Помоги проекту - поделись книгой:
Оплата труда работника слабо зависела не только от количества и качества его собственного труда, но и от эффективности работы всего коллектива. В отсутствие независимости производителей и рыночной среды фонд зарплаты распределялся между предприятиями в соответствии с планом и мало зависел от итогов их работы. Независимо от эффективности работы различных коллективов государство поддерживало разницу в средней оплате труда на передовых и отстающих предприятиях на минимальном уровне Таким образом уравнительное распределение расширялось до масштабов всего народного хозяйства. Уравниловка приводила к тому, что оплата труда работника слабо стимулировала рост эффективности и интенсивности труда, личную инициативу и предприимчивость.
Тормозящее влияние, которое существовавшая в СССР система уравнительного (или полу уравнительного) распределения оказывала на развитие экономики, было очевидно всем, от рабочего до министра. Кроме того, она находилась в вопиющем противоречии с социалистическим принципом распределения по груду. Поэтому живучесть уравниловки нельзя объяснить только сознательным стремлением власти к обеспечению таким путем социальной однородности социалистического общества. Главная причина неистребимости уравниловки заключалась
Как указывалось выше, в теории марксизма лишь декларирована необходимость осуществления в социалистическом обществе принципа распределения по труду, но механизм практической реализации этого принципа до конца не разработан. Национализация промышленных предприятий привела к тому, что стоимость рабочей силы стала формироваться не в результате действия механизмов рынка и законов конкурентной борьбы, а под влиянием идеологизированной политики Советской власти. Вместе с тем отнюдь не идеологическая одержимость большевиков стала причиной волюнтаристского подхода к определению величины оплаты труда как отдельного работника, гак и целых категорий трудящихся. Такой подход стал не только возможным, но и неизбежным вследствие отсутствия в распоряжении советских экономических органов средств, позволяющих объективно, то есть независимо от воли людей, определять истинное количество и качество затраченного труда.
Попыткой выйти из положения стало введение тарифных разрядов, должностных окладов, норм выработки и т. п. Однако очевидно, что и эта система в принципе не позволяла объективно оценить количество и качества труда. И дело не в отсутствии единицы измерения. В этом качестве могут использоваться и деньги, и рабочее время как предлагал Маркс Но каким способом можно объективно измерить инициативу, творческий подход к своему делу, исполнительность, деловые качества? Как измерить количество и, главное, качество управленческого труда, труда ученого или инженера, если результаты их деятельности зависят не только от их собственных усилий, а положительный эффект может проявиться лишь в отдаленной перспективе? Как вычленить доли автора идеи, конструкторов, инженеров и рабочих в экономическом эффекте, полученном в результате внедрения новой разработки? Бесконечный ряд подобных вопросов свидетельствует о том, что способа, с помощью которого можно было бы объективно оценивать количество и качество труда, не существует.
Капиталист выходит из положения, применяя субъективную оценку. Он не связан никакими формальными ограничениями на максимальную величину оплаты труда. При оценке труда работника он принимает во внимание объективные, поддающиеся количественному измерению факторы — сложившиеся в стране жизненные стандарты, характер труда, затраты рабочего времени, то есть практически все то, что учитывалось советской системой оплаты труда. Но одновременно им учитывается и ряд факторов, которые поддаются только субъективной оценке — творческий подход, инициатива, уникальность квалификации, полезность фирме и т. п. Хозяин предприятия стремится сократить расходы на заработную плату своим работникам, но вместе с тем экономические обстоятельства заставляют его проводить политику стимулирования их высокопроизводительного труда. Законы рынка вынуждают капиталиста устанавливать величину оплаты труда наемных работников близкой к действительной стоимости их рабочей силы.
Общенародная форма собственности на средства производства исключает всякий субъективный подход при оценке труда. Но одновременно и объективного способа оценки труда, учитывающего различия в его количестве и качестве, в принципе не существует. Естественным следствием такого положения может быть только уравнительное или полууравнительиое распределение.
Характерный пример — положение со стимулированием инициативы в СССР. Общеизвестно, что советская экономическая система так и не смогла выработать механизм стимулирования и поощрения инициативы, и в итоге “глушила” ее. Такая ситуация имела место отнюдь не потому, что в СССР не понимали значимости этой проблемы. Решить ее не позволяли, с одной стороны, невозможность использования субъективной оценки и, с другой, отсутствие объективного способа измерения инициативы: плановая централизованная экономика не содержала в себе отработанного механизма, позволяющего поощрить то, что не поддается точному измерению.
Эти же обстоятельства при отсутствии конкурентной рыночной среды способствовали тому, что предпринимательская способность, являющаяся, по мнению экономистов-рыночников, одним из важнейших
В отсутствие рынка цена товара формировалась в значительной степени под влиянием волюнтаристских действий плановых органов, отражавших социальную и экономическую политику государства. Специфический товар под названием “рабочая сила” не являлся при этом исключением. Так и получилось, что труд инженеров и специалистов зачастую оплачивался в меньшем размере, чем труд подсобных неквалифицированных рабочих.
Таким образом, обобществление средств производства в предельной — общенародной форме явилось причиной невозможности осуществления социалистического принципа распределения по труду. Вместо этого мы имели уравнительное (в той или иной степени) распределение. Если забыть на время о присваиваемой капиталистом прибавочной стоимости, можно придти к парадоксальному выводу, что современный капитализм за счет использования субъективного подхода при оценке количества труда в большей мере воплотил принцип распределения по труду, чем социализм советского типа.
Напомним, что значение осуществления на практике распределения по труду определяется не столько стремлением к социальной справедливости, сколько необходимостью стимулирования высокопроизводительного труда. Ф. Энгельс отмечал, что “развитие производства больше всего стимулируется таким способом распределения, который позволяет всем членам общества как можно более всесторонне развивать. поддерживать и проявлять свои способности”[99]. Тот способ распределения, который существовал в Советском Союзе, и сущность которого составляла явная и скрытая уравниловка, нивелирование индивидуальных различий в количестве и качестве труда, не побуждал трудящихся граждан в максимальной степени реализовывать свой трудовой потенциал. Невостребованность личной инициативы и предприимчивости — самый принципиальный недостаток советской экономической системы. В этом состояло тормозящее влияние способа распределения на развитие общественных производительных сил.
В эпоху энтузиазма проблема трудовой мотивации имела второстепенное значение. Однако со временем она стала играть решающую роль. Не сумев дать трудящимся “по труду”, государство не получало от них и “по способности”. Негативные последствия не заставили себя ждать. В последний период существования СССР для трудящихся были характерны творческая пассивность, незаинтересованность в интенсификации и повышении производительности своего груда. При этом за работником, независимо от результатов его деятельности, “бронировался” некий “уровень благ”.
В условиях научно-технической революции возросла доля высококвалифицированного, творческого труда. Вместе с тем сложнее всего оценить именно труд творческий, нестандартный, на перспективу. Научная интеллигенция потому приняла наиболее активное участие в горбачевской перестройке, что пролетарии умственного труда (кстати, автор термина не Васиссуалий Лоханкин, а Ф. Энгельс) наиболее остро ощущали невостребованность инициативы, несправедливость системы оплаты труда, то есть весь идиотизм существовавшего способа производства.
Итак, отсутствие способа объективного измерения количества и качества труда и невозможность при исключительном господстве общенародной собственности применения субъективной оценки не позволили полностью реализовать на практике принцип распределения по труду — основополагающий принцип социализма. Как следствие, советская экономическая система не смогла предложить трудящимся эффективные экономические стимулы к труду. Это обстоятельство в значительной степени предопределило конечный результат экономического соревнования социализма советского типа с современным капитализмом.
СОЦИАЛИЗМ И КОНКУРЕНЦИЯ
В продолжение анализа советской плановой централизованной экономики необходимо рассмотреть еще один фактор, определявший ее низкую эффективность, особенно в последний период существования СССР.
В программах КПСС декларирововалось, что целью социалистического производства является “обеспечение наиболее полного удовлетворения материальных и духовных потребностей трудящихся”. Производство, впрочем, всегда осуществляется ради удовлетворения тех или иных потребностей человека и общества.
Вместе с тем в соответствии с теорией марксизма потребности не непосредственно воздействуют на производство и производительные силы, а через систему производственных отношений. Другими словами, мотивы, которыми руководствуются в своей производственной деятельности администрация и трудовой коллектив предприятия, могут не совпадать, с теми цепями, которые преследует общество в целом.
Так, объективная логика реальной капиталистической экономики делает целью для владельца предприятия не непосредственное удовлетворение потребностей людей, а извлечение максимальной прибыли в конкурентной борьбе с другими производителями.
Применение того же подхода к существовавшему у нас способу производства показывает, что целью производственной деятельности советского предприятия было выполнение директивных плановых показателей. Именно выполнение плана любой ценой — вне прямой связи с обеспечением потребностей общества — обеспечивало коллективу предприятия, от уборщицы до директора, соответствующее материальное вознаграждение.
Как мы видим, и при капитализме, и при социализме советского типа цели, реализуемые предприятием в процессе производства, не тождественны целям, преследуемым обществом. Это объективное противоречие должно быть разрешено тем или иным способом, в противном случае оно будет разрушительным образом воздействовать на общественное производство, тормозя развитие производительных сил.
В условиях капиталистической рыночной экономики разрешению этого противоречия способствует конкуренция. Угроза отстать в конкурентной борьбе и потерять рынок сбыта заставляет производителей стремиться к наиболее полному удовлетворению запросов потребителей. Тем самым законы рынка и конкуренция служат механизмом, увязывающим интересы производителей и общества, несмотря на объективное расхождение целей, преследуемых ими в процессе производства. “Невидимая рука” (выражение Адама Смита) конкурентной рыночной системы направляет деятельность производителей на обеспечение не только их собственных, но и общественных интересов. Те же факторы способствуют постоянному обновлению техники, поскольку непрерывное повышение эффективности производства является условием выживания товаропроизводителей при капитализме. В связи с последним обстоятельством К. Маркс указывал, что буржуазия не может существовать, не развивая производительные силы[100]. Конкуренция представляет собой мощный побудительный фактор для развития производительных сил общества, естественно встроенный в механизм рыночной экономики.
При господствовавшей в СССР общенародной собственности на средства производства превращение народного хозяйства в единую огромную монополию привело к ликвидации хозяйственной независимости производителей и, следовательно, исключило в принципе всякую конкуренцию между ними. Как показано в первых главах этой книги, попытка В. И. Ленина ввести социалистическое соревнование в качестве действенной замены конкуренции производителей изначально была обречена на неудачу, так как была рассчитана в основном на сознательное отношение трудящихся, ставших совладельцами общественной собственности, к своему труду. Материальные стимулы, предусматриваемые для победителей социалистического соревнования, не могли полноценно заменить такие мощные стимулы, которые предоставляет конкуренция в условиях рынка. Несмотря на принимавшиеся в течение всего периода существования СССР усилия, соцсоревнование не смогло хоть в какой-то мере сыграть ту роль, которая отведена конкуренции в капиталистическом способе производства. В экономике СССР соцсоревнование представляло собой эрзац, то есть неполноценный заменитель, конкуренции.
Единственным способом хотя бы частично ликвидировать “брешь”, возникавшую в результате расхождения целей, которые в процессе производства преследовало общество (удовлетворение потребностей его членов) и отдельное предприятие (выполнение плана), оставались административно-командные методы управления. В самом начале книги уже отмечалось, какое значение В. И. Ленин, лучше многих своих последователей понимавший суть способа производства, основанного на общенародной форме собственности, придавал учету и контролю. Ленин вполне справедливо полагал, что, не обладая способностью к самоорганизации, которую дает рынок, централизованная плановая экономика может функционировать только при наличии всеобщего учета и контроля за производством. В условиях отсутствия конкурентной среды советское предприятие было ориентировано в первую очередь на выполнение плана производства, но не на повышение качества, снижение себестоимости и обновление ассортимента продукции, не на экономию материальных, энергетических и трудовых ресурсов. Поэтому жесткая и мелочная регламентация всех сторон деятельности предприятия, начиная от количества “ставок” зарплаты и кончая определением цен на его продукцию, была объективной необходимостью для советской экономической системы. Более того, ослабление контроля за деятельностью предприятия со стороны государства очень часто приводило к разрушительным для экономики последствиям. Последний этому пример — история с кооперативами во времена перестройки. Именно этим обстоятельством объясняется существование административно-командной системы управления экономикой в СССР, а вовсе не патологической страстью советской бюрократии управлять всем и всеми.
Со временем стало очевидным, что административно-командная система не справилась с задачей подчинения интересов предприятия интересам государства и общества. С началом научно-технической революции общественное производство вступило в новую стадию своего развития. Развитие экономики во все возрастающей степени стало определяться прогрессом науки и техники, быстротой внедрения научных достижений в производство. Резко возросло значение инициативы, творческого подхода и предприимчивости со стороны каждого работника и трудового коллектива в целом. Жесткая регламентация их деятельности, особенно при отсутствии эффективной мотивации к труду, все более тормозила развитие производительных сил. Кроме того, никакие учет и контроль не могут сравниться по действенности с естественным экономическими механизмами, которые предоставляют рынок и конкуренция производителей.
Таким образом, в советской экономической системе не удалось обеспечить необходимое взаимодействие производителей и потребителей, учета первыми интересов и запросов вторых. Противоречие между целями, преследуемыми в процессе производства государством и отдельными предприятиями, так и не нашло эффективного способа разрешения.
Если признать вслед за Марксом, что “интересы движут человечество”, можно представить масштаб опасности, заключавшейся в несовпадении интересов предприятия и общества. До поры до времени определенной компенсацией служили энтузиазм трудящихся, их отношение к труду, как труду солидарному, на благо всего общества, а также относительно небольшие размеры экономики и экстенсивный характер ее развития. С изменением этих факторов противоречие в целях производства проявилось в полной мере. В “черную дыру” между декларируемой (удовлетворение потребностей граждан) и фактической (выполнение плановых показателей) целями производства “проваливались” огромные ресурсы и труд миллионов людей. Отечественные станки и машины были более металлоемки, чем зарубежные, шахтерам было выгодно добывать, а железнодорожникам перевозить уголь, в значительной степени засоренный пустой породой, строители охотно рыли котлованы, но ввод готовых объектов постоянно срывался. Стало очевидным, что централизованное планирование в принципе не обладает той гибкостью, которая необходима для постоянного отслеживания предприятиями изменений в запросах потребителей; особенно это касается производства товаров народного потребления. Отсутствие у предприятий экономической заинтересованности в обновлении оборудования тормозило научно-технический прогресс и способствовало технологическому отставанию СССР от Запада.
Источником всех этих негативных явлений служила противоположность интересов государства и трудовых коллективов предприятий. Сама по себе эта коллизия не представляет непосредственную угрозу для развития общественного производства, если существует механизм согласования интересов общества и предприятия. При капитализме таким механизмом служит конкуренция производителей. В рамках централизованной плановой экономики Советского Союза так и не удалось выработать эффективный механизм, увязывающий интересы государства и отдельного предприятия. В итоге предприятия ориентировались не на удовлетворение потребностей общества, а на формальное выполнение директивных плановых показателей.
Попытки исправить положение путем смены отчетных показателей (валовой, реализованной, нормативно-чистой продукции) были заведомо обречены на неудачу, так как ни один плановый показатель не может заставить производителя действовать в интересах потребителя, а не в своих собственных. Это под силу сделать только рыночной экономике, при которой конкуренция товаропроизводителей побуждает их стремиться к наиболее полному удовлетворению требований потребителей. Очевидно, что реформы, основным содержанием которых была очередная смена отчетных показателей, не затрагивали причину возникновения противоречия интересов государства и предприятия. Об этой причине речь пойдет в следующей главе.
Для наглядного сравнения механизмов, обеспечивающих функционирование советской и современной капиталистической экономики, воспользуемся еще раз аналогией между экономикой и огромной фабрикой. Как уже отмечалось, капиталистическая экономика-фабрика снабжается энергией людей, в основе которой лежат создаваемые ею экономические стимулы к труду. Двигателем, приводящим в движение все процессы на фабрике, является конкуренция. Приводными ремнями, обеспечивающими взаимосвязь между структурными подразделениями фабрики, между производителями и потребителями, служат механизмы рынка.
В советской социалистической экономике-фабрике конкуренция в качестве двигателя была заменена административно-командной системой управления, а приводными ремнями вместо рыночных механизмов стали методы централизованного планирования. Достижения советской экономики-фабрики объясняются в первую очередь тем, что ей удалось задействовать совершенно новый источник питающей энергии — трудовой энтузиазм. Благодаря ему все структуры фабрики продемонстрировали рекордную эффективность, особенно в периода кризисных ситуаций. Однако со временем этот источник энергии стал иссякать, а неспособность выработать эффективную мотивацию к труду не позволила социалистической фабрике компенсировать образовавшийся недостаток энергии. Выяснилось, что в этих условиях социалистические двигатель и приводные ремни уступают капиталистическим.
Итак, анализ советской экономической системы показывает, что в основе ее неудач, особенно в последний период существования СССР, лежали два главных фактора. Во-первых, ее неспособность выработать действенные экономические стимулы к высокопроизводительному труду. Во-вторых, недостаточно эффективный механизм разрешения противоречия между интересами предприятия и общества. Однако нельзя ограничить объяснение недостатков советской экономической системы этими двумя факторами, поскольку сами они являлись
СОЦИАЛИЗМ И ГОССОБСТВЕННОСТЬ
Очевидно, что исключительное положение, которое занимала в СССР государственная (общенародная) собственность — главный фактор, определявший способ производства и основные черты советского общества. Мы привыкли связывать социализм с государственной формой собственности на средства производства и измерять “социалистичность” степенью огосударствления.
Между тем еще Ф. Энгельс высмеял механистическое отождествление всякого огосударствления с социализмом. Он охладил пыл энтузиастов, видевших в усилении роли буржуазного государства в экономике доказательство движения общества к социализму: “Если государственная табачная монополия есть социализм, то Наполеон и Метгерних несомненно должны быть занесены в число его основателей”[101].
В самом деле, государственная собственность в той или иной форме существовала в большинстве классовых обществ. В настоящее время в развитых капиталистических странах доля национализированной собственности доходит до трети. Более того, положение, при котором треть промышленности национализирована, а две трети находятся в частном владении, считается наиболее выгодным для развития экономики. Как видим, в отличие от советских коммунистов, воевавших с “идеологически чуждой” частной собственностью, капиталисты не боятся государственной собственности, они ее используют.
Каковы же причины, побуждающие буржуазное государство проводить национализацию? Вспоминая Наполеона и Меттерниха, Энгельс имел в виду национализацию, осуществляемую, например, с фискальными целями (для пополнения казны) или для увеличения мобилизационных возможностей экономики в случае войны (в качестве примера он приводит огосударствление железных дорог в Пруссии). Подобную практику Энгельс отличал от ситуации, когда национализация является естественным и неизбежным следствием развития внутренних процессов в экономике. В этом случае подход к национализации тех или иных предприятий и отраслей промышленности определяется главным образом тем местом, которое они занимают в общественном разделении труда.
В первую очередь национализации подвергаются предельно монополизированные структуры. Концентрация и централизация капиталистического производства естественным образом сужают сферу действия рыночных механизмов, способствуют централизации управления, приводят к усилению планового начала в организации производства и распределения. Тем самым создаются предпосылки для обобществления (огосударствления) средств производства. Чем выше степень монополизации, тем менее частнокапиталистическая оболочка совместима с общественным характером производства. В. И. Ленин еще в начале века показал, что установление монопольного господства одной компании (или группы компаний, заключивших между собой соглашение) над определенной сферой экономики вследствие ликвидации конкуренции производителей приводит к торможению развития производства и загниванию капитализма. Частная собственность в этих условиях оказывается просто неработоспособной, и огсударствление, то есть замена частной монополии государственной монополией, неизбежно. Показательно в этой связи, что в большинстве нефтедобывающих стран, где добыча нефти контролируется одной компанией, она находится в государственной собственности. Однако в США в нефтяной отрасли действуют несколько крупных компании, и они остаются в частной собственности. Относительно невысокая доля федеральной собственности в США (на государственных предприятиях создается около 12 % национального дохода[102]), объясняется, в частности, и тем, что там действуют самые жесткие антимонопольные законы, а масштабы народного хозяйства позволяют иметь несколько сильных конкурентов в каждой отрасли экономики.
В государственной собственности в капиталистических странах находятся дотационные отрасли, например, угольная, поскольку частный капитал не может работать там, где прибыль отсутствует или слишком низка. Национализация используется также с целью “оздоровления” отдельных предприятий и целых отраслей, попавших в трудное экономическое положение под частным управлением. Их техническое перевооружение требует огромных финансовых затрат, доступных только государству. После вложения необходимых средств и обновления оборудования эти предприятия опять передаются в частную собственность. Государство в этом случае выступает как совокупный капиталист, подтверждая слова Ф. Энгельса: “Пока у власти остаются имущие классы, любое огосударствление будет не уничтожением эксплуатации, а только изменением ее формы”[103]. Буржуазное государство основоположники научного социализма называли комитетом по управлению делами буржуазии[104].
Подводя итог, можно констатировать, что государственная собственность привлекается для решения тех задач, с которыми Другие формы собственности, в том числе частная, не справляются. Причем национализация часто оказывается временной, сменяясь приватизацией. Огосударствление собственности носит относительный — по времени и сфере применения — характер. На Западе давно поняли очевидную истину, доказанную всем ходом истории XX века: государственная собственность является наиболее эффективной в кризисных условиях, но в нормальной экономической ситуации она уступает в эффективности другим формам собственности. Вот почему госсектор занимает ограниченное место в экономике развитых капиталистических стран.
Итак, тенденция к огосударствлению собственности не является определяющей в современной капиталистической экономике. Социалистический способ производства возникает в результате последовательной реализации тенденций развития капитализма. Следователыю, социализм вовсе не подразумевает, как мы привыкли думать, господства государственной собственности на средства производства. Более того, в современных условиях государственная (общенародная) собственность объективно не является реальной альтернативой частной собственности и поэтому не должна рассматриваться в качестве такой альтернативы. Социалисты должны искать другую альтернативу частной собственности. Государственная же собственность при социализме должна играть ту же роль, что и при капитализме: присутствовать там, где не справляются другие формы собственности.
Если эти положения верны, то тотальное огосударствление собственности в СССР должно быть признано ошибочным. Впрочем, это уже мало у кого вызывает сомнения, да и все содержание этой книги подтверждает этот вывод.
Почему же господство общенародной собственности на средства производства в СССР так негативно влияло на экономику страны? И каков механизм этого влияния?
В процессе становления капиталистического способа производства произошло отчуждение (отделение) непосредственного производителя (работника) от средств производства, которые стали принадлежать капиталисту. Именно отчуждение производителя от средств производства является источником присущих капитализму противоречий. К. Маркс призывал устранить эти противоречия путем обобществления средств производства. Однако, как стало теперь очевидным, для устранения отчуждения трудящихся от средств производства недостаточно лишь формально их обобществить. Определяющее значение имеет
Марксизм рассматривает собственность на средства производства не просто как юридически закрепленное право на вещь, а как реальную совокупность всех экономических отношений, возникающих в процессе производства. То есть, право собственности на средства производства включает в себя не только право владения ими, но и широкий спектр других прав — участие в принятии решений, управлении, распределении дохода и т. п.
При господстве государственной собственности в СССР трудящийся был реально наделен только правом владения, да и это его право, как частицы многомиллионного народа, было растворено в океане прав остальных совладельцев общенародной собственности. Это право фактически не распространялось на конкретную собственность — станок, цех, завод. Все остальные права собственника от лица народа осуществляли различные органы государственного управления. Следовательно, поскольку трудящийся не мог реализовать на практике большинство прав собственника, таковым он фактически и не являлся. Как мог рабочий считать себя хозяином завода, если ни он, ни его товарищи никоим образом не влияли на деятельность предприятия?
Парадокс, но по степени отчуждения трудящегося от средств производства советский социализм практически ничем не отличался от капитализма. В обоих случаях трудящийся является объектом управления, а не его субъектом.
Следствием такого положения стало отношение к общественной собственности как к ничьей, повсеместная “растащиловка” и апатия. Ставка на сознательное отношение трудящихся к труду в долговременной перспективе оказалось безосновательной: сознательность масс должна питаться прежде всего чувством хозяина, которое отсутствовало. Этот же факт явился одной из причин недостаточной мотивации к труду, невозможности выработать эффективные стимулы к высокопроизводительному труду.
Таким образом, негативное влияние, которое оказывало обобществление средств производства в общенародной форме на экономику СССР, было обусловлено тем, что оно не устранило отчуждения непосредственного производителя от средств производства. Трудящиеся не были наделены правами собственника в полном их объеме. Цель, поставленная Марксом, не была достигнута.
КОММУНИЗМ
И все-таки будущее принадлежит общенародной собственности. Ее грядущее торжество предопределено неизбежностью роста производительных сил общества. Точно так же в свое время был предопределен приход капитализма, победу которому, по словам К. Маркса, обеспечили машины.
Средневековая мануфактура, по существу, представляла собой ремесленников, собранных в одном помещении. Каждый работник являлся уникальным мастером своего дела и практически вручную, с помощью самого примитивного инструмента изготавливал товар от начала до конца, выполняя весь набор необходимых технологических операций или значительную их часть. Впоследствии разделение труда на простейшие операции дало возможность их механизировать. Так возникло фабричное, то есть машинное, производство. С его появлением резко ускорилось развитие производительных сил, а с ними — и капиталистических производственных отношений. Капитализм победил, потому что капиталистический способ производства оказался наиболее адекватен машинной стадии развития производительных сил. Сейчас мы находимся на стадии крупного машинного производства, при котором человек неотделим от машины, работает фактически связка: человек плюс машина.
Какова же тенденция дальнейшего развития производительных сил? К. Маркс еще в эпоху пара и первых опытов с электричеством показал, что развитие машинного производства неизбежно приведет к созданию автоматизированного производства. Человек будет не обслуживать конкретную машину, а управлять производством в целом. На его долю останутся также общий контроль, наладка, ремонтные работы. В производственном процессе будет занято относительное небольшое количество людей, и в масштабе общества человек окажется практически вытесненным из сферы непосредственного материального производства. Труд изменит свой характер, станет в основном творческим. Увеличится доля научного труда (добывания новых знаний) и связанного с удовлетворением духовных потребностей людей. Изменится и мотивация к труду: материальные стимулы потеряют свое значение, главным станет стремление в процессе труда удовлетворить свои духовные потребности.
Сейчас мы не можем судить о достаточности или недостаточности только духовной мотивации к труду в будущем обществе. Мы не знаем, как будущее общественное бытие повлияет на общественное сознание. Однако уже сейчас имеются показательные факты. Например, то, что советская наука, несмотря на отсутствие эффективных стимулов к труду, достигла общепризнанного в мире высокого уровня, объясняется в частности и тем, что при творческом характере труда возможность заниматься любимым делом сама по себе является достаточно мощным стимулом.
Автоматизированные предприятия будут иметь настолько высокую производительность, что станут абсолютными естественными монополистами. Это обстоятельство исключает возможность их нахождения в частной собственности, так как вся история капитализма доказывает, что абсолютная монополия частных лиц нетерпима для общества. Наиболее убедительно, пожалуй, звучит эмоциональный довод Ф. Энгельса: “Ни один народ не согласился бы долго мириться с …неприкрытой эксплуатацией всего общества небольшой тайкой лиц, живущих стрижкой купонов”[105]. Монопольное положение в экономике автоматизированных предприятий предопределяет их нахождение в общенародной собственности.
Как мы видим, это будущее общество обладает многими признаками коммунизма, как его понимал К. Маркс. Определяющий из этих признаков — общенародная собственность на средства производства.
Коммунизм — не утопия (в современную утопию его превратила убежденность революционных романтиков в
И, очевидно, господство
ВУЛЬГАРНЫЙ КОММУНИЗМ
Так в каком же обществе мы жили?! Вопрос назрел до такой степени, что заслужил восклицательный знак. Наконец, содержание предыдущих глав позволяет ответить на этот вопрос.
Главное — это правильно определить тип существовавшего в СССР способа производства (это еданое понятие, объединяющее производительные силы общества и производственные отношения). Действительно, согласно теории марксизма, “в историческом процессе определяющим моментом
В идеологической сумятице последних лет появилось множество определений советского общества. Наиболее распространенные из них — государственный капитализм, бюрократический социализм, казарменный социализм (коммунизм). Ни одно из этих определений не выдерживает критики.
Например, по причине отсутствия в СССР частнокапиталистической собственности и слоя ее владельцев неправомерно называть существовавший у нас общественный строй государственным или каким-либо еще капитализмом. В определении “бюрократический социализм” ошибочными являются и прилагательное, и существительное.
В последнее время предпринимаются попытки объяснить многие черты советского общества существованием в СССР многочисленного и обладавшего специфическими признаками слоя административных работников — бюрократии. Особенно эта теория распространена среди бывших советских, а ныне буржуазных историков, которые, освободившись от “пут” марксизма, оказались не способны, тем не менее, объяснить логику развития советского общества. Между тем по своему содержанию функции советской бюрократии (и ее высшего слоя — номенклатуры) практически не отличались от функций органов управления любой другой страны.
Права и функции советской бюрократии определялись ее местом в системе общественного производства. Ее действия не выходили, да и не могли выйти за пределы, установленные существовавшим способом производства. Безусловно, в силу планового характера экономики и централизованного управления народным хозяйством влияние государственных административных органов на жизнь общества было исключительно большим, однако, это обстоятельство не могло коренным образом изменить классовую структуру советского общества и привести к образованию нового класса, состоящего из высших государственных служащих. Наличие слоя номенклатурных работников нельзя признать в качестве фактора, определившего “лицо” советского социализма.
Представители бюрократии не владели средствами производства. Не существовало никаких законов, закреплявших особое отношение номенклатуры к управляемым ею объектам (подобные законы появились только после начала акционирования и приватизации). Советская бюрократия в массе своей жила на трудовые доходы, а не за счет присвоения результатов чужого труда: какие привилегии имел высокопоставленный совслужащий, кроме относительно высокого (по представлениям “застойных” времен) жалования и доступа к цековскому распределителю? Государственная собственность в СССР эксплуатировалась, пусть не всегда эффективно, в интересах всего общества, а не отдельных его слоев, и ее владельцем действительно был весь (именно весь!) советский народ. Свобода действий советской бюрократии ограничивалась законами, ведомственными и должностными инструкциями. Номенклатура возвышалась над народом, но одновременно и служила ему. Поэтому бюрократия не может рассматриваться в качестве особого класса, и все попытки противопоставить интересы советского управленческого слоя интересам остальных трудящихся несостоятельны. Лишь с началом приватизации у высшего слоя бывших советских управляющих появились свои специфические экономические и политические интересы, и только политика буржуазных реформ превратила часть их в новый эксплуататорский класс.
Привычное название “социализм” также не отражает сути советского общества. Основные черты существовавшего в СССР способа производства были предопределены в далеком 1875 году, когда Маркс на двух страницах своей работы “Критика Готской программы” дал описание основных признаков социализма, вопреки собственному правилу избегать практических рекомендаций, не вытекающих непосредственно из анализа современного ему капитализма. Между тем капитализм XIX века мог предоставить ему слишком мало информации о конкретных чертах будущего посткапиталистического общества. Маркс не располагал известными теперь нам сведениями об эволюции капитализма в последние 120 лет и, главное, о характере проявленной им в этот период тенденции развития.
Находясь в условиях недостатка информации, но вынужденный, между тем, определить свою позицию, Маркс пришел к выводу, что на смену одряхлевшему капитализму после относительно кратковременного переходного периода придет непосредственно коммунизм с его общенародной собственностью на средства производства, отсутствием частной собственности, классов и товарно-денежных отношений, планомерной организацией производства. Вместе с тем в последующих главах этой книги будет показано, что из анализа
В “Критике Готской программы” Маркс представил социализм как неполный коммунизм, его первую фазу. Это дало ему основание связать социализм с той же общенародной формой собственности, что и коммунизм. Следующие поколения революционеров не ставили под сомнение этот вывод. Правда, В. И. Ленин в самом конце жизни стал склоняться к ревизии этого положения, но идея, заложенная в его кооперативном плане, не была понята и принята его преемниками. Вот так и получилось, что обобществление средств производства в нашей стране после Октябрьской революции было осуществлено в общенародной форме, и именно этот вид собственности был положен в основу существовавшего в СССР способа производства.
Н о общность одного из главных признаков — формы собственности на средства производства означает близость или даже тождественность советского “социалистического” и коммунистического способов производства. Карл Маркс, объединив социализм и коммунизм в единую общественно-экономическую формацию, указал на единственное существенное их различие — способ распределения. Однако в СССР так и не удалось полностью реализовать принцип распределения в соответствии с количеством и качеством труда. Этого и не могло произойти при господстве общенародной собственности. Главный принцип, характеризующий социалистический способ производства, так и не был воплощен в жизнь. Поэтому, несмотря на то, что мы считали и называли свое общество социалистическим, с научной точки зрения фактически оно не являлось таковым.
Таким образом, не только общность формы собственности, но и способ распределения сближает советский “социалистический” и коммунистический способы производства. Действительно, так и не изжитая уравниловка представляет собой, пожалуй, самое яркое свидетельство существования в Советском Союзе псевдокоммунисгического общества: уравнительное — в той или иной степени распределение является естественным следствием любой попытки воплотить на практике коммунистические принципы организации производства и общества, если уровень развития производительных сил недостаточен для осуществления распределения по потребности. Не случайно уравнительное распределение лежало в основе как первобытнообщинного общества, так и многочисленных социальных проектов, выдвигавшихся коммунистами-утопистами до Маркса.
Показательна также история становления советского способа производства. Последовательное воплощение в жизнь большевиками рекомендаций Маркса привело к установлению в России режима военного
Итак, и теоретический анализ, и практические данные подтверждают существование в СССР
Но этот “коммунизм”, конечно, имеет мало общего с подлинным коммунизмом, описанным К. Марксом в его трудах. Дело в том, что переход к истинно коммунистическому способу производства возможен только при качественно более высоком, чем современный, уровне развития производительных сил общества. Высочайший уровень производства представляет собой
КПСС своей практикой “опровергла” Маркса, считавшего, что “новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества”[107]. Вопреки этому авторитетному мнению КПСС настойчиво пыталась привить нашему обществу коммунистические производственные отношения, несмотря на отсутствие соответствующей им материальной базы.
Но если наш коммунизм не являлся истинным (в понимании Маркса) коммунизмом, то каким же он был? Его нельзя назвать утопическим, так как утопия представляет собой не науку, а идеальное умозрительное представление о “совершенном” обществе, тогда как устройство советского общества было основано пусть на извращенной, но научной теории. Определение “казарменный коммунизм также не подходит. Автор этого термина К. Маркс использовал его для обозначения предлагаемой анархистами, в частности Бакуниным, модели посткапиталистического общества, для которой была характерна уравниловка, возведенная в абсолют и поэтому доведенная до абсурда. При всех его недостатках советское общество не отвечало этому признаку.
Чтобы подчеркнуть принципиальное отличие типа общества и способа производства, существовавших в СССР, от подлинного, в марксистском понимании, коммунизма, наиболее правильно, вероятно, называть их
Этот теоретический вывод имеет далеко идущие практические последствия. Дело в том, что, согласно марксистской теории, в обществе действует закон соответствия производственных отношений характеру и уровню развития производительных сил. В силу этого закона производственные отношения (отношения, возникающие между людьми в процессе производства) не могут устанавливаться людьми произвольно, их содержание и характер зависят от достигнутого обществом уровня развития производительных сил. Если указанное соответствие нарушается, производственные отношения начинают тормозить рост производительных сил. В результате этого в обществе постепенно накапливаются и обостряются противоречия, которые рано или поздно приводят к социальной революции, мирной или немирной. Революция сметает старый общественный строй, и в итоге устанавливаются новые производственные отношения, адекватные производительным силам.
Следует особо подчеркнуть решающую роль уровня развития производительных сил в появлении и устойчивом существовании того или иного способа производства. Именно рост и изменение характера производительных сил общества создают объективную основу для возникновения новой общественно-экономической формации, и они же приводят ее к гибели после того, как она теряет свою прогрессивность и начинает сдерживать рост экономики. Буржуазия появилась не раньше, чем достигла расцвета средневековая мануфактура, а окончательную победу капитализму обеспечило появление машинного производства. В свою очередь, объективные предпосылки для социализма возникли только с переходом к крупному машинному производству, и точно так же автоматизированное производство в будущем закономерно приведет к утверждению коммунистических отношении в обществе. Любое нарушение адекватности (соответствия) производственных отношений реально достигнутому уровню развития и характеру производительных сил тормозит рост последних. В этом случае заинтересованность общества в обеспечении беспрепятственного развития экономики объективно требует замены устаревшего способа производства на более прогрессивный.
Анализ истории СССР приводит к логичному выводу, что
Неадекватность господствовавших в СССР производственных отношений уровню развития производительных сил общества стала следствием прежде всего обобществления средств производства в предельной — общенародной форме, которая соответствует качественно более развитым, чем современные, производительным силам.
Последствия этого более чем печальны. В частности, так и не удалось устранить отчуждение непосредственного производителя от средств производства, к чему призывал К. Маркс. Наемный характер труда фактически сохранился, чему лучшим подтверждением служит тот факт, что так и не удалось изжить психологию наемного работника у советского трудящегося.
Способ распределения, по мысли того же Маркса, отражает характер способа производства[108]. Поэтому при наличии
Отсутствие независимых производителей исключило возможность существования рынка — наилучшего (при соответствующем государственном контроле) в современных условиях способа саморегулирования экономики. По той же причине Советская экономика лишилась конкуренции производителей в качестве фактора, обеспечивающего баланс интересов общества и отдельного предприятия. Централизованное планирование и административно-командные методы управления экономикой при современном уровне развития производительных сил оказались недостаточной заменой рынку и конкуренции. Попытки “внедрять” достижения научно-технической революции наталкивались на отторжение их вульгарно-коммунистическим способом производства.
Вышеперечисленные факторы тормозили развитие производительных сил советского общества. Это обстоятельство убедительно и однозначно доказывает неадекватность существовавшего в СССР способа производства экономической реальности.
Общенародная собственность на средства производства и вытекающие из нее централизованное планирование и командные методы управления экономикой — атрибуты коммунистического, а не социалистического способа производства. Поэтому они обеспечивали эффективность работы советской экономики только до тех пор, пока солидарный характер труда и трудовой энтузиазм народа компенсировали негативное влияние отчуждения трудящегося от собственности, и за счет этого обеспечивалась относительная адекватность вульгарно-коммунистических принципов реальным условиям.
Воплотив на практике в СССР принципы коммунистического способа производства (в вульгаризованном виде), мы тем самым перескочили через необходимую ступеньку развития общества — социализм. Но законы развития общества не терпят и не прощают насилия над собой. Если до сих пор считалось, что социальные революции происходят, когда производственные отношения
Крах вульгарно-коммунистического способа производства в СССР лишний раз подтвердил верность марксистского тезиса о том, что “производственные отношения существуют объективно, независимо от воли и сознания людей и определяются не желаниями людей, а необходимостью их соответствия уровню развития производительных сил”[109]. Закавыченная часть предыдущего предложения дословно переписана из советского учебника марксистско-ленинской философии и может рассматриваться в качестве учебного примера догматического подхода — неумения применять на практике теоретические положения марксизма.
Итак, анализ истории развития социалистической идеи и советской экономической системы показал, что в СССР имел место вульгарно-коммунистический способ производства, неадекватный объективно достигнутому уровню общественного развития.
Этот вывод является искомым
Только после этого будет сделана попытка ответить на последний оставшийся неясным “проклятый” вопрос: если мы жили в вульгарно-коммунистическом обществе, то что же тогда все-таки должен представлять собой социализм?
КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЯ
Пожалуй, нигде неадекватность существовавшего в СССР способа производства не проявилась с такой очевидностью, как в сельском хозяйстве. Дело в том, что различные сферы экономики не одновременно и не в одинаковой степени созревают для обобществления, тем более, если его проводить в форме, неадекватной уровню развития производительных сил. Это положение является ключевым для понимания проблем сельского хозяйства СССР.
В соответствии с “Декретом о земле” и согласно желанию самих крестьян после Октябрьской революции вся земля была национализирована и передана в безвозмездное и вечное пользование крестьянам. Национализация земли означала, что она перешла в общенародную собственность — точно так же, как фабрики и заводы. Из трех прав собственника — владегь, пользоваться, распоряжаться — крестьянин получил право пользования землей, причем в полной мере, вплоть до присвоения полученной с земли продукции. Он являлся также собственником всех остальных, кроме земли, средств производства. Таким образом, несмотря на общенародную форму собственности на землю, крестьянин остался независимым от государства производителем. Эго обстоятельство предопределило рыночный характер экономических отношений между городом и деревней.
Сельскохозяйственное производство до 30-х годов базировалось в основном на частном владении средствами производства (кроме земли) и на единоличном труде. В тот период индивидуальный (фермерский) способ ведения хозяйства на земле, видимо, являлся оптимальным. После отмены продразверстки аграрный сектор экономики быстро восстановил свою продуктивность.
С переходом к нэпу начался новый этап социального расслоения деревни. Интенсивность этого процесса стимулировалась огромным аграрным перенаселением в европейской части страны. В результате экспроприаций и уравнительного передела во время гражданской войны кулачество лишилось 50 млн. из 80 млн. гектаров земли, которыми владело до революции. Национализация и ликвидация частной собственности на землю привели к тому, что земля перестала служить источником накопления капитала. Главную роль в капиталистическом накоплении и усилении экономического значения кулачества теперь стала играть концентрация в их руках рабочего скота, сельскохозяйственных машин и орудий. Кулаки наживались на сдаче в наем средств производства, а также посредством ростовщического кредита. Они арендовали землю у бедняков и маломощных середняков и широко использовали наемный труд батраков. В 1927 г. доля кулацких хозяйств составляла 4–5 % и они производили 20 %, а вместе с зажиточными середняками до 30 % товарного хлеба[110]. И. В. Сталин и его сторонники считали, что усиление экономического могущества кулачества означает рост элементов капитализма в аграрном секторе экономики.
Однако коллективизация была вызвана не столько идеологическими, сколько экономическими причинами. Выше уже отмечалась обусловленность характера и темпов коллективизации сельского хозяйства проблемами, связанными е индустриализацией. Действительно, начавшаяся индустриализация страны требовала огромных средств: необходимо было закупать оборудование за рубежом, оплачивать труд промышленных и строительных рабочих. Вместе с тем выбор возможных источников средств был крайне ограничен. В капиталистических государствах индустриализация начиналась с развития легкой промышленности, что позволяло постепенно, в течение многих лет накопить средства для создания тяжелой индустрии. Значительную роль играли ограбление колоний и полуколоний, а также внешние займы. Именно последние явились одной из решающих предпосылок успеха реконструкции промышленности ФРГ, Чили, азиатских “драконов” и других послевоенных “экономических чудес”. В подобных условиях сельское хозяйство могло и не являться главным источником средств для индустриализации.
СССР не мог рассчитывать на внешние займы. На мировой арене он имел только соперников, заинтересованных в задержке его экономического развития. Положение Советского Союза как единственной социалистической страны, находящейся во враждебном окружении, определяло его стремление представлять собой самостоятельную экономическую единицу, не зависящую от капиталистического мирового хозяйства. Экономическую независимость и обороноспособность СССР могла обеспечить только тяжелая индустрия. Поэтому индустриализация СССР началась не с развития легкой, а с создания тяжелой промышленности. Как известно, Советскому Союзу было отпущено не так уж много времени на решение этой задачи.
Таким образом, самым крупным источником ресурсов для индустриализации оказалось сельское хозяйство. Но взять эти ресурсы через посредство рыночной торговли государство не могло, поскольку вследствие недостаточного развития легкой промышленности не обладало необходимыми запасами товаров, представляющих интерес для крестьян. Некоторое время удавалось добывать средства для финансирования развития промышленности посредством механизма “ножниц” цен — искусственного занижения цен на сельскохозяйственную продукцию по сравнению с ценами на товары, поставляемые селу. Однако результатом политики неэквивалентного обмена между городом и деревней стала “хлебная стачка” 1927–1928 гг. — отказ крестьянства, прежде всего кулаков, продавать хлеб государству по твердым ценам. По сути, повторилось ситуация 1917–1918 гг: в стране было достаточное количество хлеба, но государство не могло взять его обычными рыночными средствами. Кризис 1927–1928 гг. был преодолен с помощью жестких административных мер по отношению к крестьянству, но сохраняющаяся опасность его повторения ставила под сомнение возможность дальнейшего проведения политики “ножниц” цен и реальность планов индустриализации страны.
Тупиковый характер ситуации усугубляла низкая товарность сельскохозяйственного производства в стране. По этой причине даже при самых благоприятных условиях государство все равно не смогло бы взять необходимое ему для проведения программы индустриализации количество хлеба через посредство рыночной торговли с селом. Хотя валовой сбор зерна в 1926/27 хозяйственном году достиг 95 % от сбора высокоурожайного 1913 года, доля товарного (поступившего на рынок) хлеба составила только 13,3 % (630 млн. пудов) вместо 26 % (1300 млн. пудов) в 1913 г., то есть сократилась вдвое[111]. Снижение товарности при достаточно высоком валовом сборе зерна свидетельствовало об улучшении питания крестьянства по сравнению с дореволюционным периодом. Однако следует иметь ввиду, что именно за счет товарного хлеба обеспечивалось снабжение населения городов.
Поделиться книгой: