Помоги проекту - поделись книгой:
Ударом колокола в адмиральский час нас всех призвали в кают-компанию. Прямо под колоколом, на котором почему-то было написано «Фрам», а не «Ноордерлихт», у карты Свальбарда ждал свою морскую дружину вождь экспедиции Дэвид Баклэнд.
С той минуты колокол и Баклэнд навеки соединены во мне: я говорю «колокол» — подразумеваю Баклэнд, а говорю «Баклэнд» — подразумеваю колокол. Ибо смысл существования этого пилигрима — рыцаря ледовой державы — сзывать под свое ледяное знамя тех, кому дороги белоснежные шапки Земли.
Дай ему волю, он бы странствовал вечно среди просторов Арктики, служил тут божественную мессу в честь голубых обетованных Ледников, причащал неофитов, обращал неверных. А не будь «Ноордерлихта», Дэвид, как святой Албей, расстелил бы по водной глади плащ и пустился в плавание по Северному Ледовитому океану.
Слова этой древней исландской баллады как нельзя лучше подходили Дэвиду, живущему на яхте даже в родном Лондоне — на Темзе. Стоя возле карты с зеленым фломастером в руке, отец наш собрался поведать о предстоящем плавании и тысяче других туманных вещей, что он предуготовил своим овцам.
— Я хочу показать вам места, которые и так существовали в вашем воображении, — начал Дэвид, — но ожидали того момента, когда вы откроете их для себя. Откроете и полюбите.
Белая голова Дэвида рифмовалась с белизной нарисованного на карте Свальбарда, глаза слились с ультрамарином океана, его бодрствующий дух звал нас в самые отдаленные уголки просторного мира.
— Идем на Север по Гренландскому морю, — Дэвид повел вверх зеленую линию, — по левому борту оставляем Землю Принца Карла, по правому — Землю Принца Альберта, здесь ученые возьмут пробы воды. Достигнув северо-запада острова Западный Шпицберген, берем право на борт и движемся на восток, насколько позволит ледовая обстановка. Однако плохие новости. — На ясное чело Дэвида упала тень. — Оперативные ледовые карты показывают, что северо-западный Шпицберген блокирован льдами. Сплоченность льдов постоянно колеблется — вместе с нашей надеждой пройти по намеченному маршруту. Будем пробиваться на Север — пока не упремся в лед. Если путь открыт, — продолжал он, — по Ледовитому океану обогнем северную оконечность Шпицбергена и проследуем вдоль Северо-Восточной Земли. В районе острова Белый ученые мужи снова проведут свои изыскания. — Дэвид почтительно устремил фломастер на Саймона и доктора Иглесиас-Родригес, желая подчеркнуть невероятную важность присутствия этих персон на борту корабля.
Они-то определенно знали, чем заняться. Доктор Иглесиас-Родригес пустилась в Арктику на поиски редкого вида зоопланктона, птероподов — водяных бабочек или крылоногих улиток. В связи с изменением климата для них наступают не лучшие времена, птероподы стремительно мельчают, у них заметно падает рождаемость, куда ни посмотри — кругом одни неприятности.
Океанограф Саймон Боксол собирался вплотную приблизиться к Гольфстриму, войти в его воды и черпануть ведро-другое, чтобы увидеть, что с ним творится.
Зато у нашего брата гуманитария на лицах была исключительная решимость хоть как-то выдержать спартанские условия обитания, не дрогнуть перед лицом испытаний, не опозориться в качку, избежать злой кручины, не впасть в запой, дословно понять, что говорит Баклэнд, а уж потом, была не была, прорвемся, лишь бы не потонуть.
— Далее проливом Ольги между островами Баренца и Эдж попадаем в пролив Стур-Фьорд, огибаем остров Баренца и бороздим пролив Хинлопен. Таким образом, при благоприятной ледовой обстановке мы снова оказываемся в Ледовитом океане, — сообщал он с достоинством английского пэра, выступающего в Палате лордов. — После чего с заходом в Баренцбург возвращаемся в Лонгьир. Да! На обратном пути нам предстоит существенно углубиться в открытое Гренландское море для исследования вод течения Гольфстрим.
Тут он всех обвел ясным взором и, если я правильно поняла, произнес вообще нечто невообразимое:
— Если ученые замыслят еще куда-то — поплывем туда. Художники также вольны вносить предложения. Пускай выкладывают свои резоны. Может, Леонид с Луной хочет высадиться на какие-нибудь особенно дикие берега?
Все взгляды устремились к Лене, он жутко разволновался, вскочил, щеки с ушами красные:
— Мы с Луной хотим туда… — воскликнул он, — не знаю куда!
Просторные шлюзы, ведущие в мир чудес, раскрылись настежь. Мы наконец без расспросов поняли, что очутились там, где надо. И, будто в подтверждение, из уст проводника Андрея Волкова, «позитивного мужика с ружьем», как его охарактеризовал Миша, изошли два слова — zodiac и landing, которые не оставляли сомнений, что мы в космосе и будем высаживаться на Землю. Или на Марс: буро-красные утесы, погруженные в туман, кусок земной тверди вдали, куда мы вознамерились сойти, живо напоминали фантастические миры Казанцева.
Несмотря на то что Ренске заклинала нас облачаться в спасательный жилет только на корме, особенно в случае тревоги, многие набросили его в каюте, поэтому на выходе образовалась давка. Словно средневековые крестоносцы в доспехах, попавшие в западню, мы тщетно пытались протиснуться на палубу, чтобы продолжить славный поход.
— Можете считать, на сегодняшний день вы уже затонули, — заметила Ренске, наблюдая это позорное столпотворение.
— А если я упаду в Ледовитый океан, — озабоченно спросил Пол Миллер (он же DJ Спуки), — как мне сохранить температуру тела? Физкультура может помочь?
В нашей толпе крестоносцев Пол выгодно отличался ослепительной канареечной курткой, ударно сочетавшейся с оранжевым спасжилетом, а его побритую шоколадную голову, открытую всем ветрам и полярной стуже, венчал элегантный антрацитовый берет. На протяжении трехнедельного арктического плавания из всей дружины он один задал Ренске этот насущный тактический вопрос. Остальные, видимо, и думать не смели о подобной перспективе, всецело полагаясь на блаженного Баклэнда, который — не прямо, конечно, косвенно — всякий день давал нам понять, что наше мореплавание затеяно во славу Божью.
Я посоветовала Полу в этом случае распевать псалом «Услышь нас, Боже, Спаситель наш, упование всех концов земли и находящихся в море далеко!».
Однако он все-таки потребовал от Ренске чисто практическую рекомендацию. И та ему ответила благожелательно, что да, с физкультурой можно продержаться десять минут, без физкультуры — семь. А лучше всего сжаться в комочек — беречь тепло. И тогда уже распевать псалмы.
Мы выстроились перед открытой дверкой в фальшборте. Внизу покачивался на волне «зодиак» — большая резиновая моторка, в ней Афка принимала пассажиров. Я первой спустилась по трапу и, сделав два шага по тонкой мембране дна, уселась на круглый борт.
Тут же Афка всучила мне конец, чтобы я держала лодку у борта шхуны, пока все погрузятся. Леня шел в финале, поэтому притулился у самого носа. Позже мы сообразили, что нам лучите не соваться первыми и не идти замыкающими. Последнему досталась изрядная порция холодной соленой воды, которая захлестывала моторку, когда «зодиак» мчался к берегу наперерез волне. Мне же сильно накрутило руку, и вся моя варежка промокла.
На что Леня сдержанно заметил:
— Мы люди в возрасте, нам пора во всем держаться середины.
Глава 12
Белая радуга
У берега Афка заглушила мотор, и лодка медленно заскользила в прозрачной воде. Под нами колыхались огромные щупальца ламинарий, проплывали красные медузы, какие-то стайки рыбок сновали туда-сюда, мне показалось, я видела креветку.
В отличие от моря, каменистый берег был довольно пустынным. Такое создавалось впечатление, что до нас тут вообще не ступала нога человека. Шаркнула наша лодочка по прибрежному песку-хрящу. Андрей высадился первым в болотных бродах, вытянул нос лодки на гравий и всем велел, не вставая, придвинуться к носу, потом совершить поворот на девяносто градусов, высоко подняв ноги, и приземляться.
Причем, как ни старайся, из лодки ты неминуемо плюхнешься по колено в воду. Не спасут тебя ни галоши, ни чеботы, ни операционные бахилы, ни прорезиненные ботинки для трекинга, обвязанные полиэтиленовыми пакетами из магазина «Перекресток». Такое выдюжат исключительно «макбуты» — пробил их час! Одна за другой мы сходили в прибрежные воды залива Тругхамма, счастливые обладательницы непревзойденных сапог — Синтия, Нина, Дебора Уоррен и я.
На мокрые пески, на гальку, на ковер из упругих ламинарий, в иное пересечение времени и пространства, прислушиваясь к вибрирующему простору, всплескам и раскатам, крику моевок, все это соединялось в одном послании, и судьба говорила в легком пролете птичьего перышка.
Горный пик вздымался над туманом и облаками, словно проплывающий по небу корабль, о котором сохранились сведения в Ольстерских анналах. Жаль, ирландские хронисты не расписали столь знаменательное явление во всех деталях, ограничившись весьма кратким сообщением: «В Клуайн Моху Нойс видели в небе корабли с моряками на них». А сюжет о якоре, брошенном с облаков, изложен и вовсе по-ирландски задиристо: «Если бы британцы не стали хвататься за якорь, спустившийся с неба, — уверенным почерком записано в Ольстерском манускрипте, — то отцеплявший его мореход наверняка остался бы в живых».
Вдали на каменистой гряде кто-то шевелился, медведь или олень. Все давай всматриваться туда невооруженным глазом, и я пожалела, что не захватила из дома свой монокуляр. Зато у Волкова на груди вольготно расположился морской бинокль многократного увеличения для обозревания окрестностей, с которым он не расставался ни днем, ни ночью. Андрей постоянно высматривал — нет ли на горизонте какого-нибудь арктического чуда вроде моржа, или кита, или редчайшей белоснежной чайки, к тому же он неустанно повторял, что у него скромная цель: чтобы никого из нас не съел медведь.
Первое время все это считали блажью, даже помехой в осуществлении разных сумасшедших идей, которые бурлили в наших головах. В свою очередь непредсказуемые творцы с горящими глазами казались Андрею странным и неуправляемым букетом.
Вот было бы идеально, думал он, если б они выстроились в линеечку — впереди вышагивает сам Волков с карабином «рутгер» на плече, калибра 7,9 мм, за ним — наша заполошная ватага, а замыкал бы шествие Саймон Боксол, добросердечный океанолог, вооруженный до зубов.
Куда там! Молодость — это крылья, юность — конь боевой, гласит непальская народная пословица. Пол aka DJ Спуки, лишь только ступал на земную твердь, кидался бежать сломя голову — видимо, в его задачу входило по-быстрому застолбить свои владения, ибо он вздумал основать независимое государство Арктика и стать его королем. Еще он решил собрать все музыкальные сочинения в мире, посвященные холоду, и «сморозить» их в одно целое — музыкальную композицию длиной в несколько суток.
Второй в группе риска была Даша Пархоменко, которая тоже бросалась бежать без оглядки, объясняя это тем, что не в состоянии ходить гурьбой, особенно строем. Не обращая внимания на призывные стоны Андрея, она взбегала на какой-нибудь живописный утес и картинно замирала, мечтательно глядя в океан.
Дебора Уорнер вынашивала идею поставить пьесу в полуразрушенном бараке на заброшенной стоянке скандинавских трапперов, куда Волков строго-настрого запретил вторгаться.
Синтия Хопкинс — сочинить песню и спеть ее на дрейфующей льдине.
Мэтт Кларк, художник в хулиганских кедах «Конверс» и в черном армейском свитере, имел серьезное намерение пронзить лазером разряженный воздух Арктики, чтобы понять ее душу.
А самый молодой участник экспедиции, художественный активист или, как он себя называл, «артивист» Кевин Баклэнд, племянник Дэвида, тот вообще имел планов громадье по всевозможным перформансам, хэппенингам и лэндартистским причудам, поэтому по часу тормозил около сухой клешни краба, выброшенного на берег буйка или оброненной глупышом серебристой кильки.
Все это заранее обрекало скромную цель Андрея на провал.
Мысленно возвращаясь на тот берег, укрытый ламинариями, занесенными из Саргассова моря, я вижу, что он был самым мягким, влажным, южным из всех нами пройденных земель архипелага. Ноги по щиколотку проваливались в лоскутное одеяло мхов на русле пропадавшей под зеленью воды. Сквозь клочья тумана солнце окрашивало языки мха оливковой, табачной, соломенной, салатной, бутылочной акварелью.
И водопад, и горная река, и путь — все это звало в глубь острова, мы шли, завороженные, вверх по ручью, пока нас не остановил тяжелый тусклый морок, проглотивший солнце. Воздух сгустился и потемнел. Андрей поправил карабин на плече и велел всем держаться кучно.
Казалось бы, твердая земля, какой бы ни была диковатой и странной, повсюду родная и своя, она соединяет человека с миром, где он обитает. Но это осыхающее русло некогда безбрежной реки, устланное черным шлаком и мореной, ведущее в глубокое ущелье, клубы тумана, плотного, как электромагнитное поле, они там что-то хранили и скрывали, какой-то скелет в шкафу, как выражаются англичане.
Когда в 2007 году сюда высадилась экспедиция «Саре Farewell», сказал Саймон, здесь царил исполинский ледник Алкебрин. Тысячи эонов он тянулся от гор к морю, охватывая собой побережье. И всего за последние три года превратился в красноватые куски льда, тонкий ледяной щит и ленивый ручеек.
Какофония крошечных импульсов, мгла, таящая невидимый остов Алкебрина, и бестелесный дух — вот все, что от него осталось.
Мы даже вздрогнули, когда из чрева тумана появился пепельный олень и, аккуратно ступая по камням, пересек сухое русло ледникового потока. За ним — другой, третий, дымчатые, мохноногие, дикие олени шли нам доверчиво навстречу, насельники полунощных земель, чем-то одновременно смахивающие и на изысканного лесного оленя, и на могучего лося. Рогами все-таки скорей на лося — у лосей они гладкие, белесые и более сучковатые.
Оленей становилось больше, больше — то ли они спускались с гор, то ли выходили из ущелья, пустынный остров ожил, и я сразу поняла, почему северный орнамент всегда несет в себе очертания оленя.
— А что изображать-то еще, — сказал Миша, — если никого больше нет? Олени да лапландцы в кухлянках — вот и весь узор.
Кося внимательным глазом, олени бродили, пощипывая мох, так близко, что было слышно, как у них похрустывают голеностопные суставы.
Кругом Студеное море, над ним высится промерзлый утесистый бугор, мох, камни, лед, снега, олени, и мы стоим, почти не дыша. Какими судьбами нас сюда забросило с Леней, словно первых груманланов, в поисках «неведомых землиц» и промыслов оследивших Нехоженый берег?
Тех, кто за сотни лет до Баренца поставил на холмистой ленте земли между водой и скалами крест, избу и амбар. Да не избушку-времянку, а, судя по остаткам фундаментов, возле которых нам Андрей не разрешил ни топтать мох, не тронуть ни щепки, ни кирпичика, ни косточки! — целые становища для зимовок.
Темные венцы срубов ставили для прочности на китовых позвонках. Строились-то капитально, с большой земли привозили кирпич, бревна, доски — деревьев нет на архипелаге, щели заделывали мхом, собирали плавник — плавной лес, его звали «ноевщина» или «адамовщина» — до того это стародавние деревья, принесенные течениями, обглоданные волнами, их тоже пускали на строительство и на растопку печей. Готовили гарпуны и копья, рогатины и ножи, ловушки, сети, крючки и ружейные кремни.
Археологи находили тут кости коров. Стало быть, везли скотину на палубах парусных лодий, прихватив на зиму сена, домашнюю утварь из глины, бересты, бронзы. Найдено в изобилии резное художество: шахматы, алфавит, деревянные календари, изображения оленя и орла, феникса, льва, головы лося, украшавшие нос и корму поморских кораблей.
Возле пристанищ временных — вечные дома, домовины. Кто-то здесь оставался навсегда, не все возвращались на материк. Позади хижин, покрытые лишайниками, выпирали из земли иссеченные ветром и солеными брызгами доски гробов, сбитых из корабельного дерева, в них, не до конца истлевшие, покоятся кости северных мореходцев.
Все стояли, как громом пораженные, особенно мы с Леней, Мишей и Дашей, представляя наших далеких свободолюбивых предков, не ведавших ни крепостного права, ни татаро-монгольского ига. Царские чиновники обращались к поморам по имени и отчеству. А решения «Поморского мира» не отваживался отменять даже Иван Грозный.
Это не мужик, а князь, уважительно отзывались о поморах.
Вот как в старинных «Материалах для подробного описания Архангельской губернии» живописуют их крепкое телосложение, статность и приятную наружность: «Они имеют русые волосы, твердую поступь, широкую и выдающуюся грудь, хорошо сложенные мускулистые руки и ноги, железное здоровье, необыкновенную предприимчивость духа, способность к торговым делам. При этом они ловки, сметливы, развязны в движениях, неустрашимы, опрятны, щеголеваты. И в то же время их отличает строгая нравственность, привязанность к семейной жизни и честность», — я с удовольствием привожу этот портрет, почерпнутый из официального документа, не позабыв упомянуть острый, из глубины взгляд, умные глаза, понимающие жизнь и истину, привычку смело смотреть в лицо смерти. А также простую и сильную фразу: «Помор привязан к своей Родине, любит ее, как вечную кормилицу, доволен судьбою и счастлив по-своему».
Взволнованные, в полной тишине, мы окидывали умственным взором ту далекую эпоху, как вдруг Саймон Боксол, простерев длань над нашими священными становищами, во всеуслышание объявил:
— На самом деле, это поселок английских китобоев — Алхорнет.
— Ну здрасьте! — возмущенно сказал Андрей. — Здесь нашли русскую азбуку резную, а мой коллега из туманного Альбиона, вопреки очевидным результатам археологических раскопок, утверждает, что перед нами средневековое поселение англичан.
— Ваша резная азбука — позднейшие наслоения! — не сдавался Саймон. — И вообще наш земляк Хью Уиллоуби за сорок три года до официального открытия архипелага Баренцем достиг 72-го градуса северной широты!
— Ха-ха-ха, за сорок три года! Да наши поморы приплыли сюда из Белого моря, когда вашего Хью Уиллоуби даже в проекте не было! В послании нюрнбергского врача Мюнцера королю Португалии Жуану II упоминается «большой остров Груланд» и находящееся на нем «величайшее поселение людей под господством великого герцога Московии». И это в 1493 году, за сто с лишним лет до Баренца! Просто наши поморы и думать не думали о приоритете и не делали заявок на свои географические открытия.
Словом, двое крупных ученых, вооруженных не только знаниями, но и карабинами, такой затеяли оживленный диспут, настолько весомые выдвигали аргументы и контрдоводы, — мы даже испугались, что дело кончится перестрелкой.
Внезапно пронизанный солнцем туман замерцал и рассеялся. А над нашими головами развернулась белая радуга. Говорят, такое бывает, когда свет проходит сквозь кристаллы льда, а не капли воды. Вполне нормальная радуга — но только белая, радуга — и белая!.. Льняная, меловая, молочно-кипенная!..
Мы ошалели.
В облике этой хрустальной радуги текущий миг предстал перед нами во всем великолепии, великий миг, когда ты никто.
И повинуясь важности мгновенья, все как-то разом, толкаясь, взбежали на бугорок, хотя бы глянуть — торчат ли вдалеке, разнообразят ли морской пейзаж две наши спички-мачты, покачивается ли на волнах, ожидает ли своих пассажиров бумажный кораблик «Ноордерлихт»?
Глава 13
Мрамор Мэнсфилда
На вторую ночь плавания мне приснился Жорик с Кубани, дальний родственник — Жорка, Егор, седьмая вода на киселе, — кто как его называл: Георгий, Юрка. Такой неряшливый, с большим носовым платком, всегда на лице щетина, под носом длиннющие кустистые усы, и сумрачный взгляд куда-то в пол или в сторону.
Это была на редкость дельная и толковая натура. Например, Жора изобрел велосипед. И не его вина, что велосипед к тому времени давно изобрели. Он соорудил весьма простую конструкцию с тележными колесами и разъезжал повсюду в свое удовольствие.
— Сядет на велосипед — и на рынок за арбузами. В каждую руку по арбузу — и вперед, — рассказывала Люся.
— То есть как это — в каждую руку? — удивлялась я.
— А он ездил без рук!
Жорка был вольнодумец и незадачливый парень, пришлось ему вытерпеть в жизни премногие беды. Зато божественный изобретательский дар он сберег и пронес сквозь все жизненные препоны.
На старости лет Георгий решил освоить мотоцикл, но никак ему не удавалось получить водительские права. Тогда из двух оцинкованных ванн, подобранных на свалке, он построил самоходный корабль на мотоциклетных колесах. Так что судно плавало под прямым парусом, а потом выезжало из моря и ехало, как обычный автомобиль по дороге.
Плавать он мог сколько угодно, а двигаться по суше у него прав не было. Его останавливала милиция, и всякий раз благородный изобретатель слышал одну и ту же фразу:
— А ну, Жора, катись обратно в море!
У меня во сне Жорик ловко лавировал среди айсбергов на оцинкованном плавсредстве с помощью паруса и руля в кормовой части, сделанном из водопроводного крана, и сумрачно махал мне огромным носовым платком. «Ноордерлихт» явно проигрывал ему в маневренности, так что через некоторое время Жорино суденышко скрылось за горизонтом. Тед гнал на всех парусах, врубил на полную двигатель, но при всем желании мы не могли догнать этого выскочку. До самого утра гудели моторы, в борт била волна, скрипели шпангоуты.
А на рассвете мы глянули в иллюминаторы — круглые иллюминаторы по прозванию «бычий глаз» — и увидели, что шхуна в самом деле идет во льдах. Это были еще не айсберги, не «ропаки» — многолетняя дружба с гляциологом Топчиевым не прошла для меня даром! — не «ровнушка», не «блинчатый лед», а совсем молодые «ниласы» — иначе их называют «склянка» — укрывали спокойную гладь залива.
Остался за кормой островок, около него мы ночевали на рейде — Blomstrandhalvoya, с мороза не выговоришь, в честь шведского химика Бломстранда. Норвежская приставка «halvoya» намекает на то, что до недавнего времени этот остров был полуостровом. Внушительный ледник Бломстрандбрин соединял его с Западным Шпицбергеном. Несколько лет назад ледник съежился, отступил, и образовался остров.
В 1910 году предприимчивый англичанин Эрнест Мэнсфилд обнаружил здесь запасы мрамора. Мерцающий — розовый с белоснежными прожилками.
Обуреваемый идеями нажить на этом сказочное состояние, он привлек единомышленников, создал Северную Изыскательскую Компанию, зафрахтовал корабль, привез технику, ящики с динамитом, людей — в сезон у него работали по шестьдесят рабочих, — заложил поселок, окрестил его Нью-Лондон и с громадным энтузиазмом и размахом начал добычу мрамора.
Чистый гений — вроде нашего Жорика.
Тонны взрывчатки взломали скалы, разбросав глыбы мрамора по всему острову. На берегу возвели порт, от мраморных копей к порту проложили железную дорогу, на все про все ушло десять долгих лет. И, соответственно, десять полярных зим!..
Глядя на угрюмый островок с таким заковыристым ландшафтом — пешком не пройдешь километра, чтобы не сломать ногу, — я думала о том, сколько же старине Мэнсфилду пришлось тут хлебнуть лиха, сколько сил и средств он угрохал, какие приложил титанические усилия и великие жертвы возложил на алтарь своего мраморного тельца.
Наконец могучие глыбы мрамора отгрузили на корабль, и наш герой с драгоценной добычей тронулся в путь из нового арктического — в старый, добрый Лондон, который он собрался поразить в самое сердце.
Над северными широтами всходило долгожданное солнце. Мрамор сиял в первых солнечных лучах румяными гранулами и алебастровыми прожилками. Мэнсфилд глаз не мог от него оторвать, предвкушая, как будут потрясены заскорузлые души соотечественников, убежденных, что это дохлое дело.
Поделиться книгой: