Помоги проекту - поделись книгой:
Каждое утро просил он в молитве, уберечь его от здоровой пищи, и от большого счастья, и от крепкого питья. Ибо здоровой пищей обычно называют всякую зелень. Также чурался он пищи, которую продают аптекари, ибо, как бы здорова она ни была, все же это знак болезни.
Большим счастьем было бы, если б камень упал с крыши или балка с дома сорвалась. Можно было бы сказать: «Если бы я стоял внизу, меня бы этот камень или балка насмерть пришибли, что было бы для меня большим счастьем». От такого счастья он и хотел уберечься.
Крепкое питье – это вода. Ведь вода своей силой приводит в движение мельничные колеса, и немало славных парней испили в ней свою смерть!
XXII История рассказывает, как Уленшпигель нанялся к графу Ангальтскому[40] стражем на башню[41] и, когда подошли враги, он не затрубил в рог, а когда их не было, затрубил сигнал тревоги
В скором времени после этого Уленшпигель пришел к графу Ангальтскому и нанялся к нему служить стражем на башню. У графа было много врагов, и в ту пору он держал в городке и в замке множество рейтаров и придворных слуг, их надо было каждый день кормить, поэтому Уленшпигеля забыли на его сторожевой башне и не послали ему еды. В тот день случилось так, что враги появились перед городом и графским замком, захватили коров и всех их угнали. А Уленшпигель лежал на своей башне и глазел в окно, но не поднял тревоги криком или трубя в рог.
Когда шум набега донесся до графа, он со своими людьми поспешил в погоню, и некоторые заметили, что Уленшпигель лежит на окне в башне и смеется. Граф окликнул его: «Почему это ты лежишь на окне и ведешь себя так тихо?». Уленшпигель ответил сверху: «Я натощак ни кричать, ни плясать не люблю». А граф ему скова: «Ты что же, не хочешь чтобы враги твой рожок услыхали?». А Уленшпигель в ответ: «Не к чему мне трубить, врагов рожком созывать, их и так на лугу много. Правда, некоторые вместе с коровами отсюда ушли, но, если я всех сюда созову, они вас насмерть перебьют. Бот славно-то будет!..».
Граф поспешил за врагами и сошелся с ними в схватке. Через некоторое время граф воротился довольный, он отбил у неприятеля гурт скота. Его люди принялись жарить и парить, а Уленшпигеля опять забыли накормить. Тут стал он раздумывать на своей башне, как ему получить толику от их добычи, и дождался, когда пришел час обеда. Тут он стал кричать и трубить: «Враги, враги!». Граф впопыхах выскочил из-за стола, уставленного кушаньями, надел доспехи и помчался со своими людьми к воротам и в поле. Уленшпигель тем временем проворно и резво сбежал с башни, пришел к графскому столу, схватил жареное и пареное и все, что ему приглянулось, и снова отправился на башню.
Когда рейтары и пешие люди прибыли на место, они не застали там никаких врагов и стали говорить: «Страж на башне эту штуку из озорства выкинул» – и двинулись домой, к воротам. А граф закричал наверх Уленшпигелю: «Ты что ли рехнулся, с ума сошел?». Уленшпигель сказал: «У меня злых намерений не было». Граф спросил: «Ты зачем трубил: „Враги, враги", когда их тут не было в помине?». Уленшпигель ему отвечал: «Раз их не было, значит надо было мне их созвать, хотя бы нескольких».
Граф сказал: «Видно шельму по повадке. Когда враги здесь, ты не хочешь трубить, а когда их здесь нет, ты о них возвещаешь. Это, можно считать, чистая измена». И граф сместил его и нанял другого стража, а Уленшпигель отныне должен был следовать за графом в походы на своих двоих, как пеший стрелок. Последнее его донельзя огорчило, он охотно ушел бы оттуда, однако не мог надеяться, что его великодушно отпустят.
Когда они выступали против неприятеля, Уленшпигель всегда выходил из ворот последним, а когда, навоевавшись, возвращались домой, он первый спешил в ворота.
