Гуд бай, Арктика!..

Марина Москвина

Гуд бай, Арктика!.

Путешествие в Арктику писателя Марины Москвиной и художника Леонида Тишкова

Глава 1

На полюс!

Однажды Леня пришел домой и сказал:

— Всё, меня пригласили на Северный полюс. Плывут из самых разных стран деятели науки и культуры, которые пекутся о судьбе Арктики. Американский диджей Спуки, например. Слыхала про диджея Спуки?

— Пока нет, — говорю. — А вот про Северный полюс — слыхала. Поэтому одного я тебя туда не пушу!

— Ты что? — вскричал Леня. — Даже и не думай! Там каждое место на вес золота. Плывут одни бриллианты. Алмазы остаются на Большой земле.

Правильно сказал сынок наш Серёня, когда был маленький:

— У тебя, Марин, форсу много, а славы мало. Вот у Лени славы — на весь мир. Хотя я не понимаю — почему.

— Наша задача, — важно заговорил Леня, — привлечь внимание мировой общественности к глобальному изменению климата на Земле. Потому что в Арктике тают ледники! А ледники, чтоб ты знала, отражают девяносто пять процентов солнечных лучей. Можно сказать, благодаря ледникам-то и сохраняется жизнь на Земле. Если они растают, мы тут изжаримся как на сковородке. Кстати, ты что-нибудь на обед приготовила? Что, опять пустая кастрюля?

Мало найдется людей в мире, которые прохладнее, чем Леня, относились к морским путешествиям. И тем не менее именно он понесется на шхуне под парусами. А я, в которой бушевало столько песен об океанах, штормах и капитанах, беззаветный читатель Александра Грина, перелопатившая горы книг о бригах, барках, шхунах, галиотах, истинный ценитель старинных гравюр с изображением финикийских галер, каравелл и клиперов, тупоносых люггеров и прочих диковин, — я остаюсь дома.

Да я этими вот ногами исходила три палубы благородного «Фрама» (пусть это было в музее, в Осло, в сухом ангаре, неважно!), вот этими руками держалась за штурвал, который сжимали Фритьоф Нансен, продвигаясь к дрейфующим льдам Арктики, Отто Свердруп — направляясь к Канадскому арктическому архипелагу, и Руаль Амундсен — устремляясь в Антарктику. Трепеща, заглядывала к ним в каюты. Ладонью гладила шершавые лыжи Нансена, подвешенные к стене на чугунных крюках.

Этими вот глазами буквально пожирала девять бревен бальсы, связанные пеньковой веревкой — без единого гвоздя, костыля и стального троса, плот Хейердала, на котором он, подняв простой прямоугольный парус со священным ликом солнце-короля Кон-Тики, без киля, шпангоутов и опорных балок пересек Тихий океан — от берегов Перу до островов Полинезии.

Да знаете ли вы, что моя мать Люся была страстно влюблена в Тура Хейердала? Я могла бы стать его дочерью. Или дочерью Жак-Ива Кусто. В него Люся тоже была влюблена. Но я родилась у нее от другого великого человека, сухопутного моряка Левы Москвина, ну так что же? Любовь к морским приключениям всосала я с молоком матери, и у меня в голове не укладывалось, что Леню берут на Северный полюс, а меня нет, и никогда уж не побывать мне в высоких северных широтах, потому что такая удача выпадает человеку единственный раз, особенно если тебе уже ближе к восьмидесяти, чем к восемнадцати, как говорит наш сосед по лестничной площадке, профессор Олег Витальевич Сорокин.

Я кинулась узнавать — что там да кто.

Выяснилось, что эту поездку организовывает британское общество «Саре Farewell», его бессменный лидер, художник и борец за сохранение более или менее благоприятного климата на земле Дэвид Баклэнд и два помощника Дэвида — Рут Литтл и Нина Хорстман. А здесь, в Москве, отправкой на Северный полюс заведует Дарья Пархоменко, куратор галереи «Лаборатория», где она осуществляет синтез науки и искусства.

Я написала ей письмо:

«Дорогая Даша! Пишет вам незнакомая Марина. Спасите, помогите! Я просто умираю — хочу на полюс, возьмите меня с собой, я воспою это мореплавание в самых возвышенных тонах, и вы не пожалеете, что со мной связались!»

Еще я отправила в Лондон, в ставку Баклэнда, свои повести-странствия с Леней по Японии, Индии и Непалу, пускай на непонятном русском языке, но все же люди увидят, что я — не такой писатель, который никогда и ничего не написал, и что я, может быть, принесу пользу экспедиции, Арктике и ледяным снежным шапкам планеты.

Так вот, милая Дарья нашла время и попросила «Саре Farewell» прихватить меня с собой, несмотря на ужасную занятость — у себя в «Лаборатории» Даша устраивала выставку мух-художников: мухи летали в стеклянной банке, их движения записывались датчиками, на рулоне бумаги возникали какие-то линии — в общем, у нее там было мух видимо-невидимо, и к тому же вот этим мухам Даша должна была обеспечить и стол, и кров, и приличные условия проживания, чтоб они творили в комфорте.

Управлял мухами американский авангардист с биологическими наклонностями. Стоя возле банки, он придирчиво следил, чтобы мухи не клевали носами, а задорно летали, изображая вдохновенно трудящихся художников. Если он замечал сонную муху, то стучал указательным пальцем по стеклу и говорил: «Davay, davay!»

За время выставки мухи нарисовали сто картин самого разного достоинства, некоторые даже были положительно оценены критиком из «Коммерсанта».

Все там, в «Лаборатории», до того сроднились с этими мухами — как они потом расставались, я не знаю.

А моя Даша — красавица и леди, я видела по телевизору, ходила в длинном черном платье, в туфлях на высоком каблуке — настоящая королева.

Глава 2

«Саре Farewell»

Тут Лене пришла посылка из Лондона. В пакете лежала книга «Burning Ice» и фильм о предыдущем путешествии.

С фотографий на нас смотрели лица, какие можно увидеть только в телепередаче «Наша планета» — загорелые, просоленные, знаете, такие бывают, у них океаны плещутся в глазах.

Кругом тоже простирались океаны, плывущие по океанам льды, и вдалеке возносились к облакам, выглядывали из тумана остроконечные горы.

В книге и фильме рассказывалось, как эти люди, писатели, ученые, художники и музыканты на шхуне «Noorderlicht» (по-голландски «Северное сияние») пустились в опасное плавание по Арктике, но не для того, чтобы «покорять» или «освоить полезные ископаемые», а лишь воочию убедиться, какая она прекрасная и хрупкая, насколько драгоценна в чистом виде для жизни на Земле.

Кто-то записывал аквамузыку, голоса китов и плеск Студеного моря, кто-то в кают-компании на гитаре сочинял «Арктическую симфонию», знаменитый скульптор Энтони Гормли лепил снеговика, а его друг архитектор — домик из снега. Дэвид Баклэнд лазерными лучами проецировал на айсберги слова, и каждое взывало к человечеству — остановиться и оглянуться.

Арктическое паломничество, спасительная миссия, абсолютно мальчишеская затея. На фоне ледяных просторов стоял сам Дэвид Баклэнд — высокий, сухопарый, седой, чем-то смахивающий на моего дорогого друга Толю Топчиева, географа и гляциолога, с которым встретились мы на заре моей юности в Приэльбрусье.

Я только поступила в университет, когда меня с одноклассницей Ленкой отправил на базу кафедры гляциологии географического факультета МГУ Ленкин папа — профессор Юрий Фирсович Книжников.

Впервые мы уезжали одни — на Кавказ, в неведомые края, с незнакомыми географами (Ленка училась на физфаке, я на журналистике).

Хорошо помню, как дядя Юра нам втолковывал:

— Если захотите в туалет, сразу бегите, не стесняйтесь, даже если едете на чем-нибудь, все равно — попросите остановиться. А то был такой случай: одна девушка в экспедиции постеснялась — и у нее лопнул мочевой пузырь.

Эту страшную историю мы с Ленкой запомнили на всю жизнь. И уже сорок лет как просимся, независимо от того, надо нам или не надо.

Дэвид Баклэнд и Толя Топчиев оказались похожи не только греческими носами, излучиной губ, хвойными бровями, разрезом бездонных глаз, но и своей пламенной любовью к ледникам.

Ну, Толик — понятно: гляциолог. А Дэвид-то — художник! Что он Гекубе, что ему Гекуба?

Так вот он придумал пронзительную работу — обнаженная беременная женщина, сотканная из света, шагает по отвесной стене ледника, трепетная, беззащитная — перед человечеством и вселенной.

И в этом странном соединении живого, теплого существа, нацеленного на будущее, и голого льда, столь же уязвимого, тающего, который отламывается и обрушивается в море айсбергами, рождается могучий символ и смысл.

Льдины падают и плывут по Ледовитому океану, она шагает, босая, по льдинам, по ледяной воде — с такой доверчивостью, что прямо оторопь берет.

— Вряд ли можно сказать, что искусство решает все, оно не решает ничего, — сказал кто-то из участников той, предыдущей, экспедиции. — Но мы, художники, писатели и артисты, на языке художественных образов поведаем миру, что изменение климата уже произошло. Само собой, всем пора задуматься, что с этим делать. И, в конце концов, хорошо бы выяснить, черт возьми, сколько нам тут еще осталось?

А то мы как в анекдоте, ей-богу! Рабинович пошел на лекцию по астрономии.

— Через пять триллионов лет, — услышал он, — солнце погаснет, и жизнь на Земле прекратится.

— Простите, — встрепенулся наш герой. — Через сколько лет, вы сказали?

— Через пять триллионов.

— Ну, слава богу, — вздохнул он с облегчением. — А то мне послышалось «через пять миллиардов»!

А мы с Леней хотим, чтобы наши Тишковы-Москвины и через пять триллионов лет увидели небо голубое, речку Клязьму и даже могли бы в ней искупаться. Чтобы лето было — летом, а зима — зимой.

— И чтоб они так же могли кататься на лыжах, — добавил Леня, — как мой папа, географ и учитель физкультуры.

Естественно, я с нетерпением ждала письма из Лондона, и вскоре мне прилетела весточка от координатора Нины Хорстман:

«Дорогая Марина!

Мы посоветовались и решили: пожалуй, ваш семейный подряд — это не самая плохая идея…»

И вопрос к Лене: понимает ли ваша жена английский язык? Нам надо ее биографию на английском.

К счастью, с древнейших времен сохранилось мое жизнеописание — его перевел папа Лев, известный полиглот, когда мне было девятнадцать лет.

— У-у, — сказал Леня разочарованно. — Лучше бы такую, где тебе уже… тридцать девять.

Потом Нина прислала анкету, где спрашивала, какое у нас здоровье. И три ответа на выбор: «excellent», «good» и «so so».

До этого момента мы предпочитали южные теплые страны в бархатный сезон, но и на Красном море Тишков умудрился простудиться и потом кашлять несколько месяцев, разрывая мне сердце в клочья. Все у него протекает в самой зловредной форме. Мыслимое ли дело — подхватив пустяковый насморк, мы потом год исследуем его гайморовы пазухи.

Ослабленный иммунитет Леня объяснял тем, что в 1957 году на Урале около его городка Нижние Серги произошел взрыв ядерного реактора, о чем никого не оповестили. Еще у них в воде, он жаловался, всегда не хватало йода.

К тому же мы только вернулись из Балаклавы, где у входа в бухту Леней был установлен маяк в виде водолаза.

— Это сокровенная идея великого советского скульптора Веры Игнатьевны Мухиной. Она не смогла ее осуществить по причинам, от нее не зависящим, так вот мой долг — сделать это! — заявил Тишков.

Через неделю уже стоял на пирсе огромный водолаз и приветствовал светом своей головы курортников Крыма, проплывающих на катерах и джонках в сторону Серебряного и Золотого пляжей.

Состоялось грандиозное открытие монумента — Леня в мегафон держал речь на теплом ветру, вспоминая о славных водолазных традициях ЭПРОНа: в двадцатые годы на колоссальнейших глубинах Балаклавской бухты местные водолазы по заданию Дзержинского пытались отыскать и поднять со дна затонувшее британское судно «Принц», битком набитое золотом и разными другими сокровищами.

В результате мы перегрелись, простудились и почти смертельно отравились.

Словом, не то чтоб мы были законченные инвалиды, но к арктической экспедиции потихоньку восставали из пепла, как птица Феникс.

— Я подчеркнул слово «good», — сказал Леня после некоторых раздумий, — не стал подчеркивать «excellent».

Третье письмо пришло седьмого сентября, за пару дней до отплытия:

«Было бы неплохо, чтобы Марина как можно скорее написала толстую книгу про наше мореплавание.

И чтоб она уже вышла к Новому году».

Глава 3

Гимн черных пуховиков

Два человека, которых укачивает даже в метро, принялись энергично снаряжаться в трехнедельное плавание по бушующему Северному Ледовитому океану.

Леня сразу положил возле чемодана валенки с галошами, которые подарил ему писатель Сергей Седов, когда перестал быть дворником. И уральский ватник своего отца, учителя физкультуры и географии.

Нас только смущало, что англичане с канадцами станут смеяться над нами, на фотографии они вон какие изображены — стоят на фоне парусника, расправив плечи, в непродуваемых пуховых куртках, непромокаемых штанах, у всех ботинки суперсовременных моделей, рассчитанные на снег и ветер и звезд ночной полет, а на шапке у каждого красуется парусник и подпись «Саре Farewell».

Мы принялись разглядывать их экипировку буквально в лупу, но первая мысль была, конечно: нам это все выдадут. Мы так и решили: приедем и получим со склада — башмаки арктические, шапки с вышитым кораблем, штаны на тюленьем меху. И прекратили волноваться насчет одежды. Сказал ведь Иисус: «Не надо беспокоиться с утра до вечера о том, что вы наденете. Вон лилии не думают о таких вещах, а прекраснее всех!»

И так навалилась куча предотъездных забот.

Мне, например, надо было привести в порядок бумаги, рукопись незавершенного романа. Когда отправляешься в подобные экспедиции, что-то оканчивается в твоей жизни. Даже если ты возвратишься, то уже не таким, как был раньше, а совсем другим. Тот человек, который уехал, в любом случае уже не вернется. Я это предчувствовала, поэтому всех обзвонила, у всех попросила прощения, покаталась на роликах напоследок с другом Седовым в Ботаническом саду…

А поближе к отъезду на всякий случай спрашиваю у Нины: вот эти костюмы английских колонизаторов нам выдадут напрокат или каждый у вас утепляется, кто во что горазд?

Ответ ее грянул как гром среди ясного неба: кто во что горазд.

«Главное для вас, — она писала, — на протяжении всего нашего мореплавания оставаться теплыми и сухими. Для этого лучше покупать вещи из gore-tex и полипропилена, чтоб они «дышали» и не промокали. Ничего нет хуже, — восклицала она, — чем ветер, продувающий вашу насквозь промокшую одежду!»

Далее следовал список довольно специфических предметов, которые по сей день в нашей среднерусской полосе раздобыть одним махом практически невозможно.

Хорошо, Толя Топчиев летом поза-поза-позапрошлого года возил меня в магазин «Экстрим» на другой конец Москвы покупать со скидкой горные лыжи. Мы приобрели лыжи, но забыли о палках, так что все эти годы я еще пока не каталась, а ждала оказии, когда вновь смогу очутиться в столь уникальном магазине.

Случай не замедлил представиться.

Мы добрались на метро до «Речного вокзала» и мгновенно потерялись: за прошедшие несколько лет у меня вылетело из головы, как дальше ехать.

Леня с пристрастием оглядел народ, толпившийся на перроне. Мимо шли усталые женщины с кошелками, гастарбайтеры, батюшка с бородой и в рясе, какие-то зазывалы кричали:

— Брильянты за полцены! Практически бесплатно — в хорошие руки!!!

Спрашивать этих людей о таком особенном магазине значило оскорбить их человеческое достоинство. Ястребиным взором в толпе наметил Тишков культуриста в майке с надписью «No Limits» — именно такой молодой человек, пышущий здоровьем, мог быть в курсе. И угадал.

Маршрутка привезла нас к многоэтажному зданию, бывшей фабрике, где со стен взывали к покупателям рекламные баннеры, изображавшие рыбаков, охотников, лыжников и аквалангистов. Среди типовых жилых построек оно смотрелось ярко и даже празднично.

Открыв дверь, мы очутились в пространстве, где царил дух искателей приключений, острых ощущений и адреналина. Из каждого закоулка подманивали нас продавцы:

— Вам скейтборд, костюм для ныряния, ботинки для скалолазов с шипами из титана, альпенштоки или надувные лодки?

Все они были если не мастерами экстремального спорта, то уж точно хлебнули воды, сплавляясь по горным речкам Урала, подморозились у вершин Эльбруса или, на худой конец, дневали и ночевали в Сорочанах.

Стоило бросить случайный взгляд на какой-то необычный предмет, нам тут же объясняли его назначение и показывали, как удобнее применять, когда мы окажемся в пещере у подземного озера и наши товарищи ушли в неизвестном направлении.

— Сапоги! — сказал Леня. — Первым делом нам надо сапоги по колено! Чтобы вылезать из моторной лодки на берега Шпицбергена. С подкладкой на меху!

Но попадались одни рыболовные боты — в таких, Леня говорил, на Урале обычно сидят на подледной рыбалке.

— Так и представляю, — мечтательно говорил он, — как я на айсберге с удочкой, дырку просверлил и рыбачу. «Подледный лов» называется картина.