Радуга чудес

А за это время умерли родители Эдуарда. Тут, право, ему надо бы жениться, чтоб не оставаться одному в пустых комнатах, но как он мог это сделать, когда у него просто не хватало духу подойти к девушкам… Ведь они явно предпочитали других — высоких, стройных, и не раз заставляли его мучительно переживать свою неказистость. Он был болезненно чувствителен, боялся отказа, насмешек, боялся, что нанесут новые раны его мужской гордости, — и замкнулся в себе…

А между тем ему хотелось любви не меньше других, хотя он никому в этом не признавался. А может быть, даже и больше, потому что у него была нежная душа мечтателя. Он так бы и остался холостяком, если бы не опытная в любви женщина, которая взяла инициативу в собственные руки…

Случилось так, что, возвращаясь со службы домой, он на лестничной площадке столкнулся с Бертой. Она тепло выразила ему дружеское сочувствие по поводу смерти родителей, ласково с ним разговаривала, напомнила о совместных играх в детстве. Увлеченная воспоминаниями, она приблизилась и положила свои ладони ему на плечи. В голову ударил ее аромат — не духов, нет! Он чувствовал аромат молодого женского тела… У него захватило дух, стало трудно дышать, он не мог выдавить из себя ни слова. В эту ночь он очень плохо спал…

Потом они встретились еще, и как-то вечером она постучалась к нему в дверь: ей срочно понадобились какие-то сведения… Он пригласил ее войти срывающимся от волнения голосом.

Подробности той встречи он мне не рассказал, только сообщил, что, когда Берта уходила, между ними уже твердо было решено: они поженятся.

После свадьбы одно время он действительно был счастлив (а, может быть, и она тоже). Он приносил и отдавал ей все до копеечки заработанные деньги, помогал стирать, убирать; и Берта часто находила свои туфли до блеска начищенными. Но потом что-то «нашло» на Берту: она стала охладевать к нему… Иногда, возвратившись со службы, он находил ее пьяной, а на столе остатки закусок и пустые бутылки.

— У тебя кто-нибудь был? — спросил он однажды.

— Да, были! — пьяно закричала она.

— Есть люди, которые ценят меня и удивляются, как я могла выйти за тебя… У-у! Слюнтяй!.. Ненавижу!..

Он замолчал, удалился на кухню и сидел там, пока Берта не легла спать.

Подобное стало повторяться все чаще. Эдуард получал доказательства, что пока он на службе, к жене приходят приятели по той, другой жизни (когда коммерсант возил ее по ресторанам), что жена изменяет ему явно и бесстыдно…

Он все терпел, не возражал ей, ничего не спрашивал: думал — образумится…

Но через какое-то время жена перестала его пускать на супружескую кровать и, как бы издеваясь, клала с собой в постель кота…

Он примостился на диване, по утрам сам готовил себе кофе, пока Берта спала, тихо уходил на службу и думал, думал…

И надумал — оформился матросом на пароход дальнего плавания и исчез из города.

Жена столь решительного поступка от него никак не ожидала и поначалу даже была удивлена его «выходкой», но все же об исчезновении мужа сообщила посетившим ее приятелям со смехом. Приятели почему-то не особенно обрадовались этой вести, а когда она по истечении месяца намекнула, что ей нечем платить за квартиру, они, правда, тут же собрали требуемую сумму, но после этого ни разу больше не приходили…

Начались поиски работы — ее не было, или же это была такая работа, к которой совершенно не лежала душа. Набегавшись по различным учреждениям, она, усталая, возвращалась домой. Матери уже не было: ее похоронили еще раньше, в то беззаботное время, когда Эдуард каждое утро целовал свою обожаемую Берту, уходя на службу. А теперь жизнь неслась мимо нее, и она оказалась в ней лишней.

Как ни долго было плавание, пароход с Эдуардом на борту снова вернулся в Рижский порт. Возвращение в родной город сильно взволновало его, что было вполне естественно: раньше никогда не приходилось надолго покидать родные места. На пристани толпился радостный, суетящийся народ, пришедший встречать возвратившихся моряков. Жены пришли встречать мужей — улыбки, объятия, поцелуи, кое-где цветы…

И тут Эдуард остро ощутил, что он одинок; что никому нет дела до того, приехал он или нет… Мог бы и не приехать, и никто бы этого не заметил — он никому не нужен…

Затемнилась при этой мысли вся радость возвращения. Хмуро прошел, не глядя ни на кого, через толпу на пристани и двинулся дальше… Куда? Сначала он сам этого не знал, но потом стал отдавать себе отчет, что его неотвратимо тянет взглянуть на покинутый дом, и он идет туда, где провел детство и где ему преподнесли отраву, которую он принял за любовь.

Но, странно! Он вдруг поймал себя на мысли, что у него нет злобы к Берте за обман, потому что этот обман был невыразимо сладок, пока не открылся, и что если бы Берта не сбила его с той уныло-однообразной тропинки, по которой он шел до памятной встречи с нею, то не было бы мук, но не было бы и радости… А что в конце концов лучше: жить, как серый камень, или же превратиться в натянутую струну, из которой смычки Скорби и Ликования поочередно извлекают свои мелодии!..

Путь от пристани до дому был неблизкий: он пересаживался с трамвая на трамвай, благо, знал все маршруты, как свои пять пальцев, но не мог составить никакого плана действий. «Э-э, там видно будет!» — решил он наконец.

Уже зажглись вечерние огни, когда он очутился перед огромными дубовыми воротами с калиткой, ведущей во двор его дома. Во дворе, кроме ребятишек, никого не было. Он прошмыгнул к ближайшему дереву, стал за ним и начал наблюдать за окнами своей квартиры — света не было. Наверное, Берта еще не вернулась, а может, она переехала к кому-нибудь из тех, с которыми… Может быть, там теперь другие жильцы?..

Последнее предположение ему явно не понравилось. Ключ от квартиры был в кармане. Он решил выяснить, ведь в конце концов там остались его вещи, которые могли понадобиться…

Он удивлялся, пока поднимался по лестнице, отчего так страшно колотится сердце: неужели для него что-нибудь да значит женщина, которая так подло с ним поступила?..

Ключ щелкнул в дверях — он вступил в полную темноту передней. Когда рука в привычном месте нащупала выключатель и вспыхнул свет, он увидел перед собой Берту. Она стояла в дверях комнаты и была даже принаряженной. Очень спокойным голосом она произнесла:

— Я ждала тебя гораздо раньше: в пароходстве сказали, что прибытие ожидается к обеду.

Затем быстро подбежала, охватила его шею руками и зашептала:

— Я была дура!.. Я была так одинока… Бей меня, если хочешь!..

Мог ли он ее бить? Мог ли он ей в чем-либо отказать? Эта женщина когда-то властно взяла его, и, если бы не взяла, он, может быть, никогда и не отведал бы дурманящего напитка любви, который могут сварить небо и земля только вместе, но никогда — порознь.

У Берты даже стол оказался празднично накрытым. Садясь за него, Эдуард взглянул на диван, где обычно должен спать кот, но его там не было. Поймав его взгляд, Берта коротко бросила: «Потерялся».

Старые, с детства знакомые предметы снова окружали его; стало необычайно уютно… Где-то на задворках сознания хитрая старушонка с ехидно поджатыми губами — житейская мудрость — зашамкала:

— Не выдержит она жизни с тобою: ты скучный — сорвется…

— Уйди! — вырвалось у него, — хоть день, да мой!..

— Ты что-то сказал? — уставилась на него Берта.

— Нет, ничего! — ответил он и, медленно привлекая ее к себе, обнял…

* * *

В том, что мы рассказали о жизни маленького человека, нет ничего непонятного, таинственного, потустороннего или страшного. Тем не менее, последнее в нем участвовало, и все, рассказанное нами до сих пор, только фон, на котором разыгралось странное событие. Рассказала об этом Берта.

После неудачных поисков заработка она впала в очень подавленное состояние. На ней буквально сказалась старинная поговорка: «Что имеем — не храним, потерявши — плачем». Она осознала, что Эдуард положил к ее ногам всю жизнь целиком, без остатка… И тем, другим, она была нужна лишь как временная игрушка… Появилось желание, чтобы Эдуард вернулся, но мог ли он с ней помириться?

Во время тяжелых раздумий одна из подруг посоветовала сходить к древнему старику, который достоверно предсказывал будущее, и сама вызвалась проводить к нему, так как ей тоже хотелось кое-что узнать.

Повела она ее куда-то на окраину Риги, где теснились друг возле друга маленькие домики. Тут их и принял одинокий старик-ведун. В домике была всего одна комната, так что посетители, если их было несколько, могли слышать, что говорил старик каждому из них. Подруга уступила Берте первую очередь, и старик в точности предсказал ей возвращение Эдуарда и что они помирятся, указал сроки. Затем перед стариком села подруга. После того как ведун изложил ей все, что она хотела узнать, он сказал:

— Я стар, очень стар, даже старше, чем люди думают, и мне пора умирать. Но я должен кому-либо передать свое искусство с тем, чтобы тот в свою очередь передал его другому, когда придет его час. В тебе я вижу способности к нашему делу, прими от меня мое знание, и ты проживешь жизнь в богатстве, без забот — денег у тебя будет достаточно, а если кого полюбишь — не устоит он против твоих чар. Решай, доченька, упустишь случай — пожалеешь!

С затаенным дыханием подруга выслушала речь старика, и какая-то борьба началась в ней. С одной стороны, это было очень хорошо: она мечтала о такой беззаботной жизни, а с другой — чудилось что-то неладное… Прошла минута, другая — старик ждал ответа. Она уже было решила согласиться, когда у нее непроизвольно вырвался вопрос:

— А что будет, если я, когда настанет мой смертный час, не найду человека, согласного принять от меня знание?

По сморщенному, как маска старости, лицу предсказателя проползла гримаса ужаса.

— Тогда, — сказал он с дрожью в голосе, — придут черти и по кусочкам отщиплют у тебя мясо с костей.

— Не надо мне твоего искусства! — воскликнула девушка, и обе подружки поспешно ушли.

Две недели спустя они прочли в газете о загадочном убийстве. Был убит одинокий старик, живший на окраине Риги в собственном домике. Соседи, заметив, что старик долгое время не открывает ни дверей, ни ставень своего жилья, дали знать в милицию. Когда на стук милиционера никто не отозвался, взломали дверь. То, что они увидели, леденило душу: от старика остались на полу одни лишь кости… Мясо было отделено от костей кусочками, которые тут же валялись на полу. Но самым загадочным и неразрешимым в этой истории оставался вопрос — каким образом убийца мог проникнуть в дом, если дверь и ставни были изнутри заперты на засовы и были целы и невредимы?

Привидение

По поручению редакции я должен был посетить старую одинокую женщину. Раздобыл адрес и пошел. Ее квартира на третьем этаже. Поднимаюсь. На втором этаже вижу: навстречу мне идет дама, вся в черном, лицо под черной вуалеткой. Ну я, конечно, посторонился, пропустил ее и стал было подниматься выше. Но что-то заставило меня тут же обернуться и — дамы нет, исчезла… Сойти вниз она бы еще не успела, даже до первого этажа. Все же я бросился вниз. Нет. И зайти на второй этаж, в какую-либо квартиру она тоже не могла — услышал бы, как открывалась дверь.

Удивился я такому быстрому исчезновению, стал подниматься наверх, стучу в дверь — на каждом этаже только по одной квартире. Спрашиваю нужную мне женщину. А мне отвечают: сегодня умерла! Хозяйке одной из квартир, открывшей мне дверь, я рассказал, что встретил на лестнице какую-то даму и описал ее наряд. Та удивилась: «Покойная, — говорит, — ходила именно в таком костюме». Ушел я в полной растерянности.

* * *

Приведенному случаю можно дать довольно простое объяснение: умершая, как подавляющее большинство людей, не была осведомлена (или была недостаточно осведомлена) о жизни человеческой души после смерти в условиях существования в Тонком (астральном) мире. Подобно многим умершим, она сразу после смерти не поняла, что с нею произошло, и по-прежнему считала себя живой в физическом значении этого слова и поэтому продолжала вести себя, как таковая. Она надело свое обычное черное платье, не сознавая, что это не ее прежнее платье, о мыслеобраз, неосознанно ею тут же созданный, ибо в Тонком мире мысли творят реальные для того мира предметы.

Вместо доступной душе возможности переноситься по воздуху в другие сферы она, как обычно, решила выйти и спуститься по лестнице, где и встретилась с рассказчиком. Последний, надо полагать, обладал в небольшой степени ясновидением, чему могли способствовать удачно сложившиеся атмосферные условия, благоприятные для частичной материализации. Во всем этом случае не было ни «предзнаменования», ни особого «явления»; это был только небольшой всплеск волны огромного океана окружающей нас незримой жизни.

Из письма друга[20]

«Я гуляла с собаками в лесу, что невдалеке от нашего дома. Было солнечное утро, время — половина десятого. По аллейкам спешили запоздалые студенты, и собаки кувыркались в шуршащих листьях у моих ног. Вдруг я услыхала донесшийся издалека детский крик: «Мама! Мама! Мама!» Кричал ребенок, кричал не «ма-а-а-а-ма» призывно, а так, словно хотел успеть остановить человека перед обрывом или ямой. Отчаяние в голосе и «скорей, скорей» слышалось в этом крике. Я сняла даже платок, чтобы открыть уши и слышать яснее. И голос доносился с той стороны, где я испытала тяжелую минуту недели две тому назад.

Я тогда также гуляла с собаками и со мной был мальчик-сосед, тоже с собакой, — она отбежала от нас и вдруг призывно залаяла. Мои собаки помчались к ней, подошли и мы с мальчиком. Из земли, вернее, из кучи гнилого мяса в земле торчала трубчатая кость, по величине такая же, как человеческая предплечевая. Мальчику сделалось дурно да и мне стало не по себе при виде этой гнили. Но когда мы отошли, мальчик сказал: «Это кость ребенка». Тогда и мне дурно сделалось. Мои собаки обычно хватают всякую падаль, а эту кость не взяли, даже попятились от нее. Я, конечно, позвонила в милицию, так как были слухи, что не так давно пропала одна девочка. Ее так и не нашли.

И вот, когда я услышала призывный детский голос, я, каюсь, не нашла в себе храбрости пойти на голос, да и он уже прекратился. Крик-то мне послышался с той стороны, где мы нашли кость. Но о ней я в то утро и не подумала, только позднее все вспомнила и сопоставила…»

* * *

Кто бы что ни делал или ни говорил — все запечатлевается в пространстве, становится достоянием хранилища Беспредельности. Неизгладимы эти письмена; они — единственная беспристрастная история всего сущего. Иногда эту историю называют памятью Логоса. У человека нет своего склада памяти в мозгу, куда могли бы отложиться события его жизни, — память человеческая есть только человеческая способность читать историю своей собственной жизни по ее отпечаткам в пространстве, то есть пользоваться памятью Логоса. Обычный, среднего развития человек может прочитать в этой памяти лишь то, что сам туда сложил: но при значительной, более высокой степени сознания ему становятся доступны и остальные записи, другими словами — ему открывается историческое и доисторическое прошлое; он видит древние походы и битвы, возникновение и падение царств и самого себя в различнейших ролях, какие он играл в великой, продолжающей и ныне развертываться драме ЖИЗНИ.

На этом основана психометрия — способность, например, взяв в руки вещь незнакомого человека (некоторые прикладывают ее ко лбу или к солнечному сплетению), вызвать перед мысленным взором образ ее владельца, описать его наружность, а иногда даже назвать его имя. В моей памяти таким психометром в г. Шанхае был доктор Букбиндер, который иногда выступал с публичными сеансами такого рода. Психометрическая способность не относится к чрезвычайно редко встречающимся. По исследованиям профессора Дрейпера, из каждых четырех человек один, хотя бы в небольшой степени, обладает этой способностью. Сильным психометром была жена профессора Дрейпера, и он часто пользовался ее способностью в своих исторических исследованиях.

Сильные, отпечатавшиеся в пространстве чувства при благоприятных условиях могут иногда проявляться, то есть стать доступными физическому восприятию. Так, например, на давно затихших, травою поросших полях сражений люди иногда слышат конское ржание, стоны и крики сражающихся.

Смертельный испуг девочки, оказавшейся в руках мерзкого двуного человеческого отброса, конечно, со страшной силой запечатлелся в Пространстве и в описанное утро вызвал реакцию чуткого слуха, причем, как это часто бывает, слышавшая могла быть обладательницей небольшой степени яснослышания, которое при удачных космических токах иногда сильно проявляется. Утверждаю это но основании моего персонального опыта.

В одно летнее утро, идя по улице г. Балхаша, я остановил трех подряд повстречавшихся мне женщин, задавая им один и тот же вопрос: не слышат ли они в донный момент колокольного звона?

Все трое ответили отрицательно, несмотря на то, что я слышал его громко и отчетливо.

Психометрические способности доктора Букбиндера

Его уже нет. Те, кто помнят его, рассказывают, что он иногда давал публичные сеансы. В помещении, назначенном для сеанса, ставили стол, на который желающие посетители могли класть какую угодно им принадлежащую вещь, но при одном непременном условии: это должен быть предмет, более или менее длительное время соприкасавшийся со своим владельцем, скажем, носовой платок, часы, расческа, головной убор и т. п., короче говоря, вещь, в достаточной степени насыщенная магнетизмом своего носителя. Вещи клали в отсутствии доктора. Посетители рассаживались, потом появлялся доктор Букбиндер.

Он подходил к столу и брал в руки первую попавшуюся ему вещь. По его лицу было видно, что он делает какое-то усилие, и после этого он безошибочно называл имя владельца вещи (хотя до этого не знал его) и добавлял при этом кое-какие подробности, касающиеся его наружности и образа жизни. Интересно было то, что при этом он иногда заглядывал как в прошлое, так и в будущее клиента. Так, например, однажды, назвав имя владельца вещи, он указал, что у того имеется без вести пропавший на войне брат, которого он напрасно считает умершим и что пройдет немного времени и от брата придет письмо; он даже назвал дату получения письма. Впоследствии все сказанное оказалось правильным.

Мое отдаленное соприкосновение со способностью доктора Букбиндера произошло при следующих обстоятельствах.

Мы жили в Маньчжурии, в г. Харбине, когда моей жене понадобилось поехать в Шанхай. Путешествие по железной дороге и морем на расстояние полторы тысячи километров туда и обратно и пребывание в Шанхае должны были занять недели две, поэтому для ведения хозяйства в нашем доме была приглашена соседка. Спустя неделю после отъезда жены я, вернувшись с работы часов в 5 пополудни, застал своего сына в очень тяжелом состоянии: он лежал на постели с температурой около 41 градуса. Оказалось — он «перекупался» на Сингарийском пляже: подолгу загорал и опять бросался в воду… Вместе с приглашенной соседкой мы целый вечер хлопотали около больного, давали жаропонижающие средства и т. п. Наши усилия, как говорят, «увенчались успехом», температура спала, больной уснул.

Спустя еще одну неделю мы получили от жены телеграмму о приезде, и я пошел на вокзал встречать. Чуть ли не первыми словами жены был вопрос, что случилось с нашим сыном такого-то числа (день его заболевания). Я удивился и в свою очередь задал вопрос, почему ее интересует именно этот день. Тогда она рассказала, что, услышав от своих знакомых в Шанхае об удивительной способности доктора Букбиндера, она решила пойти к нему на прием, как к врачу, но вместо медицинской помощи попросила его сказать что-нибудь о молодом человеке, своем сыне, фотографию которого ему вручила.

Доктор безошибочно назвал его имя и сказал, что молодой человек болен. Далее он подробно описал комнату, где больной находился, указав при этом, что за ним ухаживают мужчина в очках (я) и средних лет брюнетка (соседка). Были указаны еще и другие подробности, которых сейчас не помню, но факт оставался фактом, даты совпадали, и духовное зрение (психология) доктора Букбиндера стало неопровержимым.

Мир его праху!

Женщина в белом

Обычно она является героиней душу леденящих рассказов про старинные замки, где ее появление в пустынном зале, в конце темного коридора или при лунном свете на развалинах знаменует надвигавшуюся катастрофу или, по меньшей мере, чью-то смерть. Описываемое же мною явление совсем иного порядка…

Знает ли человек меру своих страданий? Нет, не знает; ему всегда кажется, что уже предел и большего он вынести не сможет. А если бы знал, что осталось ему дострадать не так уж много или только чуть-чуть, — терпел бы человек; в том-то и дело, что он не знает!

… Эльза шла, вернее, почти бежала по направлению к лесу с твердым, непоколебимым решением повеситься. К горлу все еще подступали спазмы слез, которые она выплакала перед тем, как принять окончательное решение. А когда оно было принято, то уже почти хладнокровно выбирала веревку; сначала хотела было взять бельевую, но та оказалась старенькой, полугнилой и могла не выдержать тяжести тела. Остановила свой выбор на вожжах — те не порвутся.

Так с мотком вожжей в руках добиралась она полевой дорожной к виднеющемуся невдалеке лесу, а за ней по пятам и впереди нее шли-теснились, как бы наступая друг на друга, образы и эпизоды прожитой, такой совсем еще недолгой жизни; прямо сказать, толпою шли…

Была там и маленькая вихрастая белокурая девочка-сероглазка с мило улыбающимся детским личиком. Приложив пальчик к губам, она оборачивалась, словно собираясь шепнуть какой-то радостный детский секрет… Шла задумчивая, с глубокими вдаль глядящими глазами взрослая девушка: у той мечты настолько сливались с действительностью, что и не разберешь, где кончается одно и начинается другое… Шла невеста в фате и цветах… тут же была и ее мать, сгорбленная старушка, — она медленно переставляла много походившие на своем веку старые, ревматические ноги…

И вспомнила Эльза, как она, будучи вот той, с задумчивыми глазами, шла летним днем по высокому косогору. Так ласково светило солнце, и малые лодочки-облака плыли по голубизне…

И лежал перед Эльзой пологий скат в широкий овраг, на дне которого струилась речка с ветвистыми деревьями по берегам; за оврагом поднимался устланный нивами, как разноцветными скатертями, высокий увал, увенчанный лесом. Тихие и уютные домики с садиками раскинулись по низу оврага и казались игрушечными. Теплый ветерок чуть-чуть дул в лицо, ласкал щеки и шаловливо играл выбившимися из-под косынки локонами; в сизую дымку укуталась даль. И хотелось раскинуть руки, как крылья, и лететь над этой дивно-прекрасной Землей, посылая ей свои объятия и поцелуи… Как у нее тогда вздымалась грудь в радостном томлении любви ко всему, что видели ее мечтательные глаза!..

Вдруг произошло замешательство: образы заторопились, заспешили и начали перепутываться. Исчезла улыбка на детском лице — ее заменил смертельный испуг; исказилось страданием задумчивое лицо девушки, и слезы полились из глаз… Старая мать быстро засеменила плохо гнущимися ногами, и все в страхе побежали вперед: за ними гнался откуда-то появившийся взъерошенный пьяный мужчина с крепкими кулачищами, дико вращая осоловелыми глазами, — муж Эльзы. И бежавшие поднялись в воздух, как стая воробьев, которую напугал ястреб.

Теперь перед глазами ее мелькало только одно его лицо — оно заслонило все… Вот таким злобным, с трясущимися губами было оно, когда муж первый раз после свадьбы ее избил… А вот таким цинично-равнодушным оно было, когда в ответ на признание Эльзы, что она беременна, коротко и безапелляционно заявил, точно сплюнул:

— Выкурить квартиранта!

Ну, как она могла так ошибиться в этом человеке! Почему она не послушалась матери: та сразу сказала — пропойца! Но тогда он совсем не казался таким… Но зато как он потом преследовал мать! Оттого-то она вскоре и в могилу сошла… Может быть, было бы лучше, если бы она сама не была такой прозорливой; когда им случалось очутиться у прилавка магазина, то муж всегда яро доказывал ненужность той или иной покупки, а она знала безошибочно, что делает он это с одной только целью, чтоб на выпивку больше осталось…

Если он вдруг становился к ней необычайно ласков, то она знала, что вот-вот он у нее попросит последние заработанные ею гроши на пропой. У него был изумительный нюх на деньги в ее кармане… Если она ему отказывала, он приходил в холодное бешенство, начинал придираться, что она не умеет вести хозяйство, тратит все деньги на жратву, что везде грязь… Потрясал в воздухе своими рваными носками и кричал:

— Посмотри, в чем я хожу!.. Другие жены…

Выходило так, что во всех их нехватках была виновата именно она и где-то существовали какие-то идеальные жены, у которых мужья ходили — ВО КАК! — тут он поднимал палец и вращал глазами.

Потом таинственным образом стали пропадать вещи: пропала скатерть, пропал отрез на жакет, присланный дядей на свадьбу; одна за другой исчезли доставшиеся от мамы серебряные ложки.

Муж громко возмущался этими пропажами и высказывал различные предположения, а она только молча посматривала на него, убежденная, что вор — он сам.

Иногда они не разговаривали неделями, А сегодня… Сегодня? Ничего особенного. Просто повторилось все то же, давно известное: старые оскорбления, старые побои, к которым следовало бы привыкнуть… Но у нее сдала пружина…

Видно, износилась… Укатали Сивку крутые горки…

Опушка леса была достигнута; лес, как всегда, встретил ее спокойный, величавый. Только когда вступила в него — точно вздох пронесся по всему лесу: природа всегда радуется и печалится вместе с нами. Какое дерево будет ей тем трамплином, откуда она ринется в бездонную пропасть смерти? У той сосны ветки высоко — не дотянуться… На той березе можно бы — хорош развилок, да низковат: ноги будут в землю упираться; в случае, если заколеблешься, когда дыхание перехватит и глаза на лоб полезут, еще можно из петли выскочить, а нужно так, чтоб без возврату… А вот еще толстая осина, и сук на ней точно по заказу…

Она шагнула к осине, но из-за нее вышла женщина в белом одеянии и сразу, словно уже знала, в чем дело, заговорила прямо, без обиняков, с упреком в голосе:

— Зачем ты пришла? Что ты надумала?

Но Эльза не могла выговорить ни слова: снова к горлу подступила спазма и полились горячие обильные слезы. И — странно: чем больше они лились, тем спокойнее становилось на душе, и ее решимость таяла, таяла…

Женщина в белом молча стояла как бы в ожидании момента, когда Эльза сбросит с себя какой-то страшный груз и, когда, по-видимому, этот момент настал, тихо и ласково произнесла:

— Сестра! Ну потерпи еще немножечко: тебе так мало осталось страдать — совсем немножечко.