Долгая дорога к дому

Но сказать было куда легче, чем сделать. Это путешествие стало для нас настоящим кошмаром. Сперва мы пошли прочь от жаркой, душащей тучи пара, вдоль канала, и скоро добрались до реки. От канала её отделяла впечатляюще высокая и массивная бетонная стена с острым, словно нож, гребнем, осклизлая от сырости и древняя даже на вид. Острое зеленовато-серое ребро и по обе стороны от него — вода, с одной стороны — горячая, с другой — холодная. Мы повернули назад.

Не знаю, смогу ли я описать всё наше путешествие. Мы шли к невидимому водопаду и его шум становился всё громче. Потом нас накрыла влажная, жаркая туча пара. Мы мгновенно покрылись потом, даже не заметив этого — мы и так в один миг промокли до костей. Пар душил нас, словно наши рты набили мокрой ватой. Мы хотели выйти из тучи, но в сером полумраке земля под ногами была видна всего на несколько шагов. Она была неровная и скользкая, мы постоянно спотыкались, поскальзывались и поднимались вновь. Рыжая глина ручьями стекала с наших тел и скоро мы сами стали мокрыми и рыжими — словно две не успевших просохнуть глиняных куклы, отправившихся на прогулку. Однажды мы заскользили по голому склону вниз, прямо в горячий, ревущий полумрак. Я уже приготовился к ванне из кипятка, когда врезался в бетон — в верх ограждающей стены. Взобраться наверх по скользкому, как мыло, склону было невозможно и мы пошли вдоль него. Теперь мы не могли заблудиться, но шли мы не в ту сторону — в конце концов мы увидели в разрывах паровых туч водопад, где вода рушилась одновременно в обе стороны — и в озеро, и в канал, судя по идущему от неё жару, нагретая почти до кипения. Мы вновь повернули назад, задыхаясь от жары, хватая воздух ртами как рыбы и истекая потом, но воды нам больше не хотелось — мы буквально дышали ей.

Не знаю, сколько продолжался этот поход. Бетон стены был неровный, мы постоянно спотыкались и падали, наши колени были разбиты до крови, но мы уже слишком устали, чтобы замечать боль. Горы оползшей глины иногда полностью перекрывали верх стены и нам приходилось карабкаться по скользкой наклонной массе, рискуя каждую секунду свалиться в кипяток и судорожно хватаясь друг за друга. Не знаю, смог бы я одолеть этот путь в одиночку. Наверное, нет.

В конце концов мы выбрались на наветренную сторону и пошли быстрее — по крайней мере, теперь мы видели путь. Но после сырого пекла порывы ветра казались пронизывающе-ледяными и мы начали дрожать. Нас уже бил озноб, мы ощущали, что больны, но шли всё равно. В этом пути не было смысла, но мы не останавливались — просто потому, что пока мы хоть что-то делали, нам не надо было думать. А начни мы думать — нас бы охватил страх, дикий, беспредельный.

Отупев от усталости мы мало что замечали, да и смотреть тут было практически не на что. Затянутое серыми облаками небо, заросший травой склон слева, серая, в плывущих клубах тумана пропасть справа. За ней однообразно тянулся высоченный земляной вал, тоже густо заросший травой. Через равные промежутки на нем возвышалось нечто вроде башен — серых, угловатых, с узкими амбразурами — это действительно походило на крепость. Но там никого не было… впрочем, мы и не пытались привлечь чье-либо внимание. Мы шли, наверное, несколько часов, не замечая, что канал вновь начал поворачивать к реке, шли, настолько ошалев от усталости, что шатались как пьяные и несколько раз чуть не упали в ров. Не будь верх стены таким неровным и шершавым, мы бы немедленно легли на него и заснули.

Как ни банально это звучит, но мы ничего не замечали перед собой и остановились лишь наткнувшись на раскрошившийся бетонный пандус. Он поднимался над каналом, но от моста остались только обломки опор. За ними зияли ворота — высоченный бетонный портал, прорезанный черной дырой туннеля. По обе стороны от него поднимались громадные, размером в двадцатиэтажный дом, башни — серые, обкрошенные, неровные, в выбоинах и трещинах, среди которых терялись узкие амбразуры. Все это сооружение казалось заброшенным лет двести назад. На галерее над воротами что-то двигалось — вроде бы люди, но мы не могли толком их рассмотреть — нас разделяла добрая сотня метров парового тумана. Окончательно забыв об осторожности, мы замахали руками и закричали, хотя крики получились совсем негромкими. И тут же мы услышали другие крики — нечеловеческие и совсем близко.

6.

Обернувшись, мы увидели несколько… существ. Они не походили на людей, скорее, на мутантов или орков из книжки — здоровенные, как гориллы, и с волосатыми мордами, лишь наполовину человеческими. Только у горилл никогда не бывает рогов и на их мордах никогда не бывает написано столь зверское выражение. Впрочем, рога, скорее всего, не были их собственными. На них было нечто вроде шлемов с доспехами — кольчуги, поножи, а в руках (лапах?) они держали оружие — секиры, мечи… и винтовки. Или что-то похожее. Это настолько походило на кадр из фантастического фильма, что мы даже не пытались бежать — впрочем, мы настолько устали, что при всем желании не могли ни бежать, ни сражаться. Свои дубинки мы давно бросили… и просто не могли поверить, что всё это происходит наяву.

Мы услышали сзади, на той стороне канала, слабые, приглушенные расстоянием крики, потом — безошибочно узнаваемый звук выстрелов, но смутно, словно во сне. Потом я услышал ещё один знакомый звук — стрекотание вертолёта. Обернувшись, я увидел нелепую машину, похожую на летающий ящик — она направлялась прямо к нам.

Когда я отвел взгляд, "гориллы" были уже совсем рядом. Одна из них со всего размаху ударила мечом по голове Петра. Из-под широкого лезвия брызнула кровь пополам с мозгами, и оно остановилось, разрубив череп и шею до рёбер. Пока я оторопело смотрел на это, существо (орк?) одним сильным рывком высвободило меч и повернулось ко мне. Я тупо смотрел на его украшенные золотыми узорами доспехи. Когда оно замахнулось вновь, я попытался прикрыться руками. Меч сильно ударил меня по предплечьям и по груди, пройдя сквозь руки, как сквозь воздух. Ёще не понимая, я смотрел на брызжущие кровью обрубки, не чувствуя, что удар откинул меня назад и что я падаю. Падения я не заметил, боли тоже не было. Просто земля плавно сдвинулась, уступив место небу. Потом я увидел секиру — громадное ржавое лезвие, насаженное на грубо оструганную палку. Секира плавно опустилась и с кошмарным хрустом врезалась мне в грудь. В один миг стало трудно дышать, рот моментально наполнился чем-то горячим и солёным. Я еще раз попытался вдохнуть… но тут мне вдруг стало очень легко, а вокруг начало темнеть. Последнее, что я запомнил — зелёное, в ржавых пятнах, днище вертолета, зависшего прямо надо мной. Потом меня пронзила страшная боль и я решил немедленно уснуть, зная, что потом мне станет легче.

Проснувшись, я понял, что это правда.

7.

Я проснулся легко, словно не умер, лёжа на мягкой постели. Металлические стены комнаты подпирали белый светящийся потолок. Место было незнакомое и я несколько секунд удивленно смотрел вверх, потом, поняв, что это был сон, ощутил величайшее облегчение. Там мне отрубили руки, а теперь они, конечно, были на месте. Я взглянул на ладонь.

Да, она была на месте — но она была не моя.

8.

Я растерянно смотрел на неё. У меня не могло быть такой руки — загорелой, твёрдой, с мозолями на ладони. По ощущениям она была моя, на вид — нет. Как ни странно, я ничуть этому не удивился, хотя впору было сойти с ума — тело тоже было не моё, тело взрослого мужчины или юноши, а не костлявого подростка — поджарое, худое, мускулистое и, разумеется, совершенно целое. Я ощупал лицо, потом голову — волосы, похоже, стали длиннее, но ничего больше сказать было нельзя. Я сел, осматриваясь, потом поднялся.

Комната оказалась небольшой, квадратной, метра четыре высотой, с голыми синеватыми стенами. Здесь было тепло (лишь сейчас я понял, что обнажён), пол покрыт чем-то пушистым, похожим на ковёр. У стены — диван, где я лежал, ещё кресло и стол. Над ним — вделанное в стену квадратное зеркало размером в метр. Дверь я не сразу заметил — так плотно она прилегала к стене. Судя по петлям, она открывалась внутрь. Ни ручки, ни замка — просто гладкий лист толстого металла. Тюрьма.

Взглянув на зеркало против двери внимательней, я уже не сомневался, что это — просто окно, в которое видно лишь с одной стороны. Ещё — две вентиляционные решетки под потолком. И всё. В комнату проникал слабый гул — словно где-то работал вентилятор, но больше — ничего.

Я подошел к окну — зеркалу. Неважно, кто за ним стоит — я хотел увидеть себя.

Из зеркала на меня смотрел серьезный молодой человек — рослый, гибкий… правильные и чёткие черты высокоскулого лица… гладкая золотистая кожа… красивый изгиб губ… большие, длинные глаза, тёмно-синие, опушенные густыми ресницами… лохматая грива густых рыжеватых волос, падающих на плечи… крепкие, мускулистые руки… он был хорошо сложен, строен и даже по-взрослому красив. На его лице застыло растерянное выражение. Но это был я.

Я узнавал и не узнавал себя и это ничуть меня не удивляло. Оторвав взгляд от стекла (толщиной сантиметра в три, что окончательно укрепило мои подозрения), я вновь осмотрел комнату. На спинке кресла лежала одежда — короткие шорты и туника из плотной тёмно-зелёной ткани, с короткими рукавами и глухим воротом. Тут же лежал крепкий кожаный ремень. И больше — ничего. Ни обуви, ни штанов, но выбора не было — или одевайся, как хотят хозяева, или ходи голый.

Одевшись, я вновь подошел к зеркалу. Туника не доходила мне даже до колен, однако была удобной и я-здешний выглядел в ней совсем неплохо — если не смотреть на голые ноги. Но что-то во мне сказало, что здесь над этой одеждой никто не будет смеяться.

9.

Я просто вспомнил это — без страха, без удивления. А кстати, кто я? Айскин Элари. Раньше меня звали по-другому, но вот как? Я не мог вспомнить. Как я сюда попал? Я впомнил, но что было ДО больницы?

Я вспомнил на удивление красивый город-сад, сплошное море огромных деревьев, и в нём — ещё более огромные белоснежные здания-острова, окрашенные багрянцем заката — этажей по двадцать или по тридцать, они, как утесы, высились над зеленью и над водой каналов. Я никогда не видел Тар-Ратты, но я её помнил!

От бешеного вихря двойных воспоминаний у меня закружилась голова и я сел на пол, пытаясь собраться с мыслями. Это было… часть моей памяти заменили разрозненные воспоминания совершенно другого человека (юноши, чье тело — я это чувствовал — я занял). Я не сошел с ума лишь потому, что мое сознание осталось прежним и я мог четко отделить свои воспоминания от чужих — я помнил, какие переживал, а какие — нет. Но всё же, я изменился — прежде всего, я стал старше (лет на десять) и…

Я сжал голову руками. Мне не хотелось думать, вспоминать эту чужую жизнь, хотелось только одного — добраться до постели и спать, спать, спать… Так я и поступил.

10.

Скорей всего, я просто задремал — меня разбудил лязг открытой двери. В проеме стоял смуглый юноша в тунике похожего покроя, но белой, с золотой отделкой, как и я, босой. Он тоже был мне наполовину знаком — рослый, сильный, с крепкими руками и сумрачным лицом, твердым и правильным — красивым и грозным лицом воина.

— Кто ты? — спросил юноша — и, к своему удивлению, я его понял.

11.

Я лишь сейчас осознал, что думаю теперь совсем на другом языке. Слова, построение фраз — всё было другим. Но этому я уже не удивился.

— Элари. Айскин Элари.

— В какой мере? — взгляд юноши потемнел, стал острым. Но у парня было что-то неладное с глазами, что-то такое страшное, что я не сразу решился посмотреть. Наконец, я понял. Зрачки. Они были… овальные — две узких вертикальных щели, какими никогда не бывают человеческие зрачки. Вроде бы ничего страшного в этом не было — но эти глаза с серо-стальной радужкой казались чужими на смуглом человеческом лице. Они тоже были живыми — но иначе и вдруг меня охватил чудовищный ужас — мне показалось, что внутри, под чистой кожей, прячется чудовищная хищная тварь, притворяясь сильным живым юношей — и смотрит, смотрит неотрывно…

Я зажмурился и помотал головой, прогоняя наваждение. Пусть это были глаза скорее кошки, чем человека, они смотрели на меня с дружелюбным любопытством. Этого хватило.

— Я не знаю. Во мне его память… частично.

Юноша опустил взгляд. Я был готов поклясться, что он с трудом сдерживает слезы. Но он быстро справился.

— Так и должно было быть. Он спас твою жизнь ценой своей. Нет, не так. Его жизнь — теперь твоя жизнь. Понимаешь?

— Нет.

— Хорошо. Я расскажу. — В голосе юноши уже не было горечи — только бесконечное терпение. — Садись.

Он прикрыл дверь и сам сел на поручень кресла. Я присел на край стола. Наши глаза встретились.

— Я Атхей Суру, — представился юноша. — Лучший друг Элари… был. А кто ты?

— Элари. Я не помню, как меня звали раньше.

— Пусть так, — Суру опустил взгляд.

— Что с Петром? — спросил я.

— Он мёртв, — сразу поняв, о ком идет речь, ответил Суру. — Ты тоже был мертв… но тебя ещё можно было спасти — хотя бы частично. Твоё тело было безнадежно разрушено… но мозг ещё цел. А у… Пит… Петра — нет.

— Я не понимаю.

— Индивидуальность человека, он сам — это его память. Только память. Пока мозг ещё цел, её можно переписать в другой мозг… ну, не только туда, но у нас не осталось такой технологии. Это как переливание крови — переливание памяти. Но ты не такой, как мы. Хотя мозг, сознание, в общем у всех работают одинаково, сейчас память донора — того, кто предоставил свой мозг — затерлась не совсем. Нам не удалось переписать твою память полностью — что-то пропало, что-то осталось от… прежнего владельца. Но как личность Айскин Элари так же мёртв, как недельный покойник.

— Значит, он… отдал мне свою жизнь?

— Да.

— А… а зачем?

Суру поднял голову. Я увидел его печальные глаза.

— Зачем? Откуда я знаю — зачем?

Теперь я понял, что ощущают те, за кого другие отдают свои жизни. Это был жгучий, мучительный стыд.

12.

Несколько минут мы молчали. Наконец, я сказал:

— Он… Элари был хорошим человеком.

— Очень хорошим. Но не всегда. Может быть, поэтому. А теперь Элари — ты. Хоть на треть, на четверть — мне без разницы. Ты по-прежнему мой друг.

Я не почувствовал радости. Мне вновь стало стыдно… но отказаться от этого я тоже не мог.

— Но всё же, почему вы так поступили?

— А как мы должны были поступить? — удивился Суру (я так и не знал, как его звать — по имени, или по фамилии… если это, конечно, была фамилия. Таких деталей память Элари не сохранила). — Бросить раненого мальчишку умирать в грязи? После того, как его друга убили у нас на глазах? Кем бы мы были, после этого? Впрочем, раны тут ни при чем… Даже если бы тебя не убили, твоё тело через пару дней сгнило бы заживо — вас покусали олки, а у них на зубах трупный яд. Для нас это не очень опасно, но ты ведь не из этого мира, правда? К счастью, мы поняли это достаточно быстро… Будь ты обычным мальчишкой… не буду врать, вряд ли. Всё это делалось ради одного вопроса — откуда ты?

Мне не хотелось прослыть сумасшедшим, но я был в неоплатном долгу перед этими людьми и поэтому рассказал всё.

13.

Это был длинный рассказ — длинный, несмотря на то, что я многого не мог вспомнить. Суру (или Атхей?) слушал меня молча, подперев подбородок кулаками. Его смуглое лицо не отражало никаких эмоций.

— Где я? — спросил я, рассказав всё, что мог. — И что это за место? Как называется ваш мир?

— Ленгурья.

— Это…

— Планета. Здесь две планеты-близнеца, Ленгурья и Ирулана. Они обращаются вокруг общего центра масс, в сотне тысяч миль друг от друга. У каждой — по нескольку мелких спутников, искусственных… но их размер — несколько миль. Планеты вращаются вокруг Звезды Ночи. Больше здесь ничего нет. Мы не знаем, что это, но это — не астрономическая Вселенная.

Я вспомнил темные реки, текущие по небу, и мне вдруг стало очень неуютно.

— Звезда Ночи — это та чёрная штука, похожая на ежа?

— Что такое ёж? А, да. Она похожа на солнце — по размерам, по массе, по орбите, на которой мы вокруг неё движемся. А что это такое… об этом лучше вовсе не думать.

— А почему у вас такое странное солнце?

— Солнце? В этом мире нет солнца, Элари. Я никогда не видел его… никто из нас не видел. Это просто термоядерная лампа на суточной орбите. У Ируланы такая же.

— Это…

— Заповедник. Живой уголок. Называй как хочешь. Мы ничего не знаем о… наших хозяевах, — но это, наверное, к лучшему.

— А как я попал сюда? Вы знаете?

— Иногда один из Древнейших, Наблюдатель, подбирает различных людей… или существ… в других местах и оставляет их здесь… очень редко, но порой так бывает. Каждый раз они весьма… необычны. Вот что, Элари: в… вашем мире скорость света предельная?

— Да. То есть, наши ученые так считают.

Суру (я вдруг определился, как мне его называть — Суру), задумался. Его лицо стало хмурым.

— В чем дело? — тревожно спросил я.

— Похоже, что ты с той стороны.

— С какой?

— У Вселенной есть две стороны, или есть две Вселенных — не важно.

— Светлая и тёмная?

— Нет. Просто две стороны. Звезда Ночи — это ворота между ними.

— Выходит, я оказался в параллельном мире?

Суру вдруг улыбнулся.

— Параллельном? Таких просто нет. Только ребёнок может думать, что внутри пространства может быть другое… что может быть несколько видов пустоты… Нет, всё гораздо проще. У нашей материи другой набор физических свойств и она просто не взаимодействует с материей вашего мира. Кроме гравитации, разумеется.

— Но мы бы заметили, если бы внутри нашей планеты была другая, невидимая — по её притяжению.

— Да. Похоже, он перенес вас ещё и в пространстве… и на очень большое расстояние. Но зачем он это сделал? Как? Я не знаю.

— Можно ли вернуться? — с надеждой спросил я.

— Нет — по крайней мере, не в этом теле. В твоем мире оно будет столь же недолговечно, как твоё — в этом. Впрочем, я не могу утверждать это… Кроме того, межзвездные полеты на вашей стороне обычно требуют… времени. На них уходят эпохи… или эры. Возможно, твой мир уже не существует… Я не знаю… Если хочешь, постарайся узнать сам. Я попытаюсь найти людей, которые знают больше.

На его языке слово "люди" звучало как "файа" — и это было совсем не одно и то же.

— Файа — это ваш народ? — спросил я.

Суру вздрогнул.

— Да. Мой народ, — добавил он с улыбкой. — Элари тоже был файа, хотя и не по крови.

— Кто напал на меня?

— Сурами.

— Кто это?

— Враг. Я не знаю, откуда они взялись. Раньше их не было. Теперь есть. Все мы — лишь гости в этом мире…