Помоги проекту - поделись книгой:
Уленшпигель пришел в Тюрингскую землю, в деревню Нигештеттен,[63] и попросился на ночлег. Хозяйка вышла к нему и спросила, что он за работник. Уленшпигель отвечал: «Я не работаю у какого-нибудь ремесленника, а занимаюсь тем, что говорю правду». Хозяйка сказала: «Ну, правде я охотно дам приют. Я к тем людям сердечно расположена, которые правду в глаза говорят».
А Уленшпигель на нее взглянул да и увидел, что хозяйка косит глазами, и сказал так-то: «Косоглазка, косоглазка, где мне сесть можно и куда мне посох и котомку сложить?». Хозяйка ему говорит: «Ах, чтоб тебе пусто было, за всю жизнь меня никто не корил, что я косая». Уленшпигель ей в ответ: «Хозяюшка, милая, раз я всегда должен правду выкладывать, так и об этом мне нельзя промолчать». Хозяйка тогда успокоилась и посмеялась над его словами.
Перед тем как лечь спать, Уленшпигель разговорился с хозяйкой и в разговоре упомянул, что умеет стирать старый мех. Хозяйка этому обрадовалась и попросила, чтобы он взялся за это дело: она скажет соседям чтобы все они принесли какой у кого есть мех. Уленшпигель согласился. Женщина собрала соседей и все они принесли мех, какой у них дома был. Уленшпигель сказал: «Надо еще молока для стирки». Женщинам очень хотелось обновить мех, и они принесли из дома молока.
Уленшпигель поставил на огонь три котла, налил туда молоко, опустил в него мех, стал варить, кипятить. Когда все насквозь молоком пропиталось, он сказал женщинам: «Теперь надо вам по дрова идти, молодую липу срубить и кору ободрать. Пока вы вернетесь, я мех из котлов вытащу, он уже достаточно отмок, теперь остается его отстирать, для этого мне и нужны дрова».
Женщины охотно пошли за дровами, а их детишки сбежались к Уленшпигелю, взялись за руки, запрыгали и запели: «Вот так новый славный мех, вот так новый славный мех!..». А Уленшпигель посмеивался и говорил: «Ждите, ждите, дети, мех еще не готов». И вот, когда все женщины были в лесу, Уленшпигель подбросил еще больше дров в огонь и оставил мех вариться в котле, а сам ушел из деревни, хотя должен был вернуться и выстирать мех.
Вот женщины пришли с липовыми поленьями и не застали Уленшпигеля. Они догадались, что он скрылся. Одна за другой пытались они вытащить свой мех из котла, но все шкурки до того перепрели, что расползлись. Оставили женщины мех в котле, думая, что мастер, быть может, еще вернется и выстирает его. А он благодарил бога за то, что удачно оттуда убрался.
XXXI История рассказывает, как Уленшпигель возил с собой череп, чтобы им морочить людей, и собрал таким образом много пожертвований[64]
Уленшпигель стал всюду известен своим озорством, и там, где он один раз побывал, не очень-то желали опять его видеть. Поэтому случалось, что он нарочно переодевался и его не узнавали. Шло к тому, что он уже не мог ожидать, что прокормит себя бездельничая, тем не менее с юных лет сохранял веселое расположение духа и добывал достаточно денег всевозможными плутовскими проделками. Когда же его надувательство стало известно во всех странах и доходы его упали, он придумал как сделать, дабы, палец о палец не ударив, приобрести богатство: он решил выдать себя за странствующего продавца реликвий и, разъезжая по стране, вразнос торговать святым товаром.
Уленшпигель переоделся священником, взял где-то череп, велел оправить его в серебро и явился в Померанию, где священники больше занимались пьянством, чем проповедовали. Если в каком-то селе совершалось освящение церкви, или свадьба, или бывало иное собрание местных жителей, Уленшпигель отправлялся туда, к их пастырю, и заявлял, что хочет прочесть проповедь и показать мужикам свои реликвии, с тем чтобы мужики дали себя маленько постричь, а пожертвования, которые к нему потекут, он поделит исполу со священником. Неученые попы были очень довольны, лишь бы выручить деньги. Когда большинство прихожан собиралось в церкви, Уленшпигель поднимался на кафедру проповедника и рассказывал кое-что из Ветхого Завета, перетасовывал Новый Завет с Новым ковчегом[65] и золотым ведерком, в котором находилась манна небесная, говоря при этом, что то были величайшие святыни. Также рассказывал Уленшпигель про голову святого Брандана,[66] который воистину был святым человеком и голову которого Уленшпигель возит с собой.
Уленшпигель еще говорил, что ему велено собирать пожертвования на построение новой церкви, но только незапятнанными деньгами, ибо ни за что в жизни он не возьмет пожертвований от женщины, свершившей прелюбодеяние. И если подобные женщины тут присутствуют, пусть остаются на месте, ибо, если они станут мне что-то жертвовать, а сами повинны в грехе прелюбодеяния, так я не приму их пожертвования и им придется стоять предо мной посрамленными. По этому вы сможете судить о них.
И он давал людям целовать череп, который, возможно, был черепом какого-нибудь кузнеца, – Уленшпигель подобрал его во дворе одной церкви. После этого он раздавал крестьянам и крестьянкам свое благословение, спускался с кафедры и становился перед алтарем. А священник начинал петь и звонить з колокольчик.
Тут дурные жены вместе с добродетельными шли к алтарю со своей лептой и так теснили друг дружку, что начинали задыхаться. И те, кому другие кричали поносные слова, у кого было рыльце в пушку, те стремились первыми внести свою лепту. Уленшпигель брал деньги у дурных и у добродетельных женщин, не брезгуя никем. А глупые женщины так твердо верили в его нелепую плутовскую басню, что думали: если какая-то женщина осталась на месте, значит, она не добродетельна. Если у женщины не было денег, она жертвовала золотое или серебряное кольцо, и каждая следила за другой, внесла ли она свой вклад. А та, что внесла свою лепту, воображала, что этим она защитила свою честь и развеяла злые слова, что в нее метили. Иные жертвовали два или три раза, так, чтобы народ это видел и перестал кричать поношения.
Уленшпигель же получал самые богатые пожертвования, о каких прежде и не слыхали. Когда он брал деньги, то всем, кто ему жертвовал, под страхом церковного наказания запрещал мошенничать. Они, говорил он. должны быть совершенно чисты, а кто возьмет грех на душу, так Уленшпигель не примет от него лепты. И везде женщины оставались довольны. Куда ни приходил Уленшпигель, всюду он читал проповеди и от этого богател, а люди считали его набожном проповедником, ведь свое плутовство он умел хорошо скрывать.
ХХХІІ История рассказывает, как Уленшпигель разбудил нюренбергских стражников и как они погнались за ним через мост и упали в воду
Уленшпигель был горазд на всякие плутовские проделки. После того как его шальная голова далеко его завела и он постоянно обманывал людей, Уленшпигель пришел в Нюренберг, где хотел потратить деньги, вырученные с помощью реликвий. Когда он пробыл некоторое время в городе и хорошо узнал все тамошние порядки, он никак не мог отстать от своей натуры: обязательно надо было ему выкинуть какую-нибудь озорную шутку. И вот он приметил, что нюренбергские стражники спали, не снимая лат, в большом ларе, устроенном внизу ратуши. Уленшпигель изучил в Нюренберге все ходы и выходы. Особенно он присмотрелся к мосту между Свиным рынком[67] и домишком, мимо которого было небезопасно ходить в позднюю пору, так как многих ладных служанок туда уже затащили, когда они шли раздобыть вина.
И вот Уленшпигель с обычным плутовством дождался, пока люди легли спать и настала полная тишина. Тогда он выломал из помянутого мостика три доски, бросил их в речку, называемую Пегниц, и, став перед ратушей, начал сыпать проклятьями и колотить старым ножом по булыжнику, так что искры посыпались. Когда стражники это услыхали, они вскочили на ноги и побежали за ним. А когда Уленшпигель услышал, что они за ним гонятся, он побежал в сторону Свиного рынка, а они за ним по пятам Так, с трудом убегая от них, добежал он до того места, откуда выбросил доски и как мог перескочил через мост. И когда очутился на другой стороне, он закричал громким голосом: «О-го-го! Где вы там, злодеи трусливые?». Лишь только стражники это услыхали, они кинулись, ни о чем не думая, прямо за ним, и каждый хотел только поспеть первым. Тут они попадали один за другим в Пегниц. А щель в мосту была такой узкой, что каждый себе зубы разбил. Уленшпигель им кричал: «О-го-го! Вы за мной больше не бежите? Так побегайте еще утречком. Вы зачем торопитесь? В эту баню и засветло не опоздали бы. Можно было бы вполовину так не спешить и все же в срок в эту купель поспеть».
А тем временем у одного стражника – нога пополам, у другого – рука, третий себе продырявил голову, так что никто отсюда без увечья не вышел.
А Уленшпигель, как только довел до конца свою каверзу, в Нюренберге больше не остался, а подался в другое место, потому что ему не хотелось, чтобы все его проделки раскрылись, а его самого из-за них покалечили. Ведь могло статься, что нюренбержцы не захотели бы счесть все это шуткой.
XXXIII История рассказывает, как Уленшпигель в Бамберге ел за деньги
Однажды Уленшпигель плутовством заработал деньги в городе Бамберге. когда он туда пришел из Нюренберга. Он был голоден и зашел в харчевню к одной хозяйке – веселой хозяйке, которую называли «госпожа королева».
«Добро пожаловать», – сказала она ему, потому что по платью увидела, что это был не обычный гость. Когда настало время обедать, хозяйка спросила, как ему желательно – есть за общим столом то, что все едят, либо заказывать блюда по выбору, за отдельную плату?
Уленшпигель ответил, что он бедный подмастерье и просит ему дать что-нибудь поесть ради бога. Хозяйка сказала: «Друг, мне ведь булочник и мясник со своих прилавков ничего не дают даром, мне приходится деньги платить, потому-то и я должна еду подавать за деньги». Уленшпигель тогда сказал: «Ах, сударыня, и мне не в убыток есть за деньги. За сколько же я буду здесь есть и пить?».
Женщина сказала: «За господским столом – за двадцать четыре пфеннига, рангом ниже – за восемнадцать, а вместе с моими слугами – за двенадцать пфеннигов».
Уленшпигель на это отвечал: «Чем дороже, тем для меня лучше» – и сел за господский стол и поел досыта. И вот, когда Уленшпигель вдоволь наелся и напился, он сказал хозяйке, чтобы она с ним рассчиталась, ему-де пора в путь-дорогу, чтобы не слишком тут поистратиться. «Милый гость, – сказала женщина, – дайте мне в уплату за обед двадцать четыре пфеннига и ступайте себе с богом».
«Нет, – говорит Уленшпигель, – это вы мне должны двадцать четыре пфеннига, как вы сами сказали. Ведь вами говорено, что за
«Друг, – сказала хозяйка, – все верно: вы тут съели за троих, а вот это за это платить я должна, ни в какие ворота не лезет. Ну да что с воза упало, то пропало, обеда не вернешь, идите себе с тем, что съедено. А вот денег я вам не дам. Это как отрезано, да и от вас денег я не против.
Только ко мне сюда больше не показывайтесь. И то сказать, если бы мне случилось один только год гостей так кормить, а денег от них выручить, как от вас, то мне бы пришлось все имущество спустить и по миру идти».
Уленшпигель простился с хозяйкой, и она поминала его лихом.
XXXIV История рассказывает, как Уленшпигель пришел в Рим и лицезрел папу, который принял его за еретика
Уленшпигель прославился своими каверзными проделками. Когда он уже испробовал всевозможные каверзы, ему вспомнилась старая поговорка «В Рим пойдешь – станешь богу угодником, а обратно вернешься – опять греховодником». Вот он и отправился в Рим и там дал волю своему озорству. Он пришел к одной хозяйке на подворье. Та увидела, что он пригожий малый, и спрашивает, откуда он. Уленшпигель сказал, что он из Саксонии – восточный, стало быть, житель[68] – и явился в Рим, чтобы с папой поговорить.
Женщина ему сказала: «Друг, папу вы вполне можете увидеть, но чтобы с папой поговорить, это уж я не знаю. Я здесь родилась и выросла, принадлежу к хорошему роду, а еще никогда с ним слова не сказала. Как вы надеетесь это так быстро устроить? Я дала бы охотно сто дукатов,[69] чтобы с папой поговорить».
Уленшпигель на это сказал: «Милая хозяйка, если я найду способ вас к папе привести так, что вы с ним сможете поговорить, вы дадите мне сто дукатов?».
Хозяйка поспешила ответить и честью поклялась, что отдаст ему сто дукатов, если Уленшпигель это сделает. Однако женщина думала, что для него невозможно сделать такое, ибо хорошо понимала, как много труда и старания тут надо затратить. Уленшпигель сказал: «Милая хозяйка, если только это совершится, я потребую свои сто дукатов». Она сказала «Да», но сама подумала: «Ты пока что еще не стоишь перед папой».
Уленшпигель стал выжидать, ибо каждые четыре недели папа должен был служить обедню в капелле, которая называлась Иерусалим Святого Иоанна разбойного. И вот, когда папа служил обедню, Уленшпигель пробрался в капеллу как можно ближе к папе и, когда папа стал служить Canon missae,[70] повернулся спиной к святым дарам, и это заметили кардиналы. Когда же папа возгласил над чашей благословение, Уленшпигель опять отворотился.
Когда служба окончилась, кардиналы сказали папе, что вот какой замечательный малый в церкви находится, он алтарю показал спину, когда папа служил.
Папа сказал: «Надо спросить, почему он так сделал, ибо это затрагивает святую церковь. Не надо наказывать неверующего, это было бы против господа. Если человек так поступил, сокрушаться надобно, что он плохой христианин и пребывает в неверии». И папа приказал привести к нему этого человека.
Они пришли к Уленшпигелю и сказали, что он должен явиться к папе Уленшпигель пошел и предстал перед папой. Папа спросил, что он за человек. Уленшпигель отвечал, что он добрый христианин. Папа спросил, какую веру он исповедует. Уленшпигель отвечал, что он исповедует ту же веру, что его хозяйка, и назвал ее по имени, которое было им хорошо известно.
Тут папа приказал, чтобы женщина к нему явилась, и спросил у нее, какую веру она исповедует. Женщина отвечала, что она исповедует христианскую веру, ту, которую велит святая христианская церковь, и никакую другую. Уленшпигель стоял тут же. Он поклонился торжественно и сказал: «Всемилостивейший отец, ты, раб всех рабов,[71] эту веру и я исповедую. Я – добрый христианин».
Папа спросил: «Зачем ты повернулся спиной к алтарю во время „Canon missae"?». Уленшпигель ответил: «Святейший отец, я несчастный великий грешник. Грехи меня так отягощают, что я недостоин глядеть на святые дары, пока не исповедуюсь».
Таким ответом папа остался доволен, отпустил Уленшпигеля и пошел к себе во дворец.
А Уленшпигель отправился к себе на подворье и напомнил хозяйке об обещанных ста дукатах. Их пришлось хозяйке заплатить. А Уленшпигель каким был, таким и остался. Путешествие в Рим ненамного его исправило.
XXXV История рассказывает, как Уленшпигель во Франкфурте-на-Майне обманул на тысячу гульденов евреев и продал им свое дерьмо под видом вещих ягод
Никому не стоит огорчаться, если надуют плутоватого еврея. Когда Уленшпигель вернулся из Рима, он поехал во Франкфурт на Майне, а там как раз была ярмарка. Уленшпигель стал туда-сюда расхаживать, смотреть, кто какой товар выставил на продажу. Тут увидел он молодого дюжего мужчину в хорошем платье, в руках у него был маленький коробок с мускусом[72] из Александрии, за который он спрашивал необыкновенно высокую цену. Уленшпигель подумал про себя: «Я такой же крепкий и ленивый плутяга, который работать не любит. Разве не– мог бы я так же легко добыть себе хлеб, как вот этот? Мне бы оно кстати пришлось».
Всю следующую ночь он лежал без сна, обдумывал и рассчитывал, чем ему добыть пропитание. А в это время блоха возьми и укуси его в задницу. Стал он это место скрести, да и выскреб из зада несколько катышков. «Вот, – подумал он, – маленькие рыбешки, чуть поболее блошки: это ко мне в руки мускус идет».
Как только поднялся он утром, купил серой и красной тафты, завернул в нее свои катышки, достал скамеечку, прикупил побольше пряностей и вышел со своим товаром к римлянам.[73]
Много людей подходили к нему и рассматривали его необычный товар и спрашивали, что за удивительной вещью он торгует, потому что и в самом деле то был редкостный товарец для купца: завернут он был в узелок, как мускус, и пахнул странно.
Но Уленшпигель никому не давал точного ответа о своей торговле, пока не подошли к нему три богатых еврея и не спросили, что он продает. Он им ответил, что продает вещие ягоды. Гот, кто однажды возьмет их в рот, а потом засунет в нос, с этого же часа скажет всю правду о будущем.
Тогда евреи пошли к себе и некоторое время совещались. Под конец один старик еврей говорит: «Мы могли бы отныне верно предсказать, когда наш мессия[74] должен прийти, это для нас, евреев, было бы немалым утешением». И тут решили они, что надо им этот товар всем сообща купить, сколько бы это ни стоило.
Так, условившись, пошли они вновь к Уленшпигелю и говорят: «Господин купец, скажите нам сразу, сколько стоят вещие ягоды». Уленшпигель стал быстро соображать и подумал так: «Воистину, раз у меня есть товар, господь посылает мне покупателей» – и сказал: «Отдаю каждую ягоду за сто флоринов.[75] Если столько платить не хотите (вы, собаки), так уходите, а это дерьмо пусть тут и стоит»…
За этот ответ они не рассердились на Уленшпигеля и хотели взять его товар. Заплатили ему быстрехонько деньги, взяли одну ягоду и пошли наконец домой. И тут принялись они бить в било, созывать в синагогу всех единоверцев. Когда собрались все, стар и млад, поднялся старейший раввин, по имени Альфа, и рассказал, как они по воле божьей получили вещую ягоду. Ее должен один из них взять в рот, и тогда он возвестит им о приходе мессии, отчего на них всех снизойдет утешение и благодать Итак, все они должны готовиться к этому с постом и молитвой. А через три дня пусть Исаак с низким поклоном возьмет в рот ягоду.
Все так и было сделано. Когда Исаак взял это в рот, Моисей его спрашивает: «Милый Исаак, ну, каково оно на вкус?» – «Слуга господен, нас всех дурак обманул! Это ничто иное, как человечье дерьмо!» Тут все они стали нюхать вещую ягоду, пока не уразумели, на каком она растет дереве. А Уленшпигель улизнул оттуда и славно кутил, покуда хватило еврейских денег.
XXXVI История рассказывает, как Уленшпигель в Кведлинбург купил кур и оставил крестьянке в залог ее собственного петуха
Конечно, в старину люди не были такими мошенниками, как теперь, особенно деревенские. Однажды в базарный день Уленшпигель пришел в Кведлинбург. Тратить мог он не очень-то много: как деньги к нему пришли, так и ушли, и он раздумывал, как снова начать сорить деньгами. Сидела на рынке одна деревенская женщина, она вынесла на продажу целую корзину отборных кур и одного петуха. Уленшпигель спросил, сколько стоит пара кур. Она отвечала: «За пару два гроша со Стефаном».[76] Уленшпигель сказал: «А дешевле не будет?». Женщина ответила: «Нет». Тогда Уленшпигель поднял корзину вместе с курами и пошел к городским воротам. Женщина побежала за ним и спрашивает: «Покупатель, как это понимать? Вы что же, платить мне за кур не хотите?», Уленшпигель сказал: «С удовольствием. Я – секретарь аббатиссы». «Я не об этом спрашиваю, – сказала крестьянка, – если ты хочешь взять кур, тогда плати за них. Я ни с аббатом, ни с аббатиссой никакого дела иметь не хочу. Отец учил меня, чтобы я никогда не продавала и в долг не давала тем, перед кем должна кланяться или шапку ломать, и ничего не покупала у них. Поэтому плати за кур. Слышишь ты?».
Уленшпигель сказал: «Сударыня, ведь вот вы какая маловерка! Плохо пришлось бы странствующим монахам, ежели все торговцы стали бы такими. Однако, чтобы вам совершенно увериться в моей честности, возьмите в залог петуха, пока я вам корзину и деньги принесу».
Добрая женщина подумала, что теперь она обеспечена и взяла своего собственного петуха в залог. Но она обманулась, ибо Уленшпигель был таков и с курами, и с деньгами. С торговкой случилось то же, что с теми людьми, которые о каждой мелочи в своем деле пекутся, а случается так, что сами же первые обмишулятся. Так и ушел Уленшпигель оттуда и оставил крестьянку гневаться на петуха, которого она в наказание за потерянных кур и прикончила.
XXXVII История рассказывает, как священник из верхнего Энгельсхейма[77] съел у Уленшпигеля колбасу, от которой ему потом стало худо
Уленшпигель был в Хильдесхейме и купил там в мясной лавке славную кровяную колбасу. А из Хильдесхейма пошел в Энгельсхейм, там он водил знакомство со священником. А это было в воскресенье утром. Когда Уленшпигель туда пришел, священник служил раннюю обедню, потому что хотел вовремя поесть.
Уленшпигель зашел в дом к священнику и попросил ключницу зажарить ему кровяную колбасу. Та согласилась. Тогда Уленшпигель пошел в церковь. Ранняя обедня уже кончилась, а позднюю начал уже другой пастырь. Уленшпигель остался ее послушать.
Тем временем первый священник пришел домой и говорит служанке: «Не приготовили ли вы чего-нибудь, чтобы я мог немного закусить?». Ключница говорит: «Я ничего еще не готовила, кроме кровяной колбасы, что принес Уленшпигель. Он ее будет есть, когда вернется из церкви». Священник говорит: «Давай ее сюда, я хочу съесть кусочек». Служанка подала ему колбасу. Священнику она так понравилась, что он ее целиком и сожрал, а потом говорит сам себе: «Господи благослови, как мне это вкусно показалось, хорошая колбаса была!». А потом говорит служанке: «Дай Уленшпигелю поесть капусты со шпиком, такому, как он, эта пища куда больше подойдет».
Когда обедня закончилась, Уленшпигель вернулся на двор к священнику и хотел поесть своей колбасы. «Добро пожаловать», – встретил его поп и поблагодарил за колбасу, сказал, до чего она ему понравилась, а Уленшпигелю предложил капусты со шпиком.
Уленшпигель промолчал и съел то, что было наварено, а в понедельник пошел прочь оттуда. Священник же сказал ему на дорогу: «Слышь, когда ты в другой раз к нам придешь, принеси с собой две колбасы: одну для себя, а другую для меня. Что ты за них заплатишь, я тебе возвращу. Мы с тобой так хорошо наедимся, что у нас сало по сусалам потечет, все губы измажет».
Уленшпигель ответил: «Да, сударь, так оно и будет. Я про вас и про колбасу не забуду», и он снова отправился в Хильдесхейм.
В ту пору случилось, что на живодерню везли издохшую свинью, а это совпало с замыслом Уленшпигеля. Он попросил живодера, чтобы тот приготовил ему за деньги из этой падали две кровяных колбасы, и заплатил живодеру несколько серебряных пфеннигов.
Живодер согласился и сделал ему две красивых колбасы. Уленшпигель их взял, отварил до половины готовности, как это полагается, и в следующее воскресенье снова отправился в Энгельсхейм. А получилось так, что его знакомый священник опять служил раннюю обедню. Уленшпигель пришел к нему во двор, принес колбасу ключнице и попросил, чтобы она изжарила колбасы на завтрак: одна из колбас предназначена попу, а другая ему, Уленшпигелю. Служанка поставила колбасу на огонь и стала жарить.
Когда обедня кончилась, священник заметил в толпе Уленшпигеля, а потом пошел из церкви домой и сказал ключнице: «Уленшпигель здесь. Он принес колбасу?» Служанка отвечала: «Целых две самых лучших колбасы, какие мне доводилось видеть. Они обе скоро поджарятся». Тут ключница пошла, сняла одну колбасу с огня, и ей самой так колбасы захотелось, что слюнки потекли. Уселись они вдвоем со священником и стали так жадно поедать колбасу, что рты запачкали. Один посторонний видел и слышал, как поп сказал служанке: «Ах, милая служанка, гляди-ка, у тебя весь рот в пене». А служанка ему отвечает: «Ах, милый сударь, и у вас тоже».
Как раз в это время пришел Уленшпигель из церкви. Священник ему говорит: «Глянь, что ты за колбасу принес: мы с моей ключницей рты замарали».
Уленшпигель тут засмеялся. «Храни вас бог, – сказал он, – все идет, как вы хотели, как вы мне намедни сказали: я должен две колбасы принести. Вы еще прибавили, что будете ее есть так, что рот запачкаете. Я это пачкотней не считаю, пока плеваться не начнете, но предвижу, что скоро заплюетесь. Колбаса эта сделана из дохлой свиньи. Вот почему мне пришлось ее мясо дочиста с мылом помыть, от этого у вас пена на губах».
Услышав такое, служанка начала кулаками махать и через стол плевать, так же и священник. Он закричал: «Вон из моего дома, негодяй!» – и взялся за палку, хотел Уленшпигеля бить. А тот сказал: «Это благочестивому человеку не к лицу. Вы же велели мне принести колбасу и обе штуки съели, а теперь хотите меня бить. Оплатите мне их сначала, я уже не говорю о той, что вы съели в прошлый раз».
Священник осерчал, чуть не взбесился и говорит: «Сам ешь свою гнилую колбасу, которую ты из падали сделал, а ко мне в дом больше ее не носи». Уленшпигель сказал: «Я же ее вам насильно в рот не пихал. Я тоже ее есть не люблю и не желаю, а вот ту, что я первый раз принес, ту я люблю, а вы ее съели, за что я вам был не слишком-то благодарен. Если вы ту хорошую колбасу сожрали, так съешьте на закуску и плохую». И еще прибавил: «Приятного сна!».
XXXVIII История рассказывает, как Уленшпигель с помощью лживой исповеди уговорил священника из деревни Риссенбрюгге[78] отдать ему лошадь
В своем злокозненном озорстве Уленшпигель нимало не растерялся, когда в деревне Риссенбрюгге1 пришлось ему иметь дело с Асенбургским[79] судом. А было так: в этой деревне тоже жил один священник, он держал весьма красивую ключницу и еще была у него красивая, маленькая, резвая лошадка. И ту и другую священник очень любил – столько же лошадь, как и служанку.
В те времена герцог Брауншвейгский бывал в Риссенбрюгге и через третьих лиц передал священнику, чтобы тот уступил ему лошадь. Герцог обещался вознаградить его так, что священник останется доволен. Но священник каждый раз отвечал князю отказом. Он-де не хочет лишаться лошади и еще, что князь не сможет отнять ее насильно, так как риссенбрюггский суд подчинен Брауншвейгскому городскому совету.[80]
Уленшпигель был наслышан об этом деле и в нем хорошо разобрался. Он сказал князю: «Милостивейший государь, что вы мне пожалуете, если я это дело улажу и добуду вам лошадь у риссенбрюггского попа?» – «Если ты это сделаешь, – сказал герцог, – я отдам тебе вот это платье, которое на мне», – а это был красный камзол из верблюжьей шерсти, затканный жемчугом.
Уленшпигель намотал это себе на ус и поехал из Вольфенбюттеля в деревню Риссенбрюгге, в дом к пастырю. В его доме Уленшпигеля хорошо знали, так как он с давних пор нередко навещал священника и был у него желанным гостем. В этот раз, пробыв здесь три дня, Уленшпигель притворился, что заболел, начал громко стонать и слег. Поп и его ключница очень этим огорчились, не знали, что им делать и как тут быть. Под конец Уленшпигелю стало так плохо, что хозяин стал его просить и уговаривать исповедаться и причаститься святых даров. Уленшпигель же охотно к этому склонился. Тогда поп хотел сам исповедать больного и вопросить самым строгим образом о его прегрешениях и сказал: пусть Уленшпигель позаботится о своей душе, дабы господь простил ему грехи, ибо Уленшпигель в своей жизни чинил много злых шалостей. Уленшпигель же отвечал священнику расслабленным голосом, что не знает за собой никакой вины, кроме одной, в которой, однако, не осмеливается перед ним покаяться. Пусть пришлют к нему другого попа, он ему откроет свой грех, ибо если Уленшпигель исповедуется в нем этому священнику, то опасается прогневать пастыря.
Когда священник это услышал, то решил, что тут что-то важное скрывается, и захотел узнать в чем собака зарыта. Он сказал: «Уленшпигель, путь далек, я не смогу так быстро привести сюда другого попа. Ежели ты в это время умрешь, так мы оба перед богом виновны будем, что ты из-за этого опоздал покаяться. Открой мне свой грех – верно, он не так уж тяжел, – я отпущу тебе его. Что из того, если я разозлюсь? Я ведь должен хранить тайну исповеди».
Уленшпигель сказал: «Ну тогда я согласен исповедаться перед вами Мой грех не так уж велик. Мне только жаль, что вы осердитесь, потому что он вас огорчит».
Тогда священник еще больше раззадорился узнать, в чем тут дело, и сказал: ежели Уленшпигель что-либо украл у него или чем-то ему навредил или что там еще могло быть, пусть исповедуется ему, а пастырь отпустит его прегрешение и не станет на него сердиться.
«Ах, милый сударь, – сказал Уленшпигель, – я знаю, что вы на меня за это осердитесь, но я чувствую и опасаюсь, что скоро должен буду покинуть этот мир, Я должен вам все рассказать, дай бог, чтобы вы не прогневались. Милый сударь, я спал с вашей служанкой». Поп спросил, сколько раз это случалось. Уленшпигель сказал. «Всего только пять раз». А поп про себя решил: «Надо ей в отместку за это пять горячих отвесить», и отпустил поскорее Уленшпигелю грехи, и пошел к себе в горницу, позвал служанку и спросил, спала ли она с Уленшпигелем.
Ключница отвечала: «Нет, это ложь». Поп сказал: «Он ведь мне это на исповеди сказал, я ему верю». Она опять говорит: «Нет», а поп твердит: «Да», да как взял палку и побил ее до синяков.
Уленшпигель, лежа в кровати, смеялся и думал про себя: «Ну, игра хорошо началась, мне везет». Так провалялся он в постели весь день, а ночью набрался сил, утром встал с постели и говорит, что ему полегчало. Надо ему теперь отправляться в другую землю, пусть хозяин сочтет, много ли Уленшпигель ему задолжал за это время. Поп стал считать вместе с Уленшпигелем и был при этом так рассеян, что мысли его мешались, – взял деньги и не видел, что взял, был доволен, что гость решил от него убраться, точно так же и ключница, которой по милости Уленшпигеля достались побои.
Вот Уленшпигель собрался и хотел идти. «Сударь, – сказал он, – вам придется вспомнить, что вы тайну исповеди разгласили. Я пойду в Хальберштадт к епископу и донесу об этом». Тут поп позабыл всю свою досаду, когда услышал, что Уленшпигель хочет на него беду накликать, и стал всячески его убеждать, чтобы Уленшпигель молчал, – это все, мол. в запальчивости получилось, – обещал дать двадцать гульденов, только чтоб Уленшпигель не доносил на него. Уленшпигель отвечал: «Нет, я и за сто гульденов молчать не стану. Я пойду и доложу об этом, как оно и подобает». Тогда поп со слезами на глазах стал уговаривать девушку чтобы ока спросила у гостя, что он хочет, поп все ему отдаст без отказа.
В конце концов Уленшпигель сказал: если поп отдаст ему лошадь, он согласен молчать и не доносить, а ничего другого взамен лошади он не возьмет.
Поп очень любил свою лошадь. Он лучше бы все свои наличные Уленшпигелю отдал, только не лошадь. Однако пришлось, скрепя сердце, расстаться с лошадкой – беда заставила. А Уленшпигель поскакал на поповой лошадке к Вольфенбюттелю.
Когда он подъехал к плотине, герцог стоял на подъемном мосту и видел, что Уленшпигель едет к нему на лошади. Князь снял с себя расшитый камзол, обещанный Уленшпигелю, встал так, чтобы Уленшпигель его хорошо видел, и сказал: «Взгляни сюда, мой милый Уленшпигель, вот камзол, который я тебе обещал». Уленшпигель спешился и сказал: «Милостивейший государь, вот ваша лошадь».
Герцог его поблагодарил, и Уленшпигель должен был рассказать, как он заполучил у попа лошадь. Князь посмеялся и сделался весел и дал Уленшпигелю впридачу к камзолу другую лошадь.
А священник тужил о своей лошади и потому частенько колотил ключницу так сильно, что она под конец сбежала от него. Так у попа не осталось ни служанки, ни лошади.
XXXIX История рассказывает, как Уленшпигель нанялся к кузнецу и отнес его меха во двор
Уленшпигель пришел в Росток, что в земле Мекленбург, и нанялся работником к кузнецу. У этого кузнеца была поговорка – когда работник должен был раздувать меха, он говорил: «Хо-хо, поспешай с мехами!». Однажды Уленшпигель стоял и раздувал меха. Тут кузнец сказал ему грубо: «Хо-хо, поспешай за мной с мехами!» – с этими словами вышел во двор и там хотел помочиться, а Уленшпигель взвалил один из кузнечных мехов на плечи, поспешил за мастером и сказал: «Мастер, вот я притащил один мех, куда его деть? Сейчас пойду и другой принесу». Мастер оглянулся и говорит: «Милый мой, я совсем не то думал. Иди-ка, да положи его снова на место». Уленшпигель это исполнил и отнес мех на место. А мастер задумался, как отомстить Уленшпигелю за это, и порешил, что все последующие пять дней он будет вставать в полночь, будить работников и заставлять их работать.[81] Так он и сделал: в полночь поднял работников и послал их в кузницу работать. Сотоварищ Уленшпигеля ему и говорит: «Что это наш хозяин вздумал нас так рано будить? Раньше это у него в заводе не было».
Уленшпигель ему ответил: «Если хочешь, я его об этом спрошу». Работник сказал: «Давай спрашивай». Тогда Уленшпигель спросил: «Милый мастер, как это случилось, что вы нас так рано будите? Ведь на дворе еще полночь». А мастер ему в ответ: «Такой у меня обычай, что мои работники первые восемь дней должны спать лишь полночи».[82]
Уленшпигель смолчал, и его товарищ тоже не стал возражать.
На следующую ночь хозяин опять разбудил их. Товарищ Уленшпигеля пошел работать, а Уленшпигель взял свою постель и привязал ее себе за спину.
Когда железо докрасна раскалилось, он вскочил со своей лежанки, прибежал к наковальне и стал так молотить, что искры посыпались и в постель полетели. Кузнец ему сказал: «Гляди-ка, что ты делаешь! Рехнулся ты, что ли? Почему постель не оставил там, где ей быть надлежит?». Уленшпигель ему сказал: «Мастер, не гневайтесь, у меня такой обычай, что я полночи лежу на постели, а другую половину она на мне лежит».
Мастер осерчал и сказал, чтобы он отнес постель откуда взял, а потом уже совершенно разгневанный велел Уленшпигелю: «Давай уходи из моего дома, хоть через крышу, негодник отъявленный!».
Уленшпигель ему сказал: «Слушаюсь», пошел к лежанке, сложил постель, откуда он ее взял, потом приставил лестницу, поднялся по ней на чердак, пробил в потолке дыру и вылез на крышу. После этого он втащил лестницу туда же, спустил ее на улицу и сам по ней слез на землю и был таков. Кузнец услышал, как вверху загрохотало, поспешил вместе со вторым подмастерьем к лежанке и тут увидел, что Уленшпигель крышу разломал и оттуда наружу вылез.
Хозяин стал еще злее, схватил кол и побежал за Уленшпигелем из дому, а подмастерье схватил хозяина и стал ему говорить: «Мастер, не надо так, дайте вам сказать… Уленшпигель ведь сделал не иначе как вы ему сказали. Вы велели, чтобы он из вашего дома убрался хоть через крышу, – он это сделал, как видите». Кузнец дал себя уговорить. А что ему оставалось еще делать? Уленшпигель ушел, а мастеру пришлось позвать кровельщика чинить крышу и на том успокоиться. Его подмастерье так сказал: «С таким компаньоном немного выиграешь. Кто Уленшпигеля не знает, пусть хоть разок поимеет с ним дело, вперед его хорошо знать будет».
40 История рассказывает, как Уленшпигель одному кузнецу сковал вместе молот и клещи
Дело было зимой, когда Уленшпигель ушел от кузнеца. Зима стояла холодная, и мороз был жестокий, к тому же все вздорожало, так что много подмастерьев оказались без работы. У Уленшпигеля не оставалось денег на расходы. Он все скитался, пока не пришел в одну деревню. Там тоже жил кузнец, он взял его себе в подмастерья. Уленшпигелю не очень-то хотелось оставаться в работниках у кузнеца, но голод и зима принудили его к этому. Он думал: «Терпи то, что можешь терпеть. До тех пор пока снег не растает, пока снова не будешь ступать по рыхлой земле, делай то, что кузнец велит».
Кузнец неохотно брал его к себе из-за того, что была дороговизна. Тогда Уленшпигель стал просить кузнеца, чтобы тот дал ему работу, а он будет делать все, что хозяин захочет, и есть будет, что дадут. А кузнец был скупой человек и подумал так: «Возьму его на испытание на 8 дней,[83] не объест он меня за это время».
На утро стали они в кузнице работать, и кузнец все понукал Уленшпигеля поспешать управляться с молотом и мехами до самого обеда, когда уже полдень настал. А у кузнеца во дворе было отхожее место. И когда они собирались к столу, взял кузнец и повел Уленшпигеля во двор к отхожему месту и здесь говорит ему: «Гляди-ка, ты сказал, что будешь есть все, что я дам тебе за работу. Вот этого никто есть не желает. Съешь все это». И пошел кузнец домой, и стал там обедать, а Уленшпигеля оставил у выгребной ямы. Уленшпигель же молчал и думал: «Это ты через край хватил. Видно, многим людям пришлось такое от тебя терпеть. Но за все воздастся тебе полной мерой. Чем же мне кузнецу отплатить? А за это отплатить надо, хотя бы зима была вдвое суровей».
В одиночку проработал Уленшпигель до самого вечера. Лишь тогда кузнец дал ему кое-что поесть, так как он целый день пропостился. Но в мозгу у работника засело то, что кузнец сказал ему у отхожего места. Когда же Уленшпигель собрался идти ко сну, кузнец ему говорит: «Утром встанешь, пусть служанка тебе меха раздует, а ты начни ковать все, что ни есть. Еще гвоздей для подков нарежешь, покуда я встану».
Поделиться книгой: