Маска Ктулху

Тогда дедушка спросил, не считаю ли я, что это чудовище может быть как-то связано с божеством воздуха. Когда я ответил утвердительно, он удивился и спросил, где я познакомился с этой индейской легендой, к которой Вендиго не имеет никакого отношения.

— Я работаю в библиотеке и прочитал много разных книг, — ответил я.

— Ах, вот как! — воскликнул дед и потянулся за книгой, лежавшей рядом с ним. — В таком случае эта книга тебе, наверное, знакома.

Я взглянул на тяжелый фолиант в черном переплете, на корешке которого золотыми буквами было выведено: «“Изгой” и другие рассказы», Г. Ф. Лавкрафт.

— Такая книга у нас есть, — кивнув, ответил я.

— Значит, ты ее читал?

— О да. Очень интересно.

— И знаешь, что в ней написано о происшествии в Инсмуте? Я имею в виду рассказ «Морок над Инсмутом». Как твое мнение?

Я попытался вспомнить, о чем говорилось в рассказе: кажется, о каких-то ужасных морских тварях, порождении Ктулху, древнейшего существа, живущего на дне океана.

— У автора было очень богатое воображение, — сказал я.

— Почему «было»? Он что, умер?

— Да, три года назад.

— Жаль. Я хотел узнать у него одну вещь…

— Но, дедушка, это же выдумка… — начал было я.

Он не дал мне договорить.

— Если ты до сих пор не можешь толком объяснить, что произошло в Инсмуте, то как можешь быть уверен, что все это выдумка?

Пришлось мне согласиться, и дед сразу успокоился. Вытащив из ящика стола толстый конверт с несколькими трехцентовыми марками 1869 года — мечтой всех коллекционеров, — он вынул из него какие-то бумаги, сказав, что они принадлежали Леандру, завещавшему их сжечь. Просьба его, однако, не была исполнена, поскольку, как объяснил нам дед, он решил оставить бумаги себе. С этими словами он протянул мне несколько листков и, пристально глядя на меня, попросил их прочесть.

Это были отрывки из какого-то длинного письма, написанного неверным, корявым почерком, да еще с жуткими ошибками. Некоторые предложения, на мой взгляд, были вообще лишены смысла; листок, который я изучал дольше других, содержал какие-то странные фразы. В глаза бросились такие слова, как «Итакуа», «Ллойгор», «Хастур»; возвращая листки деду, я вдруг вспомнил, что уже где-то встречал эти слова, причем совсем недавно. Однако я промолчал. Деду я сказал, что Леандр, судя по всему, обожал морочить людям голову.

Дедушка рассмеялся.

— Так я и думал. А я-то надеялся, что твоя реакция будет такой же, как моя, но, к сожалению, ты меня подвел. Разве ты не видишь, что это шифровка?

— Ну конечно! Вот почему все так непонятно.

Дед усмехнулся.

— Это простой шифр в своей основе, но расшифровке поддается с трудом. Я с ним еще не закончил. — Он постучал пальцем по конверту. — Речь идет о нашем доме; нас неоднократно предупреждают о том, что следует быть осторожными и не переступать через порог, иначе произойдет нечто ужасное. Мальчик мой, я несчетное количество раз перешагивал через все пороги, какие есть в доме, и ничего не заметил. Значит, где-то существует еще один порог, который я не переступал.

Видя, с каким воодушевлением он говорит, я невольно улыбнулся.

— Если дедушке Леандру захотелось кого-нибудь одурачить, ему это удалось, — сказал я.

Внезапно деда словно подменили. Гневно отшвырнув бумаги в сторону, он жестом приказал нам покинуть кабинет. Было хорошо видно, что мы с Фролином просто перестали для него существовать.

Мы встали, извинились и вышли.

Оказавшись в полутемном холле, мы молча переглянулись, после чего, не сказав друг другу ни слова, поднялись на второй этаж и разошлись по своим комнатам.

2

Меня всегда интересовала ночная деятельность подсознания, поскольку я глубоко убежден, что мыслительные способности человека, наделенного живым умом и воображением, во время сна многократно усиливаются. Много раз я ложился спать, мучимый какой-нибудь нерешенной проблемой, а когда просыпался, то обнаруживал, что решение найдено — во сне. Что же касается других, более тонких материй, связанных с ночной работой мозга, то о них я знаю меньше. Хорошо помню, что в ту ночь я лег спать, размышляя о том, где я мог ранее видеть странные слова из письма дедушки Леандра, но уснул, так и не найдя ответа на этот вопрос.

Однако через несколько часов я внезапно пробудился, уже зная, что эти слова, эти загадочные имена я встречал в книге Г. Ф. Лавкрафта, которую читал в Мискатоникском университете. С опозданием я расслышал тихий стук в дверь и чей-то приглушенный шепот.

— Это я, Фролин. Ты не спишь? Я войду.

Я встал, накинул халат и зажег фонарь. К этому времени Фролин уже стоял возле меня; его худощавое тело сотрясала мелкая дрожь — возможно, от холода, поскольку я оставил открытым окно в комнате, а сентябрьские ночи в этих краях бывают промозглыми.

— Что случилось? — спросил я.

Глаза его как-то странно поблескивали; он взял меня за плечо.

— Неужели ты ничего не слышишь? — спросил он. — Боже мой, наверное, у меня и правда что-то с головой…

— Нет, постой! — воскликнул я.

Откуда-то издалека доносилась удивительная, прекрасная музыка. «Флейты», — подумал я.

— Дед слушает радио, — сказал я. — Он всегда включает его по ночам?

Увидев лицо кузена, я осекся.

— Во всем доме есть только один радиоприемник, в моей комнате. Я им уже давно не пользуюсь — батарейки сели. И потом, ты когда-нибудь слышал по радио такую музыку?

Я прислушался. Она звучала приглушенно, хотя и вполне явственно. При этом было трудно определить, с какой стороны она раздается: то ли снаружи, то ли из-под дома, — странная, торжественная мелодия, исполняемая на дудочках или примитивных флейтах.

— Похоже на флейты, — сказал я.

— Или свирели Пана, — отозвался Фролин.

— На свирелях теперь не играют, — рассеянно заметил я.

— Тем более по радио, — сказал Фролин.

Я взглянул на него; кузен ответил мне пристальным взглядом. Внезапно мне пришло в голову, что его серьезность, которая так поразила меня при нашей встрече, была далеко не случайна. Я схватил его за руки.

— Фролин, что с тобой? Я вижу, тебя что-то тревожит.

Он с трудом сглотнул.

— Тони, эта музыка звучит не в доме, а в лесу.

— Там кто-то живет? — резко спросил я.

— Никто, во всяком случае — не человек.

Вот оно, наконец-то. Чуть ли не с облегчением я услышал то, в чем до сих пор боялся признаться даже самому себе. «Никто, во всяком случае — не человек».

— Кто же тогда? — спросил я.

— Мне кажется, дед это знает, — ответил кузен. — Пойдем со мной, Тони. Оставь фонарь в комнате; я проведу тебя в темноте.

В холле он вновь схватил меня за руку.

— Чувствуешь? — свистящим шепотом спросил он. — Ты чувствуешь?

— Запах, — сказал я.

В воздухе стоял запах воды, рыбы, лягушек и еще каких-то обитателей болот.

— А теперь? — спросил кузен.

Внезапно запах сырости исчез, и в холле повеяло холодом, словно через него пронесся ветер с мокрым снегом.

— Теперь ты понимаешь, что меня встревожило? — спросил Фролин.

Не дожидаясь ответа, он повел меня вниз, к двери дедова кабинета, из-под которой пробивался слабый желтый свет. С каждым нашим шагом музыка звучала громче; когда же мы подошли к самой двери, мне стало ясно, что и музыка, и смесь странных запахов доносятся из кабинета. Тьма, казалось, ожила, возвещая о приближении чего-то ужасного, зловещего; она смыкалась вокруг нас, как створки раковины. Фролин, стоя рядом со мной, дрожал мелкой дрожью.

Импульсивно подняв руку, я постучал в дверь.

Ответа не последовало, но музыка внезапно смолкла и все запахи разом улетучились!

— Не надо было этого делать! — прошептал Фролин. — Если он…

Я толкнул дверь, она подалась, и мы вошли в кабинет.

Не знаю, что я ожидал увидеть, во всяком случае, не то, что увидел. В комнате все было на своих местах; дедушка сидел в постели, закрыв глаза, и слегка улыбался; перед ним лежали листки бумаги, на столе горела лампа. Я застыл на пороге, не веря своим глазам — не такую прозаическую картину ожидал я увидеть. Куда же делась музыка? А эти запахи? Смутившись, я уже собрался ретироваться, как вдруг дедушка заговорил.

— Входите, — сказал он, не открывая глаз. — Значит, вы тоже слышали музыку? А я-то уже начал удивляться, почему на нее никто не реагирует. Мне кажется, это монгольская. Три дня назад была индейская — северных индейцев из Канады или Аляски. Полагаю, на земле еще есть места, где поклоняются Итакуа. Да-да, а неделю назад была тибетская, я такую слышал в далекой Лхасе много лет назад.

— Кто это играл? — воскликнул я. — Откуда эта музыка?

Дед открыл глаза и взглянул на нас.

— Отсюда, надо полагать, — ответил он, положив ладонь на разложенную перед ним рукопись, исписанную почерком моего двоюродного дедушки. — Это играли друзья Леандра. Музыка небесных сфер, мой мальчик… скажи, а ты доверяешь своим чувствам?

— Я ее слышал. И Фролин тоже.

— Интересно, а что думает по этому поводу Хок? — улыбаясь, сказал дед и вздохнул. — Я уже почти все понял. Остается только установить, с кем именно контактировал Леандр.

— То есть как это «с кем»? — повторил я. — О ком ты говоришь?

Дед снова закрыл глаза.

— Сначала я думал, что это Ктулху; в конце концов, работа Леандра была связана с морем. Но теперь мне кажется, что это был кто-то из повелителей воздуха — Ллойгор, наверное, или Итакуа, которого индейцы называют Вендиго. В одной легенде говорится, что Итакуа уносит свои жертвы в пространство далеко за пределами Земли… впрочем, я, кажется, опять забылся. — Дед открыл сверкнувшие глаза и холодно взглянул на нас.

— Уже поздно, — заявил он, — мне нужно уснуть.

— Ради бога, о чем он говорил? — спросил меня Фролин, когда мы вышли в холл.

— Идем, — сказал я.

Но, оказавшись в своей комнате и видя, с каким нетерпением ждет моих объяснений Фролин, я никак не мог собраться с мыслями. Ну как рассказать ему о странных, таинственных книгах, хранящихся в Мискатоникском университете, — жуткой «Книге Эйбона», необъяснимых «Пнакотикских рукописях», ужасном «Тексте Р’льеха» и самой загадочной из всех — «Некрономиконе», написанной безумным арабом по имени Абдул Альхазред? Как объяснить, что творится у меня в голове после того, что я услышал от деда? Как объяснить, кто такие Властители Древности, это воплощение зла, боги, когда-то населявшие нашу планету и всю Вселенную, а может быть, и не только нашу; как рассказать о вечной борьбе между древними силами добра и зла, которые постепенно начали проникать в наш мир, мир людей? Внезапно я вспомнил их страшные имена, о которых раньше боялся и думать: Ктулху, повелитель водных тварей; Йог-Сотот и Цатоггуа, обитатели земных недр; Ллойгор, Хастур и Итакуа, Снежная тварь, Повелитель Ветра, управляющие воздушной стихией. Вот о ком говорил наш дед, который совершенно ясно дал мне понять, что мой двоюродный дед Леандр, когда-то живший в ныне заброшенном городе Инсмуте, нашел способ контакта по крайней мере с одной из этих тварей. А еще дед сказал — вернее, намекнул, — что в нашем доме находится некий порог, переступать который не должен ни один человек, ибо за тем порогом поджидает страшная опасность — дорога сквозь время, к древним существам, с которыми пытался установить связь Леандр!

И все же каким-то невероятным образом смысл дедовых слов был мне понятен. Он сказал нам очень мало, почти ничего; как я потом винил себя, что не понял сразу, чем занимался наш дед, а ведь он искал тот самый порог, о котором писал Леандр, чтобы его перешагнуть! Запутавшись в потоке информации о древних богах и мифических существах, о всех этих Ктулху, Итакуа и Старших Богах, я не заметил главного — явных признаков, указывающих на тот вывод, к какому пришел мой дед, а может быть, я просто боялся об этом думать?

Повернувшись к Фролину, я поведал ему обо всем, что знал, стараясь говорить как можно яснее. Он слушал молча, изредка задавая вопросы; и хотя кузен побледнел при упоминании мною некоторых подробностей, мне кажется, он поверил всему, что услышал от меня. Все это говорило только об одном: нам предстояло очень многое выяснить и о нашем дедушке, и о происходящем в доме, однако в тот момент я этого еще не понимал. Очень скоро, однако, мне стало понятно, почему Фролин с такой готовностью принял мои не очень-то внятные объяснения.

Где-то на середине моего рассказа он вдруг перестал задавать вопросы и начал к чему-то прислушиваться; заметив это, я замолчал и тоже напряг слух.

«Ветер шумит в ветвях деревьев, — подумал я. — Наверное, будет буря».

— Слышишь? — дрожащим голосом прошептал Фролин.

— Нет, — тихо ответил я. — Ветер шумит.

— Вот именно — ветер. Я тебе о нем писал. Слушай.

— Перестань, Фролин, возьми себя в руки. Это всего лишь ветер.

Он бросил на меня жалостный взгляд и, подойдя к окну, поманил меня к себе. Когда я подошел, он молча кивнул на окно, за которым сгущалась ночная тьма. Сначала я ничего не увидел, затем, привыкнув к темноте, начал различать ветви деревьев и беззвездное небо. И вдруг я все понял.

Хотя за окном ревела буря, деревья стояли совершенно неподвижно — не колыхался ни один листочек, ни одна верхушка, ни веточка!

— Господи боже! — воскликнул я, отшатываясь от окна.

— Вот видишь, — сказал кузен, подходя ко мне. — Такое случалось и прежде.

Мы молча стояли, словно чего-то дожидаясь. Шум ветра не стихал; наоборот, в эту минуту он взревел с новой силой, словно пытался оторвать дом от земли и сбросить его с холма в долину. Едва я об этом подумал, как почувствовал, что дом и в самом деле слегка подрагивает. «Странная дрожь, — подумал я, — дом словно дрожит от страха». Вместе с домом мелко, почти украдкой, подрагивали и картины на стенах. Я взглянул на Фролина, который стоял неподвижно, прислушиваясь к шуму ветра; вид кузена говорил о том, что это еще не все. Между тем рев ветра перешел в дикий свист и вой, сопровождаемый звуками музыки, которые я сразу не расслышал. Музыка была похожа на ту, которую мы слышали раньше, только теперь к флейтам присоединились какие-то струнные инструменты, и звучала она гораздо яростнее и пронзительнее, словно впитав в себя некое невыразимое зло. Внезапно рядом с домом послышались чьи-то тяжелые шаги, словно в самом центре бури топало какое-то огромное существо, медленно приближавшееся к дому; одновременно в комнате резко похолодало.

Эта ночь выдалась довольно теплой для сентября в северном Висконсине, к тому же дом был построен вполне добротно. И все же, вместе со звуком тяжелых шагов, температура в доме начала быстро падать, так что нам с Фролином пришлось спешно натянуть на себя теплую одежду. Но и это было еще не все, судя по реакции Фролина, который по-прежнему чего-то ждал, стоя у окна и изредка поглядывая на меня — взгляд его был красноречивее всяких слов. Не помню, сколько времени мы простояли в комнате, вслушиваясь в дикое завывание ветра.

Внезапно Фролин схватил меня за руку и хрипло прошептал:

— Вот! Вот они! Слушай!

Темп дьявольской музыки внезапно замедлился — с пронзительного крещендо он перешел в мягкое диминуэндо, — и в ней появился какой-то невыразимо приятный, сладкозвучный и немного меланхоличный напев, хотя былое ощущение вселенского ужаса при этом не исчезло. В то же время откуда-то из глубины дома послышались голоса, исполнявшие некую торжественную песнь; нам показалось, что пение доносится из кабинета.

— Господи помилуй! — воскликнул я. — Что на этот раз?

— Это все дед, — спокойно ответил Фролин. — Призывает существо, и оно начинает петь. — Он закрыл глаза и тряхнул головой. — Будь они прокляты, эти дядюшкины бумаги, хоть бы они сгорели!