Помоги проекту - поделись книгой:
Он сделал крупную ставку и не прогадал, в этом нет сомнения. Такого мрамора свет еще не видывал, и он — его первооткрыватель и добытчик!
По прибытии на родину Мэнсфилд арендовал склад, куда под покровом ночи сгрузил привезенный мрамор. А через пару дней на южном берегу Темзы в Бардж-хаусе он сколотил длинный дубовый стол и положил на него полтора десятка самых красивых плит, подобрав их по цвету и разнообразию орнамента.
На выставку образцов Мэнсфилд пригласил весь лондонский бомонд. Прибыли члены Королевского географического общества, знаменитые архитекторы, скульпторы, строители, явился даже известный масон, магистр восточной ложи.
Мэнсфилд — в твидовом клетчатом пиджаке и башмаках из телячьей кожи — сделал поистине сенсационный доклад с показом карт и фотодокументов, развернутых на большом планшете. Он поведал об уникальности этого месторождения, о неописуемой сложности добычи мрамора в условиях вечной мерзлоты, а главное — о том, что арктический мрамор ничуть не уступает мрамору из Каррары, а может, и превосходит его. И с этими словами распахнул занавес, который прикрывал стол с образцами. Фотографы настроили камеры, приготовились зажечь магний.
И вдруг… о, ужас! Вместо внушительных тяжелых плит, еще вчера сверкавших голубыми вкраплениями и янтарными прожилками, все увидели огромную грязную лужу под столом, а на столе осевшие горки белесоватого песка вперемешку с мелкими розовыми камешками. Мрамор Мэнсфилда оказался смерзшимся мраморным крошевом и осколками, спаянными льдом.
Катастрофа, крах, полное разорение, он стал посмешищем всего Лондона — знаменитый карикатурист Гарри Баффет-младший изобразил его на обложке «Панча» в виде Санта-Клауса, из мешка с подарками раздающего детям ледяные кирпичи.
Мы же, снимая шляпу перед беззаветным экспериментатором, сравним это происшествие с птицей счастья из сказки Метерлинка: очутившись в реальном мире, она неузнаваемо преобразилась, к великому разочарованию тех, кто искал ее, рискуя жизнью, преодолевая мучительные преграды, возлагая на встречу с ней самые безрассудные надежды.
Глядя на тающий вдали необитаемый островок с остатками железной дороги Мэнсфилда, мы с Леней долго стояли на корме и спорили, как он, интересно, отреагировал, этот англичанин, когда в двух шагах от громового триумфа на него обрушились разом утраты, бесславие, хула и несчастья.
Я высказала предположение, что он просветлился.
— Ничего подобного! — возразил Тишков. — Это особая порода людей — флибустьеры и авантюристы! Погоревал-погоревал, что вылетел в трубу, да и пустился на поиски новой золотой жилы.
— Нет, я просто убеждена, — говорю, — что он увидел корни иллюзий и отрекся от мира и мирской суеты.
— Какая чушь, — отмахнулся Леня. — За десять лет, проведенных в этих палестинах, — царственным жестом Тишков охватил изрезанные берега Западного Шпицбергена и прилегающих к нему островов, — лондонский проныра унюхал тут поразительное разнообразие полезных ископаемых, залежи драгоценных камней и малахитов, и ястребиным оком ясно различил в ближайших шельфах приметы нефтяных запасов, значительно превышавших запасы Саудовской Аравии…
А может, и то, и это, или ни это и ни то, я не знаю. Арктика — чистое бытие воображения, уходящее в бесконечность пространство. Ее освоение — летопись заблуждений, поразительных и безумных, как история алхимии или газ флогистон. Мятущиеся души, которые устремлялись на ее зов, неизбежно попадали в расщелину между реальностью и иллюзией, нирваной и сан-сарой. Поскольку все здесь — за пределами ординарной психологии.
Еще не так давно люди терялись в догадках: это материк вообще или что? Или там сплошной лед, и только острые черные скалы торчат из воды? Или под толщей льда все-таки присутствует земная твердь? Не каждому в руки попадались ведические гимны древней Индии, в которых можно встретить все на свете, в том числе и описание арктической природы.