Граф стал спрашивать, как это надо понимать, что в поход на врага он идет последним, а домой стремится всегда попасть первым. Уленшпигель отвечал: «Не во гнев вам будь сказано, когда вы с вашей свитой за столом закусывали, я томился на своей башне от голода и от этого совсем обессилел. Если я должен теперь первым идти на врага, так мне надо поспешить и сберечь время, чтобы первым усесться за стол и последним уйти от стола и таким образом снова набраться сил. Вот тогда-то я первым пойду на врага и последним уйду от него». «Я слышал, – сказал граф, – что ты собираешься вести себя так ровно столько, сколько времени ты сидел на башне». Уленшпигель сказал на это: «Людей охотно лишают того, на что каждый имеет право». Граф сказал: «Ты больше не будешь служить у меня» – и отпустил его, чему Уленшпигель обрадовался, так как ему не очень-то нравилось все время воевать с врагами.
XXIII История рассказывает, как Уленшпигель велел подковать свою лошадь золотом, за что заплатить должен был датский король[42]
Уленшпигель был таким хорошим придворным, что слух о его достоинствах дошел до многих князей и господ и о нем многое могли порассказать. Это нравилось господам и князьям. Они давали ему одежду, коня, деньги и пищу.
Уленшпигель явился к датскому королю[43] и очень ему полюбился. Король попросил, чтобы Уленшпигель сделал что-нибудь необыкновенное, а за это король велит подковать его лошадь наилучшими подковами. Уленшпигель спросил короля, может ли он верить его словам. Король сказал: «Да, если Уленшпигель все сделает, согласно его желанию». Тогда Уленшпигель поехал верхом к золотых дел мастеру и велел подковать ему лошадь золотыми подковами и серебряными гвоздями, после того пошел к королю и сказал, чтобы тот оплатил ему ковку. Король сказал: «Хорошо» – и велел своему писцу, чтобы он выдал Уленшпигелю деньги. Писец думал, что надо платить простому кузнецу, а Уленшпигель привел его к золотых дел мастеру, а этот мастер запросил сто датских марок. Столько платить королевский писец не захотел и ушел и доложил об этом королю. Король велел позвать Уленшпигеля и сказал ему: «Уленшпигель, что за драгоценные подковы ты своей лошади сделал? Если я всех моих лошадей буду так подковывать, мне придется все земли продать вместе с подданными. У меня в уме не было, что ты велишь подковать лошадь золотом».
Уленшпигель сказал: «Милостивый король, вы сказали, что это должны быть самолучшие подковы, и я сделал, как вы сказали». Король сказал: «Ты мой любимый придворный. Ты все делаешь, как я приказываю». И король рассмеялся и заплатил сто марок. Тогда Уленшпигель пошел и велел сбить прочь золотые подковы, отправился к кузнецу и велел подковать свою лошадь железом. А потом Уленшпигель оставался при дворе датского короля, пока тот не скончался.
XXIV История рассказывает, как Уленшпигель грубой шуткой превзошел шута короля польского
Во времена благородного князя Казимира,[44] короля польского, состоял при нем один шут. Он знал много удивительных историй и разных фокусов и умел хорошо играть на скрипке.
И вот Уленшпигель тоже пришел в Польшу к королю, а король уже был наслышан об Уленшпигеле и принял его как желанного гостя: ему давно хотелось взглянуть на Уленшпигеля и услышать от него о его похождениях. Между тем и к своему шпильману[45] король был очень привязан.
Вот сошлись вместе Уленшпигель и королевский шут. Так это вышло, как в пословице говорится: два дурака в одном доме ничего хорошего не высидят.
Королевский шут не хотел терпеть присутствия Уленшпигеля, а Уленшпигель не хотел позволить себя выставить. Заметил это король и велел позвать их к себе в зал.
«Ну вот, – сказал он, – кто из вас выкинет самую диковинную глупость, какую другой не сможет повторить, тому я пожалую новое платье и дам в награду двадцать гульденов. И это должно состояться сейчас же».
И вот они вдвоем стали дурачиться и друг друга передразнивать, гримасничать и болтать всякую чепуху, вытворять все, что только, соревнуясь, сумели придумать.
Все, что ни делал королевский шут, Уленшпигель за ним повторял, а все, что ни делал Уленшпигель, повторял за ним шут. Король и все его рыцарство над этим смеялись и повидали много диковинного. Уленшпигель же думал: «Двадцать гульденов и новое платье – это было бы кстати. За эту цену я сделаю то, что мне совсем не хочется, и посмотрю, какого мнения будет король, если он беспристрастно решит, кто из нас стоит награды».
И вот Уленшпигель вышел на середину зала, оголил зад и наложил кучу, взял ложку и разделил кучу точно пополам, а потом позвал своего соперника и сказал: «Дурак, иди сюда и подражай моему безобразию, как я стану подражать твоему». Тут он взял ложку, подцепил половину дерьма и съел его. Подав ложку королевскому шуту, он сказал: «Гляди сюда, если ты съешь другую половину, а потом, как я, наложишь кучу, разделишь ее пополам, тогда я тоже ее после тебя доем».
Королевский шут сказал: «Нет, чур, не это! Пусть в этом дьявол тебе подражает, и пусть я буду до конца моих дней ходить голым, а есть твоего или своего дерьма я не стану!».
Так Уленшпигель достиг первенства в озорстве, и король дал ему новое платье и двадцать гульденов. На этом Уленшпигель уехал от короля, увозя с собой его похвалу.
XXV История рассказывает, как Уленшпигелю было запрещено являться в Люнебургское герцогство и как он распорол брюхо своей лошади и влез туда
В земле Люнебург, городе Целе, Уленшпигель вовсю безобразничал. Герцог Люнебургский запретил ему въезд в страну и распорядился, если Уленшпигеля тут опять обнаружат, схватить и повесить. Но и после этого Уленшпигель ничуть не избегал Люнебурга, и, если его путь пролегал через эту землю, озорник шел или ехал совсем не колеблясь.
Случилось однажды, когда он держал путь через Люнебург, что навстречу ехал герцог. Когда Уленшпигель разглядел, что это был герцог, он подумал: «Если здесь герцог и ты обратишься в бегство, то рейтары догонят тебя на своих конях и сбросят с лошади. Тут подоспеет разгневанный герцог и тебя повесят на дереве». И вот наскоро придумал он выход: сошел с лошади, распорол ей брюхо, выкинул внутренности и сам туда встал обеими ногами.
Когда герцог со своими рейтарами подъехал к тому месту, где Уленшпигель стоял в лошадином брюхе, слуги сказали: «Поглядите, господин, здесь стоит Уленшпигель, он залез в лошадиную шкуру». Герцог подъехал к нему и сказал: «Это ты? Что ты делаешь в этом остове? Ты что, не знаешь, что я тебе въезд в свою страну запретил и, если тебя тут застигну, прикажу повесить на дереве?». Тогда Уленшпигель сказал: «Милостивейший государь и князь, я надеюсь, что вы пощадите мне жизнь. Я же не сделал ничего дурного, за что стоило бы вешать».
Герцог сказал ему: «Поди сюда и докажи мне, что ты не виновен, да объясни, что это ты придумал, зачем ты в лошадиной шкуре стоишь?».
Уленшпигель вышел вперед и отвечал: «Милосердный и высокородный князь, я опасаюсь вашей немилости и страх как боюсь за себя, но я всю жизнь слышал, что каждый может вкушать мир среди собственных четырех столбов».[46] Герцог рассмеялся и сказал: «Так ты что же, собираешься из моей страны убраться?». Уленшпигель ответил: «Милостивейший государь, это как ваша княжеская милость хочет». Герцог поскакал от него со словами: «Оставайся там, где ты есть». Тут Уленшпигель проворно выпрыгнул из лошадиного остова и сказал, обращаясь к своей мертвой лошади: «Спасибо тебе, лошадка, ты помогла мне и спасла мне жизнь, вернув впридачу милость государя. Отныне покойся здесь. Тебя сожрет воронье – это лучше, чем если б склевали меня».
И он отправился в путь на своих двоих.
XXVI История рассказывает, как Уленшпигель купил у одного крестьянина немного его земли, насыпал в тачку и сел в нее
После этого Уленшпигель снова явился в Люнебургскую землю, пошел в одну деревню близ Целя и стал ждать, когда герцог снова поедет в Цель. Тут увидел он крестьянина, пашущего поле. Уленшпигель к этому времени уже приобрел новую лошадь и двуколку. Он подъехал к крестьянину и спросил, чье это поле он обрабатывает. Крестьянин сказал: «Это мое поле, я его получил по наследству». Тогда Уленшпигель спросил, сколько ему заплатить за полную повозку земли с этого поля. Крестьянин ответил: «За это я возьму шиллинг[47]». Уленшпигель дал ему пфенниг серебром и набрал полную повозку земли с поля, забрался на нее и покатил прямо к Цельскому замку, что на реке Эллер.
Как только герцог выехал верхом, он увидел Уленшпигеля, сидящего в своей двуколке по плечи в земле.
Герцог сказал: «Уленшпигель, я тебе запретил появляться на моих землях под страхом повешения, если я тут тебя найду». Уленшпигель ответил: «Милостивый государь, я не на вашей земле, я на своей земле сижу.[48] Я купил ее за серебряный пфенниг. Я купил ее у крестьянина, который сказал мне, что это его наследственный надел».
Герцог сказал: «Уезжай со своей землей с моей земли и больше не возвращайся, не то я велю тебя вместе с лошадью и повозкой повесить».
Когда Уленшпигель вылез из повозки, прыгнул на лошадь и поскакал из Люнебурга, а повозку оставил стоять перед замком. Там у моста и сейчас еще лежит Уленшпигелева земля.
XXVII История рассказывает, как Уленшпигель рисовал ландграфа[49] гессенского и сказал ему, что тот, кто рожден вне законного брака, не может увидеть его картину[50]
Удивительные вещи вытворял Уленшпигель в Гессене. Когда он, странствуя, исходил всю Саксонскую землю вдоль и поперек, то так прославился своим озорством, что уже не мог там безопасно находиться. Тогда он подался в Гессенские края и пришел в Марбург, ко двору ландграфа. Государь спросил, что он умеет. Уленшпигель и сказал так: «Милостивейший государь, я служитель искусства». Ландграф обрадовался, так как думал, что перед ним искусник, знаток алхимии, чему сам ландграф отдавал много труда, и спросил Уленшпигеля, не алхимик[51] ли он.
Уленшпигель сказал: «Нет, милостивейший государь, я живописец, равного которому не найдется ни в какой из многих стран, ибо моя работа превосходит все остальные».
Ландграф сказал: «Покажи нам что-нибудь». Уленшпигель ему ответил: «Повинуюсь, милостивейший государь». У него было несколько картин, купленных во Фландрии. Он вытащил их из своего мешка и показал графу. Они ему так понравились, что граф сказал: «Любезный мастер, что вы возьмете за то, чтобы расписать наш зал картинами, изображающими родословную маркграфов Гессенских и как они породнились с королями Венгрии[52] и другими князьями и господами и что еще дальше происходило. Пусть это будет самая дорогая живопись».
Уленшпигель ответил: «Милостивейший государь, то, что ваша милость мне заказывает, будет стоить добрых четыреста гульденов». Маркграф сказал: «Мастер, вы только сделайте нам это получше, а за ценой мы не постоим».
Уленшпигель согласился взять заказ, но только с тем, чтобы ландграф выдал ему сто гульденов на покупку красок и наем подмастерьев. Когда же Уленшпигель с тремя подручными собрался приступить к делу, он поставил графу условие: никто, пока он работает, не должен входить в зал, кроме его помощников, дабы не чинить помех искусству. И это граф ему обещал.
А Уленшпигель сговорился со своими подмастерьями, чтобы они молчали и все предоставили делать ему. Им не придется работать, но свое жалование они получат сполна. Их самый большой труд будет игра в шахматы. Подмастерья поняли, что они, палец о палец не ударив, получат вознаграждение. Так прошла неделя, другая, и тут граф пожелал узнать, что поделывает мастер со своими товарищами и получится ли роспись настолько же хороша, как виденные им образцы. И он сказал Уленшпигелю: «Ах, любезный мастер, нам очень хотелось бы видеть вашу работу, мы желаем пройти с вами в зал и взглянуть на ваши картины». Уленшпигель сказал: «Повинуюсь, милостивейший государь. Но сначала я хочу вашей милости сказать: тот, кто с вами пойдет посмотреть на картины, не сможет увидеть мою живопись, если он не рожден честь по чести в законном браке».
Ландграф сказал: «Мастер, вот это было бы здорово!». И вот они пошли в зал. А там на стене, которую надо было расписать, Уленшпигель растянул длинное полотно. Он немного отдернул эту завесу и, указывая белой палочкой на стену, заговорил так: «Взгляните, милостивейший государь, вот этот муж – первый ландграф Гессенский из римского рода Колонна. Он взял себе в супруги и государыни герцогиню Баварскую, дочь кроткого Юстиниана, который потом стал императором. Взгляните, милостивейший государь: от него родился Адольф, Адольф родил Вильгельма Черного, Вильгельм родил Людовика Благочестивого и так далее, вплоть до вашей княжеской милости.[53] Я уверен, что никто не может охаять мою работу, так искусно она исполнена и так хороши ее краски!».
Но ландграф ничего не видел, кроме белой стены, и сказал про себя: «Пусть я шлюхин сын буду, а так-таки ничего не вижу, кроме белой стены». Однако он сказал (приличия ради): «Любезный мастер, нам все это очень понравилось, но у нас нет достаточно познаний, чтобы оценивать это», – и вышел из зала.
Как только хитрый ландграф пришел к своей супруге, она его спросила: «Ах, государь, что же рисует ваш свободный художник? Ведь вы это видели. Как понравилась вам его работа? Я плохо верю в него, он похож на плута».
Государь сказал: «Милая супруга, мне его работа изрядно понравилась, он делает ее на совесть».
«Милостивейший государь, – сказала она, – нельзя ли и нам поглядеть?» – «Можно, если мастер не против».
Тогда она велела позвать Уленшпигеля и пожелала тоже осмотреть его картины. Уленшпигель сказал ей точно так же, как государю: незаконнорожденный не может увидеть его работу. И вот графиня пошла в зал с восьмью фрейлинами и своей шутихой. Уленшпигель опять отодвинул полотно и объяснил госпоже родословную ландграфов, указывая на стенке кусок за куском. Но графиня с ее девицами как воды в рот набрали – никто не хвалил и не хулил картину. Каждой из них горько было, что она незаконнорожденная по вине отца или матери.
Под конец дурочка встала и сказала: «Милый мастер, пусть меня хоть всю жизнь кличут шлюхиной дочерью, я не вижу картин».
Уленшпигель тут подумал: «Плохо для меня будет, коли дураки начнут правду говорить, тогда мне действительно придется скитаться». И он поднял шутиху на смех.
Между тем графиня пошла из зала и вернулась к супругу. А он спросил, как ей понравились картины. Она отвечала ему и сказала так: «Милостивейший государь, мне понравилось все, так же, как и вашей милости. А вот нашей дурке не понравилось. Она говорит, что не видит никакой картины. Также и фрейлины обеспокоены, нет ли тут мошенничества».
Это задело государя за живое, он начал думать, не обманут ли он, однако велел передать Уленшпигелю, чтобы тот поторопился с заказом: весь двор желает посмотреть его работу. Государь собирался таким образом узнать, кто из его рыцарей рожден в законном браке, а кто незаконнорожденный – последние должны были лишиться наследственных ленов.[54]
Тогда Уленшпигель пошел к своим подмастерьям, рассчитал их, и потребовал у казначея еще сто гульденов, и получил их, и ушел оттуда.
На другой день маркграф осведомился о своем художнике, но тот исчез. Тогда государь пошел в зал со своей свитой, попытать, не увидит ли кто-то из них что-либо нарисованное, но никто йе мог сказать, что он что-нибудь видит. И так как они все молчали, граф сказал: «Ну, теперь мы ясно видим, что мы обмануты. Мысль об Уленшпигеле никогда меня не заботила, однако он взял да и пришел к нам. Потерю двухсот гульденов мы, конечно, переживем, но он был и останется плутом, так пусть избегает нашего княжества».
Таким образом, Уленшпигель покинул Марбург и с тех пор больше уж не хотел заниматься художеством.
XXVIII История рассказывает, как Уленшпигель в пражском университете, что в Богемии, вел диспут со студентами и одержал над ними верх[55]
Из Марбурга Уленшпигель отправился в Прагу, что в Богемии. В то время там жили еще добрые христиане и ересь англичанина Виклифа еще не была распространена в Богемии Иоганном Гусом.[56]
Уленшпигель стал выдавать себя там за великого мастера разрешать важные вопросы, которые другие ученые не могли истолковать или разъяснить. Это он велел написать на листах и прибил их на дверях церкви и коллегии,[57] что раздосадовало ректора. Коллегиаты,[58] доктора и магистры оказались в трудном положении. Они собирались и держали совет, как им задать Уленшпигелю такие Questiones,[59] чтобы он не мог их Solvieren.[60] И вот, если бы Уленшпигель был побежден, они могли бы отнестись к нему снисходительно и только пристыдили бы хвастуна.
И было между ними обсуждено и договорено, конкордировано и ординировано, что вопросы должен задавать ректор. Они пригласили Уленшпигеля через своего педеля явиться на следующий день и ответить перед всем университетом на Questiones или вопросы, которые педель[61] передал ему в письменном виде. Так Уленшпигель будет испытан и докажет, что знает толк в своем деле. В противном случае он вовсе не будет допущен к состязанию.
Уленшпигель ответил посланцу следующее: «Скажи своим господам, что я так и поступлю и уповаю еще постоять за себя как достойный муж, что мне всегда удавалось».
На следующий день собрались все доктора и ученые. Тем временем явился и Уленшпигель и привел с собой хозяина гостиницы, несколько других бюргеров и несколько дюжих подмастерьев на случай, если студенты нападут на него.
И когда Уленшпигель явился в ученое собрание, ему велели взойти на кафедру и отвечать на вопросы, которые были ему предложены. И первый вопрос, который задал ректор и Уленшпигель должен был разрешить и с очевидностью доказать, был следующий: сколько бочек воды в море? Если он не сумеет разрешить эту задачу и ответить на вопрос, они осудят и ославят его как невежду и оскорбителя науки.
На этот вопрос Уленшпигель проворно ответил: «Достопочтенный господин ректор, прикажите остановиться другим водам, которые со всех концов текут в море. Тогда я измерю, докажу и скажу всю правду об этом, что нетрудно сделать». Ректору было невозможно остановить реки, и он взял обратно свой вопрос и позволил противнику не мерить воду в море.
Ректор стоял устыженный и предложил другой вопрос и сказал: «Ответь мне, сколько дней прошло со времен Адама и до сего дня». Уленшпигель ответил коротко: «Всего семь дней. А когда они кончились, начались другие семь. И так до скончания мира».
Ректор сказал ему: «Отвечай мне быстро на третий вопрос: где середина земли?».
– «Вот она, тут. Это место как раз на середине мира. Велите для верности измерить веревкой, если я ошибся хоть на соломинку, значит, я не прав».
Ректор, прежде чем мерить, освободил Уленшпигеля от этого вопроса и в сильном гневе задал Уленшпигелю четвертый вопрос и сказал: «Как далеко от земли до неба?».
Уленшпигель сказал: «Совсем близко. Когда говорят или кричат на небе, здесь, внизу, хорошо слышно. Заберитесь наверх, а я тут внизу покличу негромко, это вы должны будете слышать, а если не услышите, тогда я ошибся».
Ректор был побежден и задал пятый вопрос: «Как велико небо?»-Уленшпигель ответил проворно и скоро: «В нем 1000 сажень ширины и 1000 локтей высоты, в этом я не ошибусь. Если вы не хотите мне верить, уберите с неба солнце и луну и все звезды, перемерьте хорошенько, тогда вы увидите, что я прав, хотя вам это не очень понравится».
Что им оставалось сказать? Уленшпигель был хитрее их всех, в этом все должны были отдать ему справедливость. Но он не долго промешкал в Праге. Когда Уленшпигель победил ученых своей хитростью, он испугался, чтобы не напоили его чем-нибудь, дабы он осрамился. Поэтому хитрец снял с себя ученую мантию и пустился в дорогу и пришел в Эрфурт.
XXIX История рассказывает, как Уленшпигель в Эрфурте учил осла читать по старой псалтири[62]
Уленшпигель торопился в Эрфурт после выходки, учиненной им в Праге, так как опасался, что студенты пустятся за ним в погоню. Когда же он пришел в Эрфурт, где тоже находится большой и прославленный университет, он там тоже прибил свои объявления. Университетские коллегиаты были много наслышаны о его хитростях и стали держать совет, какую бы загадать ему загадку, чтобы их дела не обернулись тем же, что у жителей Праги, где все окончилось их позорным поражением.
И вот они порешили, что надо отдать в ученье Уленшпигелю осла, ибо в Эрфурте было много ослов, молодых и старых. Коллегиаты послали за Уленшпигелем и сказали ему: «Магистр, вы вывесили ученые объявления, что вы беретесь любое создание в короткое время научить читать и писать. Ну вот господа университетские профессора перед вами и хотят отдать вам в учение молодого осла. Беретесь ли вы его обучать?».
Он сказал: «Берусь, но для этого надобно время, так как осел бессловесное и неразумное создание». В конце концов профессора столковались с Уленшпигелем о сроке в двадцать лет. Уленшпигель рассудил: «Нас трое. Если ректор умрет, то я буду свободен от своих обязательств. Если я умру, кто посмеет меня упрекать? Если же умрет мой ученик, я опять-таки свободен». И он взял осла к себе на выучку. За 500 старых грошей и в счет этого ему выдали несколько денег.
Итак, Уленшпигель принял осла и отправился с ним в башню на постоялом дворе, где в то время был чудаковатый хозяин. Уленшпигель нанял для своего ученика отдельную конюшню, взял старую псалтирь и положил ее в ясли, а между отдельными листами насыпал овсяные зерна. Осел почуял овес и стал мордой листать страницы, отыскивая зерно, а когда больше не нашел, то закричал: «иа-иа…»
Когда Уленшпигель это увидел, он пошел к ректору и сказал: «Господин ректор, когда вам желательно видеть, что умеет мой ученик?». Ректор ему сказал: «Любезный магистр, он что же, воспринимает учение?». Уленшпигель ответил: «Он необыкновенно туп по своим задаткам, и
Уленшпигель тут сказал: «Видите, дорогой сударь, две гласные И и А он уже знает, надеюсь, в дальнейшем дело у нас пойдет».
В скором времени после этого ректор скончался. Тогда Уленшпигель расстался со своим учеником, предоставив ему жить, как предуказывала его природа.
Уленшпигель с полученными деньгами подался в другие края, размыслив так: «Пришлось бы пролить много пота, чтобы всех эрфуртских ослов научить уму-разуму».
Ему это мало улыбалось, и он все оставил как оно есть.
XXX История рассказывает, как Уленшпигель в Зангерхаузене, что в земле Тюрингии, стирал женщине мех
Поделиться книгой: