Бахыт Кенжеев
Послания
НА ОКРАИНЕ СЕМИДЕСЯТЫХ
«под ветром сквозь ночные стекла…»
под ветром сквозь ночные стёклапод ним душа моя продроглакак весело и как давносирени веточка засохлав стакане вымерло винонеслышно бегают минутыв ночные тапочки обутыодин мышонок в шесть минути дремлет человек как будтослепые ангелы поюта главный видит через щёлкукак он плутует втихомолкубутылку тащит с ледникаи жизни медную иголкувытаскивает из вискаах счастье веточка сиренизастывшая в прощальном кренекогда разъехались друзьячужим садится на колениночная музыка мояа мы чужих детей качалина пьяных праздниках молчалине умирали никогдазачем же майскими ночамипечальны наши города«Откочевали братья мои на запад…»
Откочевали братья мои на запад.Снимались утром, смеялись громко,Когда выводили коней, когда гнедых седлали,Ладили к сёдлам мешки солёного мяса,Тугие бурдюки, тяжёлые луки,Длинные стрелы в узорных медных колчанах.Унеслись на запад смелые люди мои.Унеслись сыновья узкоглазые, молодыеК просторам славянским, землям венгерским,Оставили степи сухие, к озёрам голубоокимУнеслись, к женщинам с бледною белою кожей,Русскому золоту, шведскому серебру.Нет, не умрём мы до срока в рыжих степях.Оставили нам и овец, и коней черногривых,Оставили нам ножей тяжёлых стали дамасской,И звёзд молочных, и женщин юных.Но не могу я спокойно спать под пустынным небом —С кем разделю я радость кровавого боя,С кем разделить мне сладость вечернего мяса…1976
ИЗ ДИЛАНА ТОМАСА
Зажгутся фонари, и милое лицоВ восьмиугольнике предательского светаУвянет, и любой любовник дваждыПодумает, зачем ему всё это.Для нежной темноты давнишние чертыИ тёплая щека – а день введёт в обман,Осыплет краску с губ, заставит различитьВ покровах мумии две ссохшиеся груди.Мне сердца слушаться велели, а оноНичуть не лучше разума; напрасноСоразмерял я жизнь с его биеньем,Противореча собственному пульсу,По косточкам раскладывая страсть.Лети вне времени, спокойный господин,Продрогший на египетском ветру.Мне столько лет велят повиноваться,Пора бы хоть немного измениться.Но детский мяч, подброшенный в саду,Ещё не скоро упадёт на землю.1976
«Лета к суровой прозе клонят…»
Лета к суровой прозе клонятлета шалунью рифму гонятеё прозрачные глазаомыла синяя слезаона уже другому снитсядиктует первую страницуирадуясь его письмуерошит волосы емучужие души ветер носитто в небеса то в яму броситони до самой тишиныминувшей осени верныа мне остался безымянныйвокзал и воздух голубойгде бредит мальчик самозванныйпомятой медною трубойКогда в беспечном море тонетжитейской юности челнокполночный ветер валит с ногк суровой прозе годы клонят —душа качается и стонети время погибать всерьёзшалунью рифму годы гонятиз теплой кухни на мороза мальчик с гулкою трубоютак ничего и не сказалкогда вступал вдвоём с тобоюна переполненный вокзалв глаза мне сыплется извёсткасухая музыка быстраи ни верёвки нетни воскани ястребиного пера1976
«Прошло, померкло, отгорело…»
Прошло, померкло, отгорело,нет ни позора, ни вины.Все, подлежавшие расстрелу,убиты и погребены.И только ветер, сдвинув брови,стучит в квартиры до утра,где спят лакейских предисловийиспытанные мастера.А мне-то, грешному, всё ямамерещится в гнилой тайге,где тлеют кости Мандельштамас фанерной биркой на ноге.1974
«Хорошо в лесу влюблённом…»
Хорошо в лесу влюблённом,где листва ещё легка,и пологим небосклономпроплывают облака —верно, с тем и улетали,чтоб избавить от печали,чтобы в травах по путимать-и-мачехе цвести…Лес шумит, но было б тихо,если б не был майский склонвозле станции Барвихачёрной стаей населён.Всё ты высчитал и взвесил,но одна загвоздка – в том,что по-прежнему невеселхрип вороний под дождём.В светлых соснах мгла густаяв воздух пасмурный взвилась,и кричит, перелетая,тенью на землю ложась…Как там сказано в балладе?Nevermore – и боль в виске.Не кричите, бога ради, наанглийском языке…1975
«Всей громадой серой, стальною…»
Sous le pont Mirabeau coule la Seine…
Всей громадой серой, стальноюсодрогается над Невоюдолгий, долгий пролёт моста.Воды мутные, речи простые,на перилах коньки морские,всё расставлено на места,всё измерено, всё как надо,твоя совесть как снег чиста,и в глазах сухая прохлада.Это спутник твой – посторонний,спутник твой тебя проворонил,в плечи – голову, в землю – взгляд.Осторожный, умный, умелый,пусть получит он полной мерой,сам виновен, сам виноват.А над городом небо серое,речка, строчка Аполлинера,вырвусь, выживу, не умру.Я оставлю тебя в покое,я исчезну – только с тоскоюсовладать не смогу к утру,заколотится сердце снова,и опять не сможет меняуспокоить дождя ночногостариковская болтовня…11 апреля 1975
ОХОТНИКИ НА СНЕГУ
Уладится, будем и мы перед счастьем в долгу.Устроится, выкипит – видишь, нельзя по-другому.Что толку стоять над тенями, стоять на снегу,И медлить спускаться с пригорка к желанному дому.Послушай, настала пора возвращаться домой,К натопленной кухне, сухому вину и ночлегу.Входи без оглядки, и дверь поплотнее прикрой —Довольно бродить по бездомному белому снегу.Уже не ослепнуть, и можно спокойно смотретьНа пламя в камине, следить, как последние углиМерцают, синеют, и силятся снова гореть,И гаснут, как память, – и вот почернели, потухли.Темнеет фламандское небо. В ночной тишинеСкрипят половицы – опять ты проснулась и встала,Подходишь на ощупь – малыш разметался во сне,И надо нагнуться, поправить ему одеяло.А там, за окошком, гуляет метельная тьма,Немые созвездья под утро прощаются с нами,Уходят охотники, длится больная зима,И негде согреться – и только болотное пламя…1975
«Такие бесы в небе крутятся…»
Ю. Кублановскому
Такие бесы в небе крутятся —Господь спаси и сохрани!До наступления распутицыОстались считаные дни.Какое отыскать занятие,Чтоб дотянулось до весны?Мне лица монастырской братииДавно постылы и скучны.И не спастись мне перепискою,Не тронуть лёгкого пера,Когда такое небо низкое,И воют волки до утраВ продрогших рощах… Матерь чистая,Пошли своё знаменье мне,Дай мне услышать твой неистовый,Твой нежный голос в тишине!Ни серафима огнекрылого,Ни богомольца, ни купца.Сто вёрст от тихого КирилловаДо славного Череповца.А осень, осень кровью пламеннойБежит по речке голубой —В гробу дубовом, в келье каменнойДыши спокойно… Бог с тобой.1976
БАЛЛАДА ПРОЩАНИЯ
Опять под лампою допозднажелтеет бесплодный круг.Одной печалью уязвлена,давно моя жизнь от рукотбилась… а память стоит за мной,и щёки её горят,когда ревёт самолёт ночнойдва года тому назад.Одна разлука – а сколько слёз.Над городом ледянымвставало солнце, в ветвях берёзсгущался зелёный дым,рождались дети, скворец, как встарь,будил меня поутру,а всё казалось – стоит февраль,и мы – вдвоём на ветру.Шептала вьюга: «Утихомирьпустые надежды, друг».Блистала тьма, раздавалась вширь,звенела, пела вокруг,и понял я, что мои следы,и сумрачный дар, и честьушли в метель… У любой звездызаветная флейта есть,но если время двинется вспять —я в двери твои стучу —воскреснув, заново умиратьмне будет не по плечу.Я брошусь за борт, когда ладьяотчалит, веслом скрипя,но это буду уже не я,и мне не узнать тебя.Все двадцать писем твоих в пыли,на плёнке голос плывёт.Вдвоём на разных концах землимы смотрим на ледоход.Вольноотпущенница, давайпомиримся без стыда —весной любая живая тварьищет себе гнезда.Крошатся льдины, в тумане порт,над городом облака,но профиль кесаря так же твёрд,а монетка так же легка.Отдай ему всё, что попросит он, —оставит он, не возьмётвасилеостровский Ориони баржи, вмёрзшие в лёд.Прощай! Раскаявшийся – стократблажен, потому хитёр.Ему – смеяться у райских врат,и не для него костёр.А ночь свистит над моим виском,не встретиться нам нигде,лежит колечко на дне морском,в солёной морской воде.Когда-нибудь я ещё вернуи радость, и прах в горсти.Возьми на память ещё однудесятую часть пути.И то, что было давным-давно,и то, что поёт звезда, —возьми на счастье ещё однопрощание навсегда.1977–1981
«Уходит город на покой…»
К. Ф.
Уходит город на покой,ко лбу прикладывая холод,и воздух осени сухойстеклянным лезвием расколот.Тёмные воды – кораблю,безлюдье – сумрачной аллее.Льёт дождь, а я его люблюи расставаться с ним жалею.А впрочем, дело не в дожде.Скорее в том, что в час закатадеревья клонятся к воде,бульвары смотрят виновато,скорее в том, что в поймах рекгремит гусиная охота,что глубже дышит человеки видит с птичьего полёта:горит его осенний дом,листва становится золою,ладони, полные дождём,горят над мокрою землёю…1977
«собираясь в гости к жизни…»
собираясь в гости к жизнинадо светлые глазасвитер молодости грешнойи гитару на плечособираясь в гости к смертинадо чёрные штаныснежно-белую рубахуузкий галстук тишиныпри последнем поцелуенадо вспомнить хорошовсе повадки музыкантаи тугой его смычоккто затянет эту встречутот вернётся слишком пьяни забудет как игралискрипка ива и туманосторожно сквозь сугробытихо-тихо дверь открытьвозвращеньем поздним чтобыникого не разбудить1978
«Я всё тебе отдам, я камнем брошусь в воду…»
Я всё тебе отдам, я камнем брошусь в воду —но кто меня тогда отпустит на свободу,умоет ноги мне, назначит смерти срок,над рюмкою моей развинтит перстенёк?Мелькает стрекоза в полёте бестолковом,колеблется душа меж синим и лиловым,сырую гладь реки и ветреный заливв глазах фасеточных стократно повторив.О чём ты говоришь? Ей ничего не надо,ни тяжести земной, ни облачной отрады,пусть не умеет жить и не умеет петь —одна утеха ей – лететь, лететь, лететь,пока над вереском, над кочками болотаГосподь не оборвёт беспечного полёта,покуда не ушли в болотный жирный илсоцветья наших глаз, обрывки наших крыл…1978
«…а жизнь лежит на донышке шкатулки…»
…а жизнь лежит на донышке шкатулки,простая, тихая – что августовский свет.Уходит музыка в глухие переулки,в густую ночь, которой больше нет.Раскаяния с нею не случится,затерянной в громадах городов.Чернеют ноты. Вспархивают птицыс дрожащих телеграфных проводов.Когда б я был умнее и упорней,я закричал, я умер бы во сне —но тополя, распластывая корни,ещё не разуверились во мне.Там церковь есть. Чугунная оградабросает наземь грозовую тень,и прямо в детство тянется из сададавнишняя продрогшая сирень.Я всматриваюсь – в маленьком приделетри женщины сквозь будущую тьмусклонились над младенцем в колыбелии говорят о гибели ему.Они поют, волнуясь и пророча,проходит жизнь в разлуке и труде,и добрый воздух предосенней ночинастоян на рябине и дожде…1978
«когда захлопнется коробка…»
когда захлопнется коробкаи студенистая водас огромным шумом выбьет пробкуглухого слова никогдасебя я дрожью в пальцах выдамя вспомню детское теплои над подъездом угловатымвенецианское стеклотак удивительно и простонад переулком той порывзлетало облако-подростокв голубоватые мирыи в ночь великого улована молчаливое родствовели старьёвщика слепогодворами детства моегоа жизнь мерещилась вполсилысухими листьями шуршаи тихо помощи просиланеизлечимая душапростые дни её донынекогда я высох и исчезна золотистой паутинесвисают с медленных небесплывут бутылка и котомкаиз распростёртого окнаопять замедленная съёмкаи камню падать допозднаи вены времени вскрываяв каком-то невозможном снеплывёт дорожка звуковаявдогонку световой волне1979
«До горизонта поля полыни…»
До горизонта поля полынидо горизонта поля полыниа за полынью поля сирениа за сиренью поля беглецадо самой смерти попытка жизнидо самой смерти возможность жизнидо самой жизни возможность смертии так без конца без концаЯ сам не знаю чего мы ищемпаря меж церковью и кладбищемчего мы ищем о чём мы помнимкогда плывём в небосвод ночнойв полях пшеницы в полях сирениубегают в прошлое наши тениускользают в прошлое наши тенинадеждой мучаясь и винойДо горизонта вместе с грозоюсизые ночи гневные зоривплоть до подземного дома громадо расставанья а дальше врозьдальше на выбор – свист соловьиныйшелест совиный явка с повиннойв полях несжатых дорога к домупокуда сердце не сорвалосьА с двух сторон с двух сторон пригоркаснежная оземь легла скатёркагде полыхали поля полыниполынья протяжная глубоказаснежено сердце а в небе ночамине замерзает речка печали —не замерзает эта река1977
«Открыть глаза – и с неба огневого…»
Открыть глаза – и с неба огневогоударит в землю звёздная струя.Ещё темно, а сон пылает снова,и я тебе не брат и не судья.Трещит свеча. Летучий сумрак светел,вбегай в него тропинкою любой.Я засыпал, но там тебя не встретил.Когда умрёшь, возьми меня с собой.И тень моя, как газовое пламя,оставит охладевшее жильё,чтобы унять бесплодными губамигорящее дыхание твоё.Не призрак, нет, скорее пробуждение.Кружится яблоко на блюдце золотом.Что обещать на счастье в день рождения,чтобы обиды не было потом?Ещё озимые не вышли из-под снега,лежит колодец в чёрном серебре,и злое сердце в поисках побегаколючей льдинкой плещется в ведре.И грустный голос женщины влюблённой,в котором явь и кареглазый свет,своей прозрачностью и ночью опалённойперебивает пение планет.29 марта 1978
«хороша и легка и нелепа…»
хороша и легка и нелепав золотистом чернильном теплехороши обнажённые липыи сухая полынь на столехороша твоя мглистая книгаотчего мы стоим у окнав нетерпении первого снегасуматошного белого снарасскажи мне какая тревогана твоих пересохших губахприложить ли вечернего снегаутолить твою радость и страхили может быть выпить немногоблаго есть ещё водка и домчтобы спеть накануне побегао дороге под зимним дождёмжизнь торопится жить торопливообгоняя ночной снегопади звенеть как его переливыу церквей и садовых оградсловно снежное женское пениепроливается издалекано у музыки нет нетерпенияа у осени нет языкаулыбнись мне одними глазамибудто ветер по снегу пройдине хочу не хочу предсказанийпусть играет метель впередипусть цикуты пахучей и медленнойя по доброй воле не пьюдай мне музыки терпкой и ветренойна погибель твою и мою1978
«неизбежность неизбежна…»
неизбежность неизбежнав электрической ночиутомившись пляской снежнойзасыпают москвичикто-то плачет спозаранкукто-то жалуясь сквозь сонвавилонскую стремянкупереносит на балконхочешь водки самодельнойхочешь денег на таксихочешь песни колыбельнойтолько воли не просиволя смертному помехаунизительная кладьу неё одна утехаисцелять и убиватьлучше петь расправив рукии в рассветный долгий часпревращаться в крылья вьюгиутешающие нас1978
«В краях, где яблоко с лотка…»
В краях, где яблоко с лоткабежит по улочке наклонной,где тополь смотрит свысокаи ангел дремлет за колоннойоблезлой церкви, в тех краяхгде с воробьем у изголовьяя засыпал, и вечер пахдождём и первою любовью,в тех, повторю, краях, где яжил через двор от патриархавсея Руси, где ночь моявбегала в сумрачную аркуи обнимала сонный двор,сиренью вспаивая воздух,чтоб после – выстрелить в упорогромным небом в крупных звёздах,давай, любимая, пройдёмпо этой улице, по этимдворам, где детство под дождёмпо лужам шлёпало, просветимпласты асфальта, как рентгенживое тело, ясным взглядом —чугунный дом стоит взаменистлевшего, но церковь рядомне исчезает, и зимасияющая входит в силу —здесь триста лет назад чумагуляла, и кладбище было,а двадцать лет тому назад,один, без дочери и сына,здесь жил старик, державший сад —две яблони да куст жасмина…1980
«в россии грустная погода…»
в россии грустная погодапод вечер дождь наутро лёдпотом предчувствие распадаи страха медленный полётструится музыка некстатистареют парки детвораиграет в прошлое в квадратеполузабытого двораа рядом взрослые большиеони стоят навеселеони давно уже решилиистлеть в коричневой земленесутся листья издалёкаим тоже страшно одинококружить в сухую пустотунеслышно тлея на летубеги из пасмурного пленасветолюбивая сестрабеги не гибни постепеннов дыму осеннего кострадавно ли было полнолуниедавно ль с ума сходили мыв россии грустной наканунепрощальной тягостной зимыона любила нас когда-тоне размыкая снежных векно если в чём и виноватато не признается вовеклишь наяву и в смертном полеи бездны мрачной на краюона играет поневолепустую песенку свою1979
«ax город мой город прогнили твои купола…»
ах город мой город прогнили твои куполакоробятся площади потом пропахли вокзалыдовольно довольно навозного злого теплая тоже старею и чувствую времени малотряхну стариною вскочу в отходящий вагонплацкартная сутолка третий прогон без билетауткнулся в окошко попутчик нахмуренный онбез цели особенной тоже несётся по светуну что ты бормочешь о связи времён и людейимперская спесь не броня а солёная коркамы столько кривились в мальчишеской линзе дождейчто смерть на миру постепенно вошла в поговоркуа рядом просторы и вспухшие реки темнылуга и погосты написаны щедрою кистьюи яблоки зреют и Господу мы не нужныи дуб великан обмывает корявые листьяах город мой город сложить не сойдутся краямне ярче огней твоих свет керосиновой лампыв ту долгую осень которую праздновал ячитая Державина ржавокипящие ямбысойду на перрон и вдыхая отечества дымуслышу гармонь вдалеке и гудок паровозаа в омуте плещется щука с пером голубыми русские звёзды роняют татарские слёзы1979
А. СОПРОВСКОМУ
I. «Хорошо, когда истина рядом!..»
Хорошо, когда истина рядом!И весёлый нетрезвый поэтСозерцает внимательным взглядомУдивительный выпуклый свет.И судьбу свою вводит, как пешку,В мир – сверкающий, чёрный, ничей —Где модели стоят вперемешкуС грубой, чёрствою плотью вещей.А слова тяжелы и весомы,Будто силится твёрдая речьВоссоздать голоса и объёмыИ на части их снова рассечь.Чтоб конец совместился с началом,Чтобы дальше идти налегке,Чтобы смертное имя звучалоКомментарием к вечной строке.II. «Оттого ли моею судьбою…»
Оттого ли моею судьбоюПредназначено верить в твою,Что свободы мы ищем с тобоюВ государстве на рыбьем клею?И покуда в артериях тесныхБьётся ясная жажда труда,Мы к разряду слепых и бесчестныхНе причислим себя никогда.Как по озеру утка-подранокБьёт крылом огнестрельную гладь,Так и мы, чуть родясь, спозаранокОткрывали ночную тетрадь.Славно пьётся за светлое братство,За бессмертие добрых друзей —Дай-то Бог перед ним оправдатьсяНезатейливой, грешной, своей…1972
«Бегут лучами к Богу…»
Бегут лучами к Богусозвездия вдали.На сонную дорогуих отсветы легли.В огромном спящем миреостались мы вдвоёмв неприбранной квартире,сдаваемой внаём.Уже лесные далисвободны ото льда,а мы сюда въезжалив такие холода!И разве переспоришьапрельское тепло,хотя с тех пор всего лишьтри месяца прошло.На празднике синицы,берёзы и ручьяне опускай ресницы,любимая моя.Скажи судьбе спасибоза тихое житьё.Зачем спрямлять изгибысолёных рек её?Пустырь ещё печален,но велики поля,и пятнами проталиниспещрена земля.Она бежит полого,далёко, в мир другой,за кольцевой дорогой,за рощей и звездой.Такой простор протяжный,такие сны видныс двенадцатиэтажнойбетонной вышины!Лежат себе отвеснодеревни и леса,и тело тянет в бездну,а сердце – в небеса.Недаром в договореи подпись, и печать.С квартиры этой вскоре,так вскоре нам съезжать!Что ж, упакуем книжки,да вынесем на двормещанской мебелишкиразрозненный набор.Фаянсовая плошка,серебряный браслет.Хозяйка из окошкасклонилась нам вослед.А утро вербой веет,и в сумеречной далимедлительно светлеетокраина земли…1979
«В Переделкине лес облетел…»
В Переделкине лес облетел,над церквушкою туча нависла,да и речка теперь не у дел —знай журчит без особого смысла.Разъезжаются дачники, новечерами по-прежнему в клуберазвесёлое крутят кино.И писатель, талант свой голубя,разгоняет осенний дурманстопкой водки. И новый роман(то-то будет отчизне подарок!)замышляет из жизни свинарок.На перроне частушки поютпро ворону, гнездо и могилу.Ликвидирован дачный уют —двух поездок с избытком хватило.«Жаль, что мне собираться в Москву…»
Жаль, что мне собираться в Москву,что припаздывают электрички,жаль, что бедно и глупо живу,подымая глаза по привычкек объявленьям – одни коротки,а другие, напротив, пространны.Снимем дом. Продаются щенки.Предлагаю уроки баяна.Дурачьё. Я и сам бы не прочьпоселиться в ноябрьском посёлке,чтобы вьюга шуршала всю ночьи бутылка стояла на полке.Отхлебнёшь – и ни капли тоски.Соблазнительны, правда, щенки(родословные в полном порядке),да котёнку придется несладко.Снова будем с тобой зимоватьв тесном городе, друг мой Лаура,и уроки гармонии братьу бульваров, зияющих хмуро,у дождей затяжных, у любви,у дворов, где в безумии светломсовременники бродят мои,словно листья, гонимые ветром.1981
ОСЕНЬ В АМЕРИКЕ
«Душа моя тянется к дому. И видит – спасения нет…»
Душа моя тянется к дому. И видит – спасения нет.Оно достаётся другому, однажды в две тысячи лет.И то – исключительно чудом, в которое Томас, простак,не в силах поверить, покуда пробитого сердца в перстахне стиснет. И ты, собеседник, как в чёрную воду глядел,в созвездиях, в листьях осенних, когда мы с тобой не у делостались. Состарилось слово, горит, превращается в дым.Одним в полумраке багровом рождаться. А что же другим?Такая вот очередь, милый. Любители жизни живой,сойдясь с неприкаянной силой, назвали её роковой,придумали свет за оврагом, прощальную чернь в серебре,врагом называли и другом осиновый крест на горе.А пламя колеблется, копоть пятнает высокую речь.Разорванного не заштопать, и новой заплате не лечь наветхую ткань золотую. И с прежним душевным трудоммы странствуем, любим впустую, второго пришествия ждём.А где-то есть край окаянный, где гвардия ищет с утразапомнивших треск деревянный и пламя другого костра.Оливы рассветные стынут, нужды никакой в мятеже.Но каменный диск отодвинут и тело исчезло уже.А где-то есть край богомольный – черёмуха, клевер, осот.Просёлками вор сердобольный пропавшее тело несёт.И в поле у самой границы ночует и стонет во сне —Опять ему родина снится, как раньше мерещилась мне.А шелест воды нескончаем. Холодные камни блестят.Послушай, ты так же случаен, как этот глухой водопад.А что не убьют и не тронут, что лев превращается в мёд,то канет в крутящийся омут, непойманной рыбой плеснёт,и там, за железной дорогой, у самой стены городской,блеснёт грозовою тревогой, кольнёт бестолковой тоской,и ясно прошепчет – берите и горы, и ночь, и погост,где дремлет душа в лабиринте огромных, внимательных звёзд.Вермонт, август 1987
«Ну что молчишь, раскаявшийся странник?..»
Ну что молчишь, раскаявшийся странник?Промок, продрог?Ты – беженец, изгой, а не изгнанник,И не пророк.Держись, держись за роль в грошовой драме,Лишь вдохновения не трать.Лицом к лицу с чужими городамиУчись стоять.А если смерть, и нет пути обратно,Давай вдвоёмМурлыкать песенку о невозвратном,Читай – родном,О тех краях, где жили – не тужили,Перемогая страх,Где небольшие ангелы кружилиВ багровых небесах,И на исходе грозного закатаРождался стих,И пел, и улыбался вороватоОдин из них…«Осень в америке. Остроконечные крыши…»
Осень в америке. Остроконечные крышикрашены суриком, будто опавшие листьяклёнов и вязов. На улицах чище и тише,чем в лихорадочных снах. По движениям кистивидно: художник не спит за своей акварелью.Ратуша, голуби, позеленевшие шпилитрезвых соборов. Прохожий не грустен, скореепросто задумчив. Письмо ли потеряно – илижизнь, что обрывок газеты, под ветром несётся?Или и впрямь настоящее – только цитатаиз неизвестного? Полно отыскивать сходствомежду чужим и своим, уязвившим когда-тои отлетевшим. Давай забывать его с каждымвзмахом ресниц, даже если по-прежнему жаждемнового света. Отпели, пора и на отдых.Слышишь, как тихо в подземных звенит переходахстарая музыка? Господи, чуть ли не «Let ItВе» заливается, крепнет в ушедшей улыбке.Холодно, сухо… Любить эту песенку, этотсвет, безошибочный лад электрической скрипки…«Местным жителям вряд ли заметно…»
Местным жителям вряд ли заметно,как брожу этим городом я.Зеленеют его монументы —генерал, королева, судья.Небоскрёбов особенных нету,и уныния нету ни в ком.На террасах дельцы и поэтыпопивают чаёк с молоком,а возможно, и что-то покрепче.Хорошо мне на воле. Судьбаулыбнулась, и каяться не в чем,жаркий пот вытирая со лба.Слёзы. Проводы. Рёв самолёта.Повезло. По заслугам и честь.Есть в разлуке от гибели что-то…Перестань. Разумеется, есть.Ах, товарищи, будем попроще,на дворе молодой листопад,обнажённые тощие рощив беспокойное небо летят,и учёный по радио в средууверял, восхищённо дыша,что по смерти – травинкою к свету —выползает из тела душа.Распевает и пляшет, ликуя.Ей – отрада, а сердцу – хана.И на скучную участь земнуюс недоверием смотрит она.Эти лекции Бога не сердят.Даже, может, слегка веселят,если после клинической смертиотпускал он кого-то назад.А советский коллега упорен,он сплеча говорит: извини!О моих пациентах поспорим.Ни шиша не видали они…«Снятся ли сны?.. В переулках оставленных сыро…»
Снятся ли сны?.. В переулках оставленных сыро,ветер на Пушкинском, ветер на Звёздном бульваре.В дверь колочу кулаками, в свою же квартирусилюсь пробраться – не слышат, не открывают.Сны мои, сны, – словно пригоршню уличной солисыплют на рану. Ах, Господи, в здравом уме ипамяти трезвой, ну кто бы по собственной волервался туда, где бывало гораздо больнее,злей, беспросветней, где виделись только обиды?Крепкие двери казённым железом обиты,новый жилец, против всех человеческих правил,волчьи капканы там вместо запоров поставил.Выйду на улицу – воздух слоистый прохладен,как у стекольщика в ящике – блещет, двоится.Это мой дом, – вывожу аккуратно в тетради,это моя ро… а дальше – пустая страница,дальше – косая линейка, лиловая клетка,столбики цифр, и опять я в разлуку не верю,и до утра, на манер обезьяньего предка,всё колочу, колочу в бесполезные двери…«Ни месяца, ни звёзд в оконной яме…»
Ни месяца, ни звёзд в оконной яме.Сплошная канцелярская возняВ приёмной вечности, с её секретарями,Просителями… только у меняОсталось мало времени, а силыИ вовсе нет… и ты меня простила,А я – тебя. Давно уже. Молчи.Позвякивают медные ключи,Шестой этаж, натянута двернаяЦепочка. Уходи. Не понимаюИ не могу. И лестничный провал.Я десять лет об этом горевал,Не узнавал, раскаивался, вышелНа улицу, бегущую к реке,И оклика вдогонку не расслышал.Кто виноват? Молчи. НакороткеС загробной немотой, я снова, сноваВ нелепом сне спускаюсь наповалПо безобразной лестнице. Ни слова.Я десять лет об этом горевал,Я сам погиб, я вовремя не выкрал,Не выкрикнул навстречу февралю,Что время жить, что проигрыш отыгран…Всё позади. И я тебя люблю.«Кто же меня обзывал мещанином? Похоже…»
Кто же меня обзывал мещанином? Похоже,друг мой Гандлевский, в чаду многолетнего спора.Ох, я и вправду не слишком духовен, Сережа.Мало читаю, мечусь и меняюсь нескоро.Дай оправдаться разлукой, биноклем стократным,пятнами света на сумрачной сцене, прологомк самопознанию. Трудно в её невозвратномчёрном огне. Поневоле поддашься тревогамсамым земным. Наблюдается фора, однако,в виде отечества – даром ли мы, россияне,и без второго пришествия съели собакув эсхатологии и богословском тумане.Вечер. Октябрь. На углу, где табак и газеты,некто небритый торгует гашишем. Усталосердце колотится. Писем по-прежнему нету.Глядь – а под дверью цветная реклама журнала«Армагеддон». Принесли и ушли, адвентисты.Нету на них ни процесса, дружок, ни посадки.Сей парадиз, обустроенный дивно и чисто,тоже, как видишь, имеет свои недостатки.