В детстве мне казалось, что Северный полюс — маковка Земли, на которой в безграничной ледяной пустыне растет огромная ель, вершиной уносящаяся в космос, мировое дерево, украшенное сверкающими игрушками и гирляндами, а навершием ему служит настоящая Полярная звезда.
И это недалеко от истины, ведь Северный полюс — точка, где ось вращения планеты пересекает земную поверхность. Пересекает и продолжается неведомо до каких пределов. Скорее всего, она связывает нас с беспредельностью, рождая миражи и галлюцинации, разбросанные в просторе Ледовитого океана, подобно Земле Санникова и Земле Гиллиса, призрачным островам, порою столь ощутимо проступающим на горизонте, что одни мореплаватели уверенно заносили их на карты, а другим оставалось только ждать, пока эти привидения оформятся в устойчивые образы.
Глава 14
Дорога лебедей
Греза о расширяющемся пространстве влекла древних викингов в те края, где бог Тор ударял огромным молотом по ледяной наковальне, высекая искры северного сияния. Североморский путь звали они «Дорогой лебедей», имея в виду белизну полярных птиц и айсбергов. На веслах и парусе шли сквозь штормы, плавучие льды, мрак, туман и холод, не имея ни компаса, ни градштока, чтобы под звездами лицом к лицу найти силу вещей, неисчерпаемость их бытия.
Поморские предания о Груманте, Новой Земле, острове Эдж полны описаний знамений, таинственных и чудесных событий. Будто углубляешься в безграничный мир, отправляясь в паломничество по Студеному океану, говорил Иван Старостин, тридцать две зимы отзимовавший на Шпицбергене в конце восемнадцатого — начале девятнадцатого века.
В одной из древних поморских книг читаем:
«Уже честная седина пала в бороду Гостева, и тут прямой лоб его исказила поперечная дума: «Берег я прибрал себе самый удаленный, путь туда грубый и долгий. Не сыскать ли промысел поближе, чтобы дорога была покороче…»
В таком смятении ума стоит Гостев у кормила лодейного: «Кому надобны неиссчетные версты моих путеплаваний? Кто сочтет морской путь и морской труд?»
…Перед глазами бескрайнее море, волны рядами-грядами. И видит Гостев: у середовой мачты стоит огнезрачная девица… Она что-то считает вслух и счет списывает в золотую книгу.
— Кто ты, о госпожа? — ужаснулся Гостев. — Что ты считаешь и что пишешь?
— Я премудрость божья, София Новгородская. Я считаю версты твоего морского хода. О кормщик! Всякая верста твоих походов счислена, и все пути твоих лодей исчислены и списаны в книгу жизни…
— Ежели так, о госпожа, — воскликнул Гостев, — то и дальше дальних берегов пойду и пути лодей моих удвою!»
Когда скудный северный свет незаметно сменялся ночной тьмой, тот, кого Стивенсон называл Невидимым Спутником, вел затерянных в Студеном океане через голубые вечности над вечными холмами, открывая неожиданную тропу и цепочку новых пересечений, играя с нашей магией и нашей геометрией, как будто проникновение в Арктику было безмерной нуждой в сердце миров, и там, дальше, в галактиках, заманивая
Поющей необъятностью двигался Нансен к Северному полюсу в сопровождении верного Йохансена, который испытывал к Фритьофу такой громадный пиетет, что, даже угодив медведю в лапы, когда Нансен замешкался с винтовкой, почтительно обратился к нему:
— Вы должны поторопиться, — сказал он, — если не хотите опоздать.
Вморозив деревянный «Фрам» во льды, они дошли до линии горизонта и перешагнули ее, а полюса так и не достигли. Финал вдохновенной арктической эпопеи Нансена стал началом одиссеи Амундсена.
Получив от Нансена «Фрам», Руаль Амундсен приготовился пересечь Атлантический и Тихий океаны, вморозиться в Берингов пролив и вместе со льдом дрейфовать к Северному полюсу.
Одновременно к этой взывающей точке, к этому клочку в пространстве своего существа яростно прорывались Фредерик Кук и Роберт Пири, отважные американские путешественники, первые люди, достигшие Северного полюса.
Или не достигшие его.
Вполне возможно, не добрав пару сотен миль до 90 градусов северной широты, и тот и другой ушли по ледяной дороге куда-то в сторону. В те времена не было точных приборов, спутниковых навигаторов, рации, все измерения делались «на глазок», по расположению солнца на небосводе и по теням на белом ледяном покрове. Как можно отыскать среди бескрайних льдов эту самую точку, которую люди условились называть «полюсом Земли»?
Многолетние полярные экспедиции, сложные зимовки, голод, снежные бури и мороз, болезни, даже смерть не могли остановить жестокую битву за открытие географических полюсов.
Почти десять лет Роберт Пири пытался преодолеть путь до полюса, и каждый раз то его останавливали огромные полыньи и гигантские торосы, то сани сломаются, то заболеют собаки, то сам руководитель экспедиции отморозил пальцы ног.
Наконец, 1 марта 1909 года Пири стартовал с самой северной точки Земли Гранта — мыса Колумбии, и 6 апреля в десять утра был на полюсе вместе со своими помощниками — четырьмя эскимосами и чернокожим матросом Хенсоном.
Как он ни мечтал стать первым и единственным, черный тоже оказался на Северном полюсе, чему Пол Миллер aka DJ Спуки посвятил темпераментный докладу нас на корабле. Как раз была жуткая болтанка, экран раскачивался из стороны в сторону, но портрет первопроходца явственно чернел на белой стене кают-компании. Сколько же было на самом деле безымянных сподвижников Роберта Пири — история умалчивает. Хорошо, мы помним имя Мэтью Хенсона. А ведь, похоже, Пири не без дальнего прицела взял себе в соратники одного черного и нескольких гренландских аборигенов, чтобы они не смогли затмить его славу первооткрывателя. Кто стал бы спрашивать, как их звали, крепких низкорослых эскимосов, которые прокладывали дорогу среди льдов, строили промежуточные лагеря, забрасывали туда продукты и снаряжение для экспедиции. На фотографии их лица скрыты меховыми капюшонами, имена пропали во времени.
Казалось, его экспедиция увенчалась успехом. Но, как внезапно из-за тороса появляется белый медведь, так нежданно возникла на ледяном горизонте фигура Фреда Кука. Фредерик Альберт Кук, судовой врач и полярный путешественник, сделал дерзновенное заявление, что 21 апреля 1908 года он достиг Северного полюса — на целый год раньше, чем Роберт Пири.
И вот тут началось. Когда-то они были соратниками и вместе ходили по окраинам заснеженной Гренландии, мечтая покорить Северный полюс. Узнав, что Кук очутился на полюсе первым, Пири не смог стерпеть поражения и обвинил его в подтасовке фактов, мистификации и лжи.
Пири — этакий берсерк богатырского телосложения, неукротимой энергии, с огромным честолюбием — вздумал повергнуть в прах и самого Кука, и все его свершения. Он объявил, что Кук просто-напросто всех разыграл. А если он и сам поверил в этот миф, то Пири напомнит старому товарищу, что тот никогда не умел точно определять координаты. И конструкция саней у него непригодна для высоких широт, и запаса провианта для такой экспедиции маловато. И что-де, по рассказам сопровождавших его эскимосов, на протяжении всего пути виднелась земля, а это исключено при дальнем переходе по открытому льду…
Пири добился своего: любые начинания Кука, его географические подвиги оказались под большим-большим сомнением. Кук даже угодил в тюрьму, потом в дом для умалишенных. А Роберт Пири был избран Президентом Географического общества, назначен контр-адмиралом и тому подобное. Хотя есть такое мнение, что и сам Пири градуса полтора не дотянул до полюса.
Не знаю, мне Кук почему-то внушает доверие. Те, кто близко знал его и при этом не переметнулся в стан Пири, отзывались о нем очень сердечно. Амундсен, который ходил с Куком в Антарктиду, писал, что доктор Кук всегда был добрым и полным надежд. Болел ли кто-нибудь — он сидел у его постели, падал ли духом — Кук находил слова поддержки. А сколько раз он выручал Пири в совместной гренландской экспедиции! Когда их корабль оказался на мели — не раздумывая, на маленькой шлюпке пустился за помощью по бушующему океану.
Да, он был страстным мечтателем, но и в тюрьме, и в больнице, в ужасающей нищете Фредерик Альберт Кук ни за какие деньги не согласился отречься от своих достижений: покорения высочайшей вершины Аляски Мак-Кинли и открытия Северного полюса. И назло всем чертям написал интереснейшую книгу «Мое обретение Полюса», переведенную на многие языки мира, в том числе и русский.
Лишь спустя много лет после смерти Кука ему было возвращено доброе имя, и его портрет в эскимосской парке торжественно воцарился во всех географических залах славы.
Кстати, узнав, что Пири побывал на Северном полюсе, Амундсен передумал насчет Арктики и направился в южные широты. Скорее, скорее, ведь там сейчас капитан Скотт, а он англичанин, нельзя примириться с тем, что на Южном полюсе взовьется красно-синий английский флаг!
Он обгоняет англичан и 15 декабря 1911 года водружает флаг Норвегии на самой крайней точке Южного полушария.
Капитан Скотт гибнет вместе со своими спутниками на пути с Южного полюса, а мы читаем в его дневнике: «Какая жалость, все напрасно, мы не первые, здесь уже побывали норвежцы!»
Теперь наша команда во главе с Баклэндом идет по пути первопроходцев прямо на север, как можно дальше, за 80-й градус. Так пусть нам сопутствует удача! Ибо все до единого, кто рвался на полюса, уповал на одну только безрассудную удачу.
Нам еще предстояло увидеть бухту Вирго и — северо-западнее Шпицбергена — утонувший в тумане остров Данскоя, откуда летом 1897 года воздухоплаватель Саломон Андре с двумя молодыми спутниками поднялся на ослепительно-разноцветном шелковом воздушном шаре по имени «Орел», развернул три паруса, на лед сбросил тормозные канаты — гайдропы, скинул лишний балласт и взлетел в облачное небо Шпицбергена.
Шар был не просто красив, он был прекрасен. Саломон Андре глядел на этот сказочный летучий корабль (сам король Швеции финансировал его!), и ему казалось, что на таком чуде можно полететь на Луну и ничего с тобой не будет. Поэтому они спокойно сели в гондолу, сплетенную из тростника и пенькового троса, и полетели навстречу своей гибели.
О чем он думал, этот авантюрист, мечтатель и бывший чертежник? Он рассчитывал, что доберется до Северного полюса, даже пролетит над ним и отправится дальше, сбросив пробковый буй, обтянутый медной проволокой, похожим на сосновую шишку, в котором будет его послание миру: «Мы на полюсе!» И в родной Стокгольм отошлет четверку почтовых сизарей с письмами королю, парламенту, географам и семье: «All is well!», «Прекрасная погода!», «Чудесный горизонтальный полет!», «Состояние духа превосходное!», что вот они, парят над самой северной точкой земли, смотрят вниз на ледяное великолепие, сейчас выпьют по кружечке кофе и вернутся домой.
Так они и пропали, растаяли оранжевой точкой в бездонных арктических небесах. И только тридцать три года спустя норвежская научная экспедиция, следовавшая, как и мы, из Ню-Олесунна, примерно в тридцати милях к востоку от Северо-Восточной Земли, на острове Белый, обнаружила останки экипажа «Орла», их вещи, снаряжение, дробовики, одежду, теодолит, лодочный багор из латуни, в хорошем состоянии тридцатитрехлетний примус и тяжеленную пачку книг, которую они тащили на санях целый месяц по дрейфующим льдам… А главное — фотоаппарат и стеклянные негативы в полной сохранности с кадрами окончательного приводнения «Орла» на льдины Полярного моря.
Нашли и дневник Андре, где было написано:
«Довольно-таки странное чувство парить над Полярным морем. Первым пролетать здесь на воздушном шаре. Сочтут ли нас сумасшедшими или последуют нашему примеру? Не стану отрицать, что все трое мы испытываем горделивое чувство. Мы считаем, что спокойно можем принять смерть, сделав то, что мы сделали».
После исчезновения Андре к полюсу снарядил экспедицию американский журналист и путешественник Уолтер Уэллман — на аэростате с пропеллером и мотором. Подобные аэростаты в войну защищали небо Москвы от фашистских самолетов. Уэллман отказался от парусов Андре, зато гайдропы плотно набил мясом и колбасой. По мере продвижения концы гайдропов волочились по ледяным полям и по кусочку отрывались вместе с колбасой, чтобы в случае аварии участники экспедиции,
Сдается мне, первый полет на дирижабле в Арктике оказался бы удачней и не завершился бы через пару часов на соседнем острове, если бы Уэллману составил компанию мой хороший знакомый, старейший русский воздухоплаватель Иван Александрович Шагин, с которым посчастливилось мне точь-в-точь на таком аэростате, только без мотора — потертом, залатанном, марки КАН-640, со звездой на боку — в открытой корзине, сплетенной из ивового прута, подняться над городом Рыльском.
Шагин знал досконально, как строится аэростат, как пилотируется. В ночь и в туман, когда видимость ноль, он благополучно сажал аэростаты на землю, поднимался в открытой гондоле выше десяти тысяч метров, сутками находился в полете в двадцатиградусный мороз… Думаю, свои подвиги он совершал не без дальнего прицела — может, у Ивана Александровича была тайная мысль покорить Северный полюс на аэростате без мотора?
— Это были великие люди, — говорил Леня, подплывая к поселку Ню-Олесунн, раскинувшемуся на побережье залива Кингсбей. — Великие мастодонты, мамонты, прокладывающие лыжню для нас, в общем-то, туристов, в этих заповедных местах. Ты знаешь, что существует такой эффект — «идущего по следу»? Причем это не мистика, не фантастика, я читал в книге одного профессора-анатома. Человек, ступающий по чьим-то следам, может ощутить энергетическую связь с первопроходцем.
И правда, волею случая оказавшись в этих краях, мы сроднились со всеми, кто тут прошагал, проплыл, пролетел. Когда-то Леня придумал историю про Людей, Живущих в Хоботах, про тихих и слабых голых людей. Однажды они забрались в хоботы слонов и остались там навсегда. Слон для них — невыразимое расширение Вселенной, наполняющее легкие вечным воздухом, словно воскрешая, могучая сила, управляющая человеком без его ведома. Куда слон — туда и он. Вот он учит человека срывать бананы в Африке, вот они вместе играют на скрипке, а вот этого слон увлек в безмолвную ледяную пустыню и он стал первопроходцем Севера!
— Помнишь мою картину, — спросил Леня, — как огромный слон, весь в сосульках, идет между торосами, а из его хобота торчит голова в шапке, в зубах — флаг, который этот ЖВХ несет на Северный полюс? Это был Фредерик Кук, Роберт Пири, Руаль Амундсен… А может, Саломон Андре, а слон — огромный воздушный шар, влекущий его к Северному полюсу, в бесконечность, в бессмертие!
Глава 15
Залив Королей
Мы бросили якорь возле маленького поселения Ню-Олесунна, одного из самых что ни на есть северных на Земле — во всяком случае, в 1917 году здесь была открыта
Хотя — это как посмотреть.
Когда мы только собирались на Шпицберген, писатель Дина Рубина прислала мне письмо:
«Маруся, моя дорогая,
мы вчера вернулись с крайнего севера, но только не мира, а Израиля: из городка Метула, прямо на границе с Ливаном. Этот очаровательный городок с видом на гору Хермон представляет собой несколько улиц, огромный спортивный комплекс с ледовым катком, бассейнами и прочими радостями спорта, с цветущими бугенвиллиями. На главной улице — щит с картой городка, над которым гордая надпись: «Ничего севернее, чем Метула, нет!» — до известной степени это правда…»
Слева, на берегу залива, за крошечным палисадником замер паровозик с вагонетками. Когда-то он усердно трудился на угольных копях, таскал по разрушенной железной дороге холодные черные куски угля в порт из ближайших штолен. Сами штольни, давно засыпанные, высились мрачными курганами, из земли торчали ржавые железки, палки, разбитые бочки и чугунные печи. Меховым оранжево-зеленым покрывалом мхи и лишайники маскировали раны земли.
Шахты Ню-Олесунна работали около полувека, ежегодно унося жизни шахтеров. Рудник то закрывали, то открывали вновь, пока в 60-х годах из-за обвалов и взрывов метана его не закрыли окончательно.
В местном горняцком музее, куда мы наивно зашли погреться, об этом рассказывала леденящая душу диорама в виде комнаты, оформленной как забой с полусгнившими бревнами. Кругом тачки с углем, а в тесных, вырубленных в мерзлоте тоннелях застыли шахтеры с отбойными молотками в руках. Право слово, схема кругов Ада в поэме Данте выглядит какой-то неполной без каменноугольных шахт Ню-Олесунна.
Мы чинно шагали по проселочной дороге с лужами, покрытыми хрустящим ледком. Везде предупредительные надписи: с этой стороны — медведи, здесь — осторожно, тебе на голову могут сесть крачки и клюнуть в темя.
На равнинном побережье залива Королей, у подножия пирамидальных гор и ледников, установили свои заставы государства Земли. На красном каменном домике — надпись «Shri Kanil Sibal. Himadri. Indian Meteorological Station». Китайцев у входа в их дом стерегут белоснежные драконоподобные львы. Французы и немцы, англичане, японцы и, конечно, норвежцы меряют температуру земли, сканируют вечную мерзлоту, делают вид, что занимаются научными исследованиями. Хотя на самом деле эти посольства у врат горловины в необъятность пытаются застолбить место на границе Пустоты.
Там и тут из почвы торчат алюминиевые щупы, зонды и градусники. Казалось, мы шагаем не по архипелагу, а по огромному великанскому телу поверженного спящего титана или Гулливера, которого, пока он спал, обмотали веревками, проводками, тонкой разноцветной проволокой любознательные лилипуты и прикрепили специальные датчики для измерения его жизненной активности. Проводки то исчезали в грунте, то взвивались на металлические антенны. Температура, влажность, щелочность и кислотность, микробы и мелкие насекомые — вся информация земли острова Шпицберген собиралась ими и тщательно записывалась.
Из-за домика показался индус в ушанке, валенках, с большим красным шаром в руке. Он отпустил веревку, шар вырвался, вильнул поводком, как нетерпеливый ирландский сеттер, и понесся в небо.
Индус, беззвучно распевая мантры, долгим взглядом провожал тающую алую точку. Мы тоже все смотрели ей вслед, раздумывая о судьбе шара. Куда он полетел? Уж не на Северный ли полюс?
Проводы шара-пилота происходили на перекрестке дорог, скрещении осей высокой и глубокой дали с безмерным горизонтом и простором, в начале и конце Сущего. Там, дальше, не было ни пространства, ни времени, чтобы преодолеть это пространство. И нечего было об этом сказать или написать, а только слиться с жизнью камней и вод — самой Материей мира.
В меня как писателя это вселяло огромные опасения.
— А я наоборот, — сказал Миша. — Я вдруг понял, о чем будет моя пьеса. Один мужик, ученый, запутался в своей жизни, друзья, жена, любовница, работа, диссертация — все разочаровало его, осточертело, он сбегает из дома, увольняется из института… Словом, оставил прошлое на Большой земле и завербовался на Шпицберген измерять градус вечной мерзлоты. Отпустил волосы, бороду, научился охотиться, рыбу ловить, позабыл свое имя… Потому что, — объяснял Миша, — когда ты смешиваешься с этими горами, со льдами, землей и водой — это уже другой состав, понимаете? Местный космос, все это белое величие стало воздействовать на его сознание и тело… Вот он сидит, покуривает, мой герой, тишину караулит…
— …А тут жена и друзья вдруг приплыли на корабле, — говорит Леня, которому только в страшном сне может такое присниться. — С шампанским и подарками на день рождения! Хотели ему сюрприз сделать. Взяли тур, погрузились на шхуну. Приплыли и высыпали на дикий безлюдный берег, увидели вдалеке хибарку, заваливаются, а он там сидит на табуретке — валет на всю голову. Они входят и спрашивают: а где Ларе? Они его не узнали. Пауза. Он им: «Да куда-то вышел».
— Да-да! — согласился Миша. — Не сразу признался, что это он. А то и не сразу вспомнил. Вот они ждут его и в ожидании рассказывают обитателю хижины, довольно смурному типу, какой этот Ларе замечательный. Конечно, он эгоист и сумасброд, но у него доброе сердце. Мы так его любим, они говорят, скучаем, горюем… Кто-то вспоминает, как он старушку спас от грабителя. Наперебой восхищаются его талантом ученого: да, раньше его исследования вызывали споры, а теперь ясно как божий день, что открытие Ларса перевернет представления человечества о происхождении Земли, его диссертацию выдвинули на соискание Государственной премии…
— Он сочиняет прекрасные стихи, — радостно вмешалась я. — Одно время их никто не ценил и не печатал, а вот полюбуйтесь — вышла книга… В прессе сплошь хвалебные рецензии. Его родной дядя, который племянника на порог не пускал, два месяца назад оставил ему громадное наследство. Но главное, Ларе так мечтал о сыне — а у него все дочери, дочери… Так вот, наконец у него родился сын!..
— Тут Ларе понимает, какой он дурак, — подхватывает Леня. — Они его так любят, а он, идиот, не вынес мелких неурядиц, бросил все самое лучшее в своей жизни, тепло, семейное счастье, искусство, научные изыскания… Год вышвырнул из жизни, сидит в ледяной пустыне — сыч сычом. Решил, что он законченный неудачник, а он — счастливец, каких мало!..
— Да это я, Ларе! — заорал Миша на весь Ню-Олесунн. — Вы что меня, черти, — не узнали???
— Как ты? — насторожился Леня. — По всем документам здесь должен быть Ларе Клеберг, а его нет. Где он? Отвечай! Ты прожил с ним год в этой хижине, пережил зимовку, здесь домик один на всю округу, вы были вместе, где он? Вы поссорились? Он такой взбалмошный, хлопнул дверью и ушел, а ты наплевал и не стал его искать? Говори правду!
— Ты что, Хельда, мать твою, — кричит Миша, — родного мужа не узнаешь?
Он протянул к Лене руки, хотел обнять, но Тишков отпрянул от него.
— Как??? — заорал Миша. — Ты же обещала, что будешь давать мне до самой смерти???
Тут я не выдержала и заголосила:
— Ага!!! Теперь я точно знаю, что Ларе был с тобой!.. Только он мог тебе это рассказать. Что ты с ним сделал??? Говори! А то мы сейчас вызовем вертолет с полицией из Лонгиербюена, у нашего капитана есть спутниковая связь!!!
Повисла космическая пауза. За это время возникло несколько миров, и пара-тройка угасла. Убей бог, я понятия не имела, что будет дальше, а Дурненков Михаил — вот-вот сообразит, вот-вот-вот…
— …И вдруг открывается дверь, — нарушил молчание Леня, — и входит он сам, то есть тот, которым он был. Сразу все его узнали, обрадовались! Наш герой спрашивает: ты кто и откуда? А он отвечает: я с охоты вернулся, зовут меня, ну, так же, как его когда-то звали… Вот такая история. В космосе Шпицбергена его расслоило, он думал, что он — Он, а он уже не он. Полярная ночь с ним сыграла шутку. Короче, все вокруг того, пришедшего, хоровод водят, дарят подарки, наливают, тот — довольный, радостный, смеется, обнимает их, целует. А на него, настоящего, ноль внимания… Представляешь, Ларе, — говорит Хельга, — твой приятель уверял нас, что он — это ты! Ну, иди сюда, зовут они того, первого, мы тебя прощаем! Впрочем, да, похож, в профиль — что-то есть. Вечно все во всем подражают Ларсу, но Ларе Клеберг — один-единственный, второго такого не сыскать!
— Действие третье, — объявляет Миша. — В хижине двое — Ларе и его копия. Копия стоит с чемоданом: «Они ждут меня, я уезжаю». Какую-то фотографию снимает со стены: «Я возьму с собой это?»
Поделиться книгой: