому что рухнула ее мечта хоть пару недель пожить без Светки, от которой сплошные неприятности. На этой счастливой ноте всеобщей взаимной жалости они обнялись, поцеловались и наконец, улеглись спать. А Габи ничего не осталось, кроме как приютиться на старом пятнистом матраце, хранившимся у Инны под кроватью на всякий пожарный случай.

Заснуть никак не удавалось, матрац был кочковатый и слегка попахивал какой-то гнильцой. А стоило чуть забыться, как перед глазами начинал вращаться калейдоскоп фантастических образов прошедшей ночи. Впрочем, ночь еще не прошла и никак не проходила, она тянулась

и тянулась, и остановить этот калейдоскоп нельзя было ничем. С горя Габи принялась решать свои финансовые проблемы — а нельзя ли при помощи полученных от Мики шальных денег устроить свою жизнь без изучения правил наведения чистоты на вилле Маргарита?

Но, к сожалению, дебит никак не сходился с кредитом, и бульдо не сходилось с сальдо, а только рифмовалось с бульдогом, не склонным размыкать челюсти до самого смертного часа.

На этой трагической ноте бессонница все же разомкнула челюсти и отпустила Габи, однако мощный телефонный звонок тут же вернул ее к проклятой реальности. Она сунула голову под подушку и решила стоически переждать несмолкающий звон, твердо уверенная, что он адресован не ей. Но переждать его оказалось не просто — если он и замолкал на пару секунд, то только для того, чтобы начаться с начала.

Наконец, из спальни выскочила встрепанная Инна и схватила трубку, из которой в комнату ворвался отчаянный женский визг, не на много децибеллов ниже телефонного перезвона. Инна слушала молча, время от времени выдавливая из себя ивритское «да». Глянув на часы, Габи убедилась, что нет еще и семи утра, — значит, звонок был по поводу Светки.

«Да, да, да», — монотонно кивала в трубку Инна, с каждым повтором уменьшая шансы Габи на возвращение в сладкие объятия Морфея. В конце концов, она вскочила и принялась лихорадочно одеваться. С нее на сегодня хватит — к черту Светкины проблемы, к черту Иннино гостеприимство, только бы поскорей удрать отсюда в пустую Зойкину квартиру и провалиться в долгий-долгий беспамятный сон.

Свободной от трубки рукой Инна делала ей отчаянные знаки — мол, не уходи, не бросай меня Светке на съедение, но Габи не поддалась подступающей к горлу жалости. Смирившись, Инна прикрыла трубку рукой и прошептала: «Позвони мне», но Габи отрицательно покачала головой. «Напиши куда, я позвоню сама», — взмолилась Инна и Габи набросала номер Зойкиного телефона на бумажной салфетке, обильно орошенной не вполне подсохшими с ночи Светкиными слезами.

В Зойкиной квартире и впрямь было тихо, зато невыносимо жарко, а кондиционер включать было строго-настрого запрещено: бережливый Гриша счета на электричество проверял не менее тщательно, чем телефонные. И тут на Габи снизошло озарение — даже дотошный Гриша не сможет обнаружить, что в его отсутствие несколько часов работал кондиционер, ведь в счетах электрокомпании не появляются строчки с датой включения прибора! Окрыленная этой мыслью она дождалась, пока из кондиционера хлынул в комнату поток холодного воздуха, и побежала отключать телефон, чтобы предотвратить неизбежный Иннин звонок. Обеспечив себе покой и благодать, она со счастливым стоном рухнула в Зойкину супружескую постель.

Разбудил ее пронизывающий до костей холод. Пока она спала, разъярившийся кондиционер откачал из спальни весь накопленный за десять дней запас тепла и солнечного света. «Неужто я целый день проспала?» — вглядываясь в заоконную тьму, не поверила Габи, и сдуру включила телефон. И напрасно — он тут же требовательно зазвонил, истомившись, как видно, многочасовым вынужденным молчанием. Из трубки на Габи выплеснулись Иннины невразумительные рыдания:

«Куда ты делась? Почему ты целую вечность не отвечаешь? Я думала, я с ума сойду, а тебя все нет и нет! Она обвиняет во всем меня! Она говорит, я воспитала настоящую секс-бомбу! Какое извращенное сознание надо иметь, чтобы назвать секс-бомбой мою двенадцатилетнюю задрыгу с костлявыми ключицами! Она якобы этих ребят намеренно дразнила — трогала их за разные места и рассказывала похабные истории! Ты можешь вообразить Светку в роли соблазнительницы?»

Габи на секунду припомнила вихлястую Светкину походочку и ее полуприкрытый глаз, подглядывающий сквозь ресницы за потерявшей голову матерью:

«И еще как могу! Жалко только, что ты не пошла в нее!»

«Ну, знаешь! — обиделась Инна. — И это говоришь ты, ты, с твоими-то замашками!»

Отделаться от Инны было непросто, но в конце концов Габи удалось повесить трубку, чтобы тут же немедленно отключиться — ясно было, что Инна теперь не оставит ее в покое ни ночью, ни днем.

Отключенный телефон помог Габи спокойно скоротать оставшиеся два дня. Отключенный телефон и море. Первый день она провела на пляже, непрерывно удивляясь собственной тупости — как она умудрилась прожить столько лет в Тель-Авиве, пренебрегая этим мощным источником утешения? Провалявшись до заката на горячем песке у самого края бирюзовой пенистой кромки, она забылась настолько, что ни разу не прокрутила в уме кинопленку с Дунским, втаптывающим увядшие розы в мокрый пол их ушедшей в небытие квартиры. А ведь до сих пор память об этой прощальной картине торчала в ее сердце саднящим розовым шипом.

В надежде на продление блаженства она назавтра снова отправилась на пляж. Спускаясь к морю по извилистой дорожке, сбегающей вниз по крутому склону от парадного подъезда отеля «Хилтон», она увидела у подножия холма высокую фигуру в черном, патетически вздымающую руки к небу. Фигура то ли пела, то ли читала проповедь обтекающей ее пестрой толпе купальщиков, ветер подхватывал обрывки слов и уносил в море. Однако музыка ее неразборчивой речи наверняка не была ивритской.

И точно, — подойдя ближе, Габи явно распознала родные интонации, а вслед за ними и слова, в каком-то смысле, тоже родные, во всяком случае, знакомые до боли.

Интонации были страстные, голос женский, пророческий:

«Какая жидовня наглая прет! Вы только поглядите на эти наглые жидовские морды! Но ничего, долго им тут ходить не придется, скоро всем им придет конец».

«Сейчас этой дылде кто-нибудь вмажет!» — злорадно подумала Габи, но жидовские морды равнодушно проходили мимо, не проявляя никакого беспокойства по поводу обещанного им скорого конца. Габи тоже последовала их примеру и пристроилась на расстеленном у самого моря полотенце так далеко от пророчицы, чтобы не видеть ни ее распатланных рыжих косм, ни ее развевающихся черных одежд.

Однако забыть ее не удавалось и вчерашнее душевное спокойствие было нарушено. Опять полезли в голову грустные мысли и ненужные воспоминания, а вслед за ними в душу закрался страх перед будущим. Что ждет ее на вилле Маргарита, которой она вдруг так очаровалась ни с того ни с сего? Откуда взялась эта совершенно незнакомая Тамара, втравившая ее в столь сомнительную аферу? Кто она — баба Яга или добрая фея?

Габи прищурилась и посмотрела на себя со стороны — это было уникальное зрелище: она в фартуке и резиновых перчатках драит шваброй пол белоснежной кухни на вилле Маргарита! В прошлой жизни Габи ненавидела резиновые перчатки и по мере сил уклонялась от необходимости протирать пол шваброй, зато теперь это станет ее ежедневной обязанностью. И главной радостью, потому что других радостей не предвидится. Можно, конечно, попробовать вскружить голову отбывающему в лучший мир элегантному Иоси, но, честно говоря, радости в этом не будет никакой, одни неприятности.

Отчаявшись исправить испорченное вконец настроение, Габи попыталась найти утешение в море, но и море сегодня уже не было таким ласковым, как вчера. Он! бурлило и вскипало у ног мутными беспорядочным! волнами, которые, откатываясь, подхватывали е снизу под щиколотки и тащили в опасную глубин] Стряхнув набрызганный на нее волнами песок, Габ! решительно свернула полотенце и направилась до мой. Если тайком одолженную ей чужую квартир можно было считать домом.

Перебираться к замученной Светкой Инне не хотелось до слез — теперь три дня подряд придется быть арбитром в их затянувшейся игре в «дочки-матери». С самого светкиного рождения комплект Инна-Светка был полон высокого драматизма, а Габи что-то устала от драматических событий. Их накопилось слишком много на такой короткий отрезок времени. Однако больше невозможно было уклоняться от выхода на связь с Инной, пришла пора включить телефон, который заверещал немедленно, словно только того и ждал.

С содроганием поднимая трубку, Габи почти ожидала, что из нее собственной персоной выскочит потерявшая терпение Инна.