Оставив их в старой сторожевой башне, торчавшей гнилым зубом между рекой и кладбищем, он исчез снова. Где и с какой целью волколак околачивался всю ночь, Марта догадывалась, но ее это уже как-то совсем не трогало: самой бы уцелеть.

Она смотрела ему вслед и думала, — странно, но оказывается, что единственный человек, которому она может доверять не только разбойник с большой дороги, но и оборотень. Привычный мир встал с ног на голову, и приходилось привыкать уже к этому.

Всю жизнь приходилось к чему-нибудь, да привыкать… К причитаниям матери, высушенной постоянными беременностями и едва дождавшейся, когда их единственная выжившая дочь сможет считаться невестой… К придирчивому пересчету каждого гроша отцом, постылому мужу едва не в три раза ее старше, злобному шипению соседей в спину… Для кого иного, причин становиться ведьмой было достаточно, и часто Марта с горечью жалела, что ничего подобного ей не дано. Единственное зелье ей известное, чей рецепт был подсказан полусумасшедшей бабкой, был предназначен для того, что бы вытравить нежеланный плод, и несмотря на то, что обманчиво мягкая кружевница, на самом деле характер имела железный, Марта искренне благодарила Бога, что ей ни разу не пришлось к нему прибегнуть.

Всем всегда от нее было что-то надо, и по крайней мере в случае с Лютом их желания совпадали до неприличия. При мысли об этом, сладко заныло внизу живота — тело напоминало, что оно живо, полно молодых сил, жаждет чувствовать, наслаждаться и любить, а не каяться, истязая себя.

Уж не самый это большой грех, — сонно улыбнулась Марта, — и уж тем более, не самый страшный, который тебе приписывают…

Лют ступал так бесшумно, что женщина не проснулась, пока он, движением плеч сбросив добытый плащ, не накинул его на нее. Марта вскинулась, и увидев рядом с собой оборотня, со вздохом облегчения ткнулась ему в плечо. Когда, опомнившись, она хотела отстраниться, уже Ян по-хозяйски придвинул ее еще ближе. Ощущая мягкие изгибы податливого тела, вдыхая его сводящий с ума запах, он из последних сил удерживался оттого, что бы прямо сейчас не впиться в пухлые губы, или и без того вываливающуюся из похабного выреза грудь, задрать юбку, повалив прямо на пол, и…

Ян резко отшвырнул вдову от себя, с тихим рыком переводя дыхание. Марта прижалась к стене, скользя по ней ладонями. Губы кривила чувственная ухмылка, а веселые бесенята перескакивали из голубых глаз в упершиеся в них лешачьи. Оба понимали, что теперь, когда опасность лишь еще больше обостряет восприятие, они не уйдут дальше ближайшего теплого угла или сеновала. Ян оперся на стену по обе стороны от ее плеч и повел головой, почти касаясь нежной кожи, втягивая вздрагивающими ноздрями будоражащий кровь аромат женщины:

— Еще переведаемся, сударыня ведьма! — многозначительно пообещал он.

От глухого голоса над самым ухом, у Марты едва колени не подкосились, а Лют уже наклонился над юношей, по-прежнему лежащим без памяти. Она привела себя в вертикальное положение, зачем-то подергала вверх лиф желтого платья, и тоже подошла ближе к нише.

— Он умирает?

Марта опасливо рассматривала юного колдуна, который принял такое деятельное и страшное участие в ее спасении, не решаясь задавать никаких вопросов. Стыдно признаться, но она с большим облегчением приняла бы его смерть, чем пробуждение, вполне резонно опасаясь человека, способного на такое, как бы жалко он не выглядел.

— Черт его знает! — с досадой отозвался Ян, — В прошлый раз он тоже отрубился, но оклемался быстрее…

Лют зло взъерошил пятерней волосы: надежды на убежище и приятное времяпрепровождение мало того, что не оправдались, так он еще и завяз куда глубже! Марта ладно, — такая ноша не тянет, а этот?! В городе оставаться нельзя, после того, что он с воришкой вытворил, и всю ночь на чужой территории хозяйничал, снимая сливки, так что ждать пока мальчишка придет в себя и станет на ноги просто негде. К тому же, вообще не известно есть ли на это шансы — и в прошлый раз жуткие чары дались ему нелегко, а сейчас он многократно превзошел то, что продемонстрировал на разбойничьем хуторе. А бросать после всей возни, после того, как он их шкуры спасал, рискуя собой, как-то уж совсем не по-людски…

— Значит так, телега наша на прежнем месте осталась, только перевернута… А вот клячу таки свели. Я что-нибудь на замену присмотрю, и тронемся отсюда.

Снова дожидаясь Яна, Марта вся извелась, хотя утро было самое раннее. Даже исхитрись Лют где-то достать сейчас хоть какую лошадь — ворота ради них никто открывать не станет. Так что как не хотелось ей как можно скорее оказаться подальше от своего бывшего дома и бывших соседей, приходилось смирять нетерпение.

Она бродила по башне как привидение, пиная попадающиеся обломки тяжелым башмаком.

Колокола монастыря Сестер Страстей Господних и церкви Св. Иоакима отметили заутреню. В унисон короткому перезвону прозвучал приглушенный стон и, пересилив себя, Марта вернулась к нише.

Оказалось, что юноша не только пришел в себя, но ему даже почти удалось встать, и ей осталось только подхватить его, что бы не упал. И тут же Марта едва не разжала руки, отшатываясь от упершегося в нее режущего взгляда. Позвоночник разом превратился в ледяной штырь, дыхание оборвалось и сердце трепыхнулось где-то в горле.

Мальчишка сам оттолкнул ее, и забился в угол, сверкая оттуда своими странными глазами. Марта через силу сделала глубокий вдох и постаралась сказать как можно спокойнее:

— Я — Марта. Как тебя зовут?

Эти глаза напоминали ей два запотевших зеркала.

— Марта, — раздельно и громко повторила она, указывая на себя, — Ты меня помнишь?

Ты понимаешь, что я говорю?

Вначале Марта подумала, что он пытается придумать себе имя и историю, что бы скрыть, кто он на самом деле, просто не доверяя ей, и не ожидала того, что последует: мальчишка отвернулся с презрительной миной, которая, тем не менее, не могла скрыть испуг.

Не в силах выносить его тягостное присутствие, пусть даже и молчаливое, Марта резко развернулась на каблуках и вышла, оставив его одного.

Яна она поджидала на пороге, и при виде нее шерсть вставала на загривке.

— Поговорить надо, Лют, — бывшая кружевница повела головой за башню, — Ян, кто он?!!

— Не знаю! — честно ответил Лют.

— КТО ОН?!!

— Откуда я знаю?!! Я его по случаю из озерца выловил, и с тех пор он мне слова не сказал. Успокойся. Может он и дикий, так ведь и мы не ангелы.

— Ангелы не ангелы, не о том речь! Если бы с ним было все просто!

— Если б с ним было так все просто, мы с тобой могли здесь и не стоять уже, — резонно возразил Ян, — Не бойся, сударыня ведьма, сдам его бенедектинцам, и кончено!

Лют припер ее к стене своим телом.

— Тобой займусь. Пойдешь со мной? Ты не думай, если сердце не лежит, — я ни одну бабу силой не брал. Последнее это дело…

— Ох, Лют… сам знаешь! А мне ведь и идти больше некуда…

— Я тебя полюбому на дороге не брошу!

— Что так? — в голосе Марты появился вызов.

— А вот так! — прищурился в ответ Ян, — Иди к телеге, я сейчас.

Он подтолкнул ее в нужную сторону чуть пониже спины, сам направляясь в башню, забирать и их мороку и заботу. И сразу понял, что мальчишка прекрасно слышал их разговор: юноша смотрел на него совсем пустыми глазами. Ожидая, что в них вот-вот снова начнет клубиться знакомое марево, Ян шагнул к нему.

— Стой!

Юноша вглядывался в подскочившего оборотня с растерянным отчаянием, беспомощным жестом вытянув руки перед собой, и в этом взгляде Лют прочел страх, злость и какой-то осадок — вроде обиды…

Ян присел перед ним, что бы их глаза оказались на одном уровне.

— Слушай меня, — раздельно проговорил он, — После вчерашнего, о чем я тебя кстати не просил, будем считать, что мы квиты. Служить тебе я не нанимался. Но бросать дело на пол пути не привык. И кажется обещал, что я тебя не выдам.

Человек, к которому я тебя отвезу, — монах, аббат. Но он единственный, кому я свою жизнь и смерть доверю! Либо ты едешь со мной, либо я сейчас ухожу.

Думал парень не долго, — знать, и правда, положение его было безвыходным! И у Яна опять не вовремя проснулась жалость: долго ли он один протянет, несмотря на всю его колдовскую силу, особенно если потом по полдня трупом валяется? Волколак принял впервые протянутую ему руку, и помог встать, хотя доверия в амиантовых глазах не прибавилось. Видно, деваться парнишке было некуда, а таинственного монаха он боялся меньше, чем снова остаться одному.

Уже устроившаяся на телеге, Марта при виде них только вздохнула.

9

Марту немного потряхивало: а если ее узнают? Но Ян как специально правил неторопливо, позевывая и по-птичьи нахохлившись. Она прекрасно понимала, что у него ночка выдалась еще беспокойнее, он конечно оборотень, но не железный и в отдыхе нуждается больше них всех, однако не могла сдержать раздражение и нервную дрожь, то и дело прикусывая язык что бы не дергать его. Марта ерзала, старалась натянуть чепец так, что бы крылья как можно больше скрывали лицо, и куталась в плащ.

— Наоборот, — раздался спокойный голос Яна.

— Что? — встрепенулась Марта.

— Наоборот, говорю, — он повернулся и окинул беглую вдову совершенно ясным и острым взглядом, — Плащ распахни и прелести выстави.

— Это зачем?! — Марта больше удивилась, чем оскорбилась.

— За тем, что тот, кто будет на них пялиться, о лице не вспомнит.

Марта почувствовала как-будто ее обдало солнцем, стало тепло и спокойно, — хорошо когда рядом человек, который знает, что делает и всегда начеку. Хотя и странно было полагаться на кого-то другого. Она придвинулась ближе, распахнулась и вольготно улеглась на борт. Ян покосился и хмыкнул.

— Ты тоже лица не вспомнишь? — игриво усмехнулась Марта.

— Скажем, меня интересует не только лицо, — осклабился волколак.

Он свернул к рынку, опять отлучился, вернувшись уже с полной корзинкой снеди, что было как нельзя кстати — желудок едва не в голос требовал внимания. Отдавая должное ее содержимому, Марта пересмеивалась с Яном:

— Да ты не только защитник, добытчик, так еще и кормилец! Выгодный знакомец!

— Я, красавица, на многое способный, — подмигивал оборотень, прикусывая колбаску.

— Да уж вижу, что хорош! Скажи ка мне лучше, куда мы направимся?

— В монастырь Святого Духа.

Ян протянул мальчишке кусок хлеба со второй колбаской. Тот почти лежал, свернувшись, обнимая себя руками и стараясь даже не касаться желтого платья женщины, — было видно, что к ней он почему-то испытывал едва ли не отвращение.

Парнишка принял еду как-будто с опаской, но тут же торопливо вгрызся в предложенное. Ян прищурившись наблюдал за ним: как не жадно парень накинулся на еду, было заметно, что откушивать он привык за господским столом. Хлеб держал изящно, как барышня. Белая кость, голубая кровь… Как же тебя угораздило?

А еще глотал он по-прежнему осторожно. Так что молчание его может объясняться самыми простыми причинами, и злиться за него не стоит…

— С каких это пор монахи с таким как ты дружбу водят? — Марта оторвалась от бутылки, и протянула ее оборотню, отвлекая его от наблюдений.

— А с таких!

— Расскажи-ка, расскажи!

— Точно знать хочешь? — уже серьезно и почему-то тихо спросил Ян.

Веселость у Марты как рукой сняло.

— Хочу, — твердо сказала она.

— Ну, тогда слушай. Расскажу, как сам узнал.

Мать Люта была травницей в деревеньке Зебревицы и этим все сказано. Конечно, без ее помощи никак не обходились, но в том, что она ведьма никто и не сомневался.

Сама Мила никаких чар, кроме обычных, женских творить не умела, зато ее бабку помнили еще: старуха дожила свой век мирно, хотя глаз имела самый, что ни на есть дурной, а норов еще хуже. Миле повезло меньше.

Будь она красавицей, совсем бы житья не было, но — Бог миловал! До поры.

Хозяйство Мила держала справное, с хлеба на воду не перебивалась, несмотря на запойного отца. И даже в женской доле обойдена не была — с того и началась эта история.

Как-то уже на излете лета, самым ранним утром, когда еще скотину на выгон никто не вел, разнеслись над округой волчий рык и вой. Бывало конечно, что в плохую зиму волки подходили к жилью, но что бы так — летом, почти днем, да целой стаей, да еще судя по звукам рвущим друг друга в мелкие клочки? Не то что-то на свете делается!

Крик, — человеческий, — крик боли и отчаяния тоже слышали почти все, но пока подбежали мужики, из тех, что не робкого десятка, с вилами и дрекольем, волков ни одного уже не было, а на меже нашли растерзанного парня. Изорван он был страшно, не жилец, — но Мила взяла его к себе, что бы хоть помер по-людски.

Ко всеобщему удивлению, парень оказался живучим, не только не умер, но раны его заживали быстро, как заговоренные. Мила старалась за совесть, ходила за ним, что за своим малым дитем. Парень ей с первого взгляда по сердцу пришелся, да и нрава был не лихого: как в себя пришел, так все с улыбкой, с ласковым словом к выхаживавшей его женщине. И красив был, чертушка, — буйные вороные кудри, а глаза зеленые, как спелый крыжовник: пропала Милка, как ни старалась держать себя строже.

И вот — летом ложатся поздно, работы всякой хватает, Мила услышала, что ее невольный гость, встает и по стеночке тихонько уходит. Нагнала она его уже за околицей: Лют, как он назвался, еле держался на ногах, но упорно шел прочь из деревни, цепляясь за плетень.

— Это куда ж ты направился?! — окликнула его Мила.

Тот обернулся резко и смотрел на нее почти с ужасом.

— Уйди! Надо мне! — выдавил он.

— Далеко ж ты по нужде собрался! — насмешливо протянула травница.

— Уйди, дура! — простонал Лют, делая еще шаг.

— Рехнулся, что ли? — она попыталась его поддержать.

— Да уйди же Христа ради! — с мукой выкрикнул он, отшатываясь.

Мила открыла было рот, что бы сказать еще что-то, как вдруг увидела такое, что руки сами потянулись к ограде, выдергивая дрын (хотя, что она одна с палкой может против твари!). Однако волк криво отпрыгнул в сторону и хромая потрусил к лесу. Мила выдохнула, опустила кол и села прямо в пыль.

А уже к обеду пошли разговоры о рыскающем по округе звере. Народ всполошился, еще не забыв происшествие, результатом которого был найденный раненый парень: ну как скотину порежет или порвет кого, а если бешенный, иначе чего ж он около деревни крутится. Лют еще во двор выходил раз от разу, отец Милы в отведенный пострадавшему закут не заглядывал, да и пьян был с утреца, все-таки обнаружив спрятанный дочерью самогон, так что исчезновения раненого никто не заметил и с волком не связал. Почему сама Мила смолчала — она не могла сказать. Может потому, что не помнила в так зацепивших ее глазах ни злобы, ни бешенства, только тоску.

Да и зверем он ее не тронул. Если б Лют желал чего злого, она бы сейчас уже не дышала, а лежала бы с разорванным горлом.

Ни человеком, ни зверем он так и не объявился, а на второй день собралась барская охота: ошалевшие от скуки господа решили потешить себя травлей зверя.

Мила кусала губы: руки работали, а перед глазами стоял страдальческий взгляд Люта, перед тем как он обернулся. Расслабленное во сне лицо, падающие на лоб волосы, разворот крепких плеч… И все это пусть уже в другом облике будут гнать с собаками, подымут на рогатины или еще как…

На следующий день Мила не выдержала: повесила сумку с одеждой, едой и бальзамом для ран на плечо, и ушла в лес.

Безумнее поступок трудно представить: как она собиралась найти в лесу волка ли, человека, — она сама не знала. Добродившись до вечера, она наконец услышала звуки охоты, а затем визг и рык подраненного зверя, и понеслась туда не чуя под собой усталых ног. Это довершило дело — Мила заблудилась. Ругаясь на себя последними словами, она пыталась сообразить в какой стороне деревня, пока солнце еще не село, и куда умчалась охота. Выйдя к ручью, опустилась в мох, уткнувшись в колени: хотелось расплакаться как маленькой девочке.

Внезапно, даже не звук, а тень его заставил поднять голову — перед ней стоял волк. Тот самый. Мила сидела ни жива, ни мертва, — осталось ли в нем что-нибудь от человека, которого она искала?

— Лют…

Волк наклонил голову и тоже сел, а потом и лег, но когда Мила хотела встать — зарычал.

Так и прошла ночь, к счастью теплая: когда она двигалась, шевелилась, волк отрывал голову от лап и рычал, и травница садилась обратно. Ночь была не только теплая, но и ясная, и полная луна заливала лес серебряным светом. Незадолго перед рассветом, Милу даже сморил сон, а проснулась она от тихого вскрика: со сдавленным шипением Лют поднимался на ноги.

Пока травница обрабатывала его старые, местами открывшиеся раны, и новые царапины, оборотень старался на нее не смотреть, сидел молча, словно ожидая ее приговора. Мила взглянула на его опущенную голову, и сурово спросила:

— За что тебя свои гнали?

Догадка оказалась верной.