Вынос мозга. Рассказы судмедэксперта (сборник)

Через несколько мгновений все трое ослепли. Жар спал, хоть тело всё ещё сильно горело. Иванюк, однако, не растерялся и закричал:

– Солдаты, ко мне! Держаться друг за друга!

Почти теряя сознание, солдаты на крик добрались до прапора и вцепились куда придется. А ещё через момент все услышали спасительное бибиканье и звук мотора. Трое шатающихся технарей производили жалкое зрелище, и водила Ляховецкий понял, что за экраном ему не отсидеться. Плевать на огонёк индикатора, он открыл дверь и спрыгнул на землю. Кожу сразу защипало, голова заболела и стала наливаться свинцовой тяжестью, а ещё через миг возникло неприятное жжение. Изнутри. Особенно сильно «горели» кости – как будто кто-то из другого измерения о кости сигаретные окурки тушит.

– Кэп где? – орёт сержант.

– Хана ему. На моих глазах током убило. Давай быстро! Мотать надо отсюда – сгорим, блядь, заживо! – отвечает прапор. На невидящих глазах слёзы. – Что же они, суки, не позвонили?!

Сержант с трудом впихивает совсем ослабевших людей в кунг. Уже и самому ой-ёй-ёй как хреново, шатает как пьяного.

Наконец в кабине. Через экранирующую решетку дорогу видно плохо. Зато видно, как решётка нагрелась. Надо же, какое чудо – кое-где на ней краска чернеет и дымится, а мы, люди, ходим! Ну, поехали. Ох, руль не удержать – машину мотает по дороге, но нет, в кювет нельзя. Фу-у-у, отпускает. Сколько проехал? Да всего ничего, метров двести. А уже и не жжёт! Ерунда осталась, только тошнит да тело слабое и как ватой набито. Вот и забор, триста метров от радара – это уже безопасная зона, можно поднять решётки со стекол. Не буду останавливаться, надо дотянуть до КПП – там телефон. Километра три, однако, будет. Как там ребята в кунге? Ладно, дам ещё километр и остановлюсь – мочевик жжёт страшно, такое чувство, что и вправду кипятком ссать буду. И блевать охота. Всё, больше не могу. Стоп – вначале блевать, потом ссать, потом посмотрю, что с ребятами.

Сержант прыгает на землю. Ноги не держат, и он беспомощно падает набок. Вокруг лес, как в заповеднике, тишина, только птички поют. Невольно вспомнился ландшафт перед радаром: леса нет совсем – бетонный плац, а дальше расходящаяся широкая просека с чахлой травой. Хотя чем дальше от радара, тем выше трава. Потом кусты, потом подлесок, ну а потом лес… Может, там расчищают, а может, само выгорает. Наверное, само выгорает. Мысли прервала рвота, впрочем, не сильная. Так, чуть блеванулось, и полегчало. Кое-как встал, сделал несколько шагов до ближайшего дерева. А вот пописать оказалось проблемой. Струя мочи действительно была горячей – ну, может, и не горячей, но теплее обычного – «дымит», как на морозе. Но не в этом проблема – мочиться больно! Вспомнилась давным-давно перенесённая гонорея, которую подцепил перед выпуском из ПТУ. Почему-то стало очень весело: «От радара трипак подхватил!» А потом сразу грустно – настроение менялось, как диапазоны в приёмнике. Корчась от рези, сержант Ляховецкий наконец выссался. Штаны были порядочно намочены, так как его всё ещё сильно качало и выполнять всю процедуру пришлось при помощи одной руки, опираясь второй о дерево. Ляховецкий ругнулся и поковылял открывать кунг.

В кунге было тихо. Двое беспорядочно лежали на полу. Голова прапорщика находилась под лавкой, рядом с сапогом Альмухамедова. Сам Сатар лежал лицом вниз в рвотной луже. Один Синягин полусидел в углу, тоже облёванный, но с полуоткрытыми глазами, никак не среагировав на свет.

– Товарищ прапорщик, Михал Саныч! Альтик, Синя! Вы чё, мужики?!!

Ответом был только сдавленный вздох со стоном Синягина.

Ляховецкий с трудом залез в кунг и стал тормошить лежащих. Все были живы, но без сознания. Вытащив откуда-то пару засаленных ватников и старое солдатское одеяло, сержант попытался устроить какое-то подобие изголовья и уложить на него в ряд всех троих. Наконец это удалось. Сам он чувствовал себя заметно лучше, чем пять минут назад, головная боль утихла, хотя головокружение оставалось… Ясно, что никакой другой помощи, кроме скорейшей доставки к врачу, водитель предложить не мог. Снова выпрыгнуть из машины Ляховецкий побоялся. Лёг на пол около двери и сполз на землю. Затем, держась за борт, вернулся в кабину и рванул на КПП.

На КПП обычно дежурили четверо – двое выходили «на периметр» ходить вдоль колючей проволоки и отлавливать заблудших грибников, а двое сидели «на телефоне». Обычно «на телефоне» сидят старослужащие, а молодые бегают «по колючке» – это далеко, до следующего КПП, там надо расписываться в контрольном журнале. Время «на палке», как называли шлагбаум, текло медленно и размеренно, никаких ЧП не случалось, и дежурство было безусловной халявой. Поэтому появление машины оттуда, впрочем, как и машины туда, считалось событием. Едва заслышав шум мотора, один солдат выходил из будки к шлагбауму с автоматом наперевес, а другой открывал журнал для соответствующей записи «о пересечении периметра».

На этот раз наряд сразу понял, что случилось нечто экстраординарное – приближающийся «газон» швыряло по сторонам, а в кабине не было офицера, один водитель-срочник. Скрипнули тормоза, и Лях, как называли Ляховецкого в полку, грузно вывалился из кабины. В глазах наряда застыл немой вопрос.

– Мужики, телефон срочно! Капитана Лыкова убило, остальные в отключке, да и мне херово, едва держусь! – выпалил Ляховецкий.

– Что случилось?

– А кто его знает – радар всех пожёг!

После этих слов солдаты подхватили Ляха и потащили его в будку.

– Куда звонить-то? Дежурному?

– Давай дежурному, а потом куда повыше. В штаб полка звони!

Дежурный пустился было в пространные расспросы, что да как, но короткий доклад Ляха положил конец его сомнениям:

– Товарищ дежурный, нам тут пиздец. Если врача не будет, щас ещё трое сдохнут. Самому мне их не доставить – не могу машину вести, голова сильно кружится.

Дежурный сразу позвонил в полковой медпункт, затем в штаб.

Поставив всех на ноги, он прыгнул в УАЗ и покатил к месту происшествия. Минут через десять был у КПП вместе с экстренно вызванной техгруппой, а ещё через минуту туда прибыли доктор и фельдшер на своей «санитарке». Доктор кольнул что-то стандартное, вроде корглюкона, и занялся установкой внутривенных систем. Самых тяжёлых, Иванюка и Альмухамедова, положили на носилки и потащили в «санитарку». Ляховецкого и Синявина оставили на полу в кунге.

На КПП зазвонил телефон, это сам командир полка требовал доклада. Выслушав, что и как, приказал времени не терять и везти пострадавших прямиком на аэродром. А ещё минут через сорок вся четвёрка уже находилась в воздухе в пустом брюхе военно-транспортного самолёта Ил-76. Тогда же из клиники военно-полевой терапии вышла санитарная машина на аэродром «Ржевка», что под Ленинградом. Самолёт и «скорая» прибыли на аэродром практически одновременно.

Как только поражённые были доставлены в Военно-медицинскую академию, встал вопрос, от чего же их лечить. С Ляховецким все было более-менее ясно – у парня активно съезжала крыша, были дополнительные неврологические симптомы и острый цистит не совсем понятного генеза – воспаление мочевого пузыря. Впрочем, чего же тут непонятного? Что мозги, что мочевик – наиболее «мокрые» органы. Вот их СВЧ и зацепило в первую очередь. Были вызваны психиатр, невропатолог и уролог. После того как необычный консилиум назначил терапию, дела у нашего шофёра быстро пошли на поправку. Цистит прошёл за неделю без особого лечения. Какое-то время сержант ещё демонстрировал странные симптомы, напоминающие смесь сотрясения мозга, менингита и алкогольного опьянения с крайней психоэмоциональной лабильностью, но через пару месяцев и это прошло. Паренька ещё с полгода потаскали по клиникам академии ради науки, а потом выписали в часть, как раз под его дембель. Легко отделался.

С остальными было куда труднее. Состояние прапорщика Иванюка было очень тяжёлым. Несмотря на проводимые реанимационные мероприятия, никакой положительной динамики не было. Через двое суток у него стало сердце. Попытки запустить его электростимуляцией и непрямым массажем оказались безуспешными, и прапорщик умер, так и не придя в себя. Однако его смерть спасла жизнь оставшимся. На вскрытии открылась поразительная картина – вся радарная травма состояла из элементарных ожогов внутренних органов. При этом где воды больше, там сильнее ожог. Ожоги не захватывали органы стопроцентно, а лежали на их поверхности – на фиброзных капсулах печени и почек, на мозговых оболочках, на эпителии мочевого пузыря, на эндотелии крупных сосудов. И на перикарде – сердечной сорочке. У поражённого развился острый фибринозно-экссудативный перикардит, состояние, когда вокруг сердца накапливается много жидкости с фибрином, веществом, образующим тромбы в крови. Перикард-то дренировали, а вот восстановить нормальною свёртываемость крови так и не удалось. В обожжённых изнутри крупных сосудах образовались пристеночные тромбы, которые и привели к инфарктам и эмболии – непосредственной причине смерти. Предотвратить такое было трудно, но зато ясно стало, как лечить. Лечить следовало не от мифической радарной травмы, а от ожоговой болезни! Ожогами же объяснялась и внезапно наступившая слепота – сетчатка глаза просто сгорела.

Теперь на консультацию пришли комбустиологи, специалисты по ожогам. Подключили аппараты для очистки крови, стали коррелировать её агрегатное состояние – чтоб в сосудах не сворачивалась, но и чтоб через сосудистую стенку не сочилась. Дополнительно лили много жидкости в вену и специальными лекарствами форсировали диурез, или отделение мочи. Это организм от ожоговых токсинов чистит. Вскоре кризис миновал, вернулось сознание и дело пошло на поправку.

Поначалу состояние Альмухамедова было тяжелее, чем у Синягина. Перикардит развился быстро, но после того как всю жидкость, сдавливающую сердце, выпустили и сердечную сумку промыли специальным раствором, спаек больше не образовалось. Вот у Синягина жидкости вокруг сердца было мало, а фибрина в виде спаек – много. Стало его сердцу трудно биться, пришлось переводить в госпитальную хирургию, где ему хирургическим путём эти спайки рассекли. Долго ребята на койках пролежали. В конце концов функции внутренних органов полностью восстановились. Только радости солдатам с того мало было. Остались они инвалидами на всю жизнь – мёртвую сетчатку глаза не починишь. Как радар её сжег, так видеть им нечем стало, зрение потеряно бесповоротно.

* * *

Много лет спустя в тридевятом царстве, в закордонном государстве тоже производился ракетный перехват – где-то над океаном высоко в ионосфере неслась боеголовка-макет, а на неё летело killer vehicle, убийственное транспортное средство. Тридевятое царство решило ракеты-перехватчики вообще без взрывчатки делать, «упростив» задачу до уровня «собьём пулю пулей». Радар построили на высоком холме, выступающем большим мысом в океан. Поразительна была и территория вокруг радара. Там стояли в большом ассортименте огородные пугала, какие-то вертушки, трещалки, рядом висели динамики, которые пищали, звонили, клекотали по-ястребиному, заполняя всё вокруг невыносимой какофонией самых разнообразных звуков. Оказалось, от птиц. Но птиц, похоже, это нисколько не волновало. Мимо чинно пролетали здоровые коричневые пеликаны, а чайки и вороны просто кишели в небе. И вот радар заработал. Пых-пых-пых – птички, попавшие под лучик, забавно взрывались, оставляя после себя маленькие облачка перьев и сажи… Вот это настоящая радарная травма!

Золотистые эстрогены

История о глупом капитане. Даже не о глупом, а совсем дураке. Этот капитан был офицером связи и служил не где-нибудь, а в самом штабе округа. Красавец-мужчина, высок и ладно сложен, от поклонниц отбою не было. Правда, по месту службы о личной жизни капитана мало что знали, у него была нормальная жена, а если и ходил налево, то тихо.

Служил себе капитан не тужил, да с некоторого времени стало одно обстоятельство его сильно огорчать – сослуживцы над ним посмеиваться начали. Обидно так. Вояки – они же порой просты до безобразия, а шутки у них сальные да хамоватые. «Эй, связист, дай за сиську подержаться!» Кому такое приятно? К тому же с грудями у капитана действительно начались какие-то проблемы – они увеличились и стали болезненными, как у девочки-подростка. Потом стала исчезать растительность на лице, щетина на месте бороды и усов стала совсем редкой. И наконец появились приступы учащённых сердцебиений, сопровождавшиеся покраснением лица, обильным потоотделением и головокружениями – точь-в-точь как у женщины в начале климакса.

И ещё один неприятный момент для молодого капитана, хотя, пожалуй, и самый незначительный – нечто, что с натяжкой можно назвать ослаблением потенции. По его собственным словам, половую жизнь он вёл так же часто, как и раньше, но вот только кончить ему стало намного труднее.

Понятно, что военврач в его части только руками развёл, поставил диагноз «гинекомастия неясного генеза» (непонятное увеличение грудных желёз у мужчин) и послал этого капитана в Военно-медицинскую академию к эндокринологу. Эндокринолог с лёту тоже первопричины не обнаружил и положил капитана в клинику факультетской терапии на обследование.

Там врачи прежде всего кинулись у него гормонально-активную опухоль искать. Обычно вырастает такая где-нибудь в надпочечниках или гипофизе и начинает выкидывать в кровь женские гормоны – эстрогены. Эстрогены в свою очередь у мужика начинают формировать женские вторичные половые признаки. Но никакой опухоли у капитана не нашли.

Тогда решили проверить его на скрытый гермафродитизм – редкое состояние из разряда казуистики, когда мужчина может иметь скрытые женские органы. Результат обычный – никакой капитан не гермафродит, а самый настоящий мужик, и генетически, и анатомически. К тому же за время обследования офицер стал себя чувствовать совершенно нормально – никаких тебе «менопаузных приливов», грудные железы болеть перестали, даже как-то спали в размерах, а самое главное – его гормональный фон полностью восстановился.

Давно известно, что у всех абсолютно здоровых мужчин в крови присутствуют женские гормоны, а у всех абсолютно здоровых женщин – мужские. Развитие вторичных половых признаков определяется не самим фактом их наличия, а соотношением их количества. Больше андрогенов – организм развивается по мужскому типу, больше эстрогенов – по женскому.

Но и те и другие нашей эндокринной системой вырабатываются всегда. Так вот, при поступлении в самом первом анализе крови у того капитана нашли некоторое увеличение доли эстрогенов, но последующие анализы давали исключительно нормальное соотношение.

Примитивный диагноз, поставленный штабным начмедом, так и остался в первоначальной формулировке. Не докопавшись до первопричины, академические светила не смогли его чем-нибудь конкретным дополнить. Но капитану-то помочь надо. Хоть здоровье само по себе восстановилось, но женские сиськи-то остались! Предложили ему сделать простую операцию, по типу пластической – просто удалить железы. Капитан согласился. Ну что ж, в таком случае спешки не требуется – операция плановая, срочности никакой. Вот вам направление в клинику общей хирургии, прооперируетесь через пару месяцев. А пока на выписку – и домой.

Через два месяца приходит тот капитан в общую хирургию. Потный, красный, сердце молотится, груди набухшие, снова твёрдые и снова болят. Значит, вернулась хворь.

Подняли его старую историю болезни – и сразу кровь на анализы. Только теперь уже не одним андроген-эстрогенным соотношением заинтересовались, а ещё захотели узнать, какие же конкретно эстрогены присутствуют и в каких количествах. Тонкий анализ, сложный. Отправили образцы на кафедру биохимии. Те применили самые последние методики того времени и дают однозначный ответ – кроме несколько повышенных концентраций нормальных эстрогенов, фолликулостимулирующего и лютенизирующего гормонов да пролактина, в крови найдены следы местранола, этинил-эстрадиола и норэтиндрона – гормонов искусственного происхождения! Стероид норэтиндрон очень похож на женский гормон прогестоген. Он не является эстрогеном, но по женской части тоже очень активный. На основе этого вещества делают противозачаточные таблетки. Неужели капитан их пьёт?! Кто же он – скрытый трансвестит, или тут какая иная причина?

Стали на офицера наседать – так и так, в вашей крови, товарищ капитан, циркулируют излишние женские гормоны, но вместе с гормонами из противозачаточных таблеток. Объяснитесь, пожалуйста, как они туда попали? Каким образом и с какой целью вы их туда вводите?

Капитан клянётся и божится, что никаких противозачаточных таблеток он в жизни не пил, никаких эстрогенов себе не колол, что он никакой не гомосексуалист и не трансвестит – своей мужской породой он весьма доволен, любит исключительно женщин и пол менять даже в страшном сне не собирается. Одно только смутило хирургов – после этого разговора уж очень капитан мрачный стал. Сидит в полном одиночестве на подоконнике в коридоре и курит одну за одной в полнейшей депрессии. Позвали тогда они на консультацию психиатра.

Приходит психиатр. Для приватности увёл капитана в процедурную и давай там его расспрашивать. Уж какой он там подход использовал, уж какую психологическую методику применял, но, видать, оказался профессионалом наивысшей категории – с одной беседы в самые сокровенные глубины души залезть сумел. Ведь какие самые оберегаемые секреты конкретного человека? Секреты сексуальных отношений! Тем более становятся секреты подобного рода тайной в квадрате, если сексуальные отношения отличаются от общепринятого среднего. То, что большинство людей нормой никак не считает и называет сексуальным извращением.

Тот связист действительно любил женщин, любил много и любовью самой плотской. Жену свою удовлетворял ежедневно, а в выходные так и не раз, но ещё умудрялся по любовницам бегать. Только его мужское хозяйство просто так на женщину не реагировало. Необходим был довольно странный ритуал – капитан упрашивал свою партнёршу помочиться ему в рот. А мочу эту пил. После этого у него возникала бурная эрекция, и он страстно удовлетворял свою пассию всеми возможными способами. За последующие бурные ласки подруги этого офицера-красавца, включая жену, странность эту ему прощали, а после нескольких «сеансов» даже выполняли эту просьбу с нескрываемым удовольствием.

Вот и весь секрет – большое количество женских гормонов и противозачаточные стероиды, а также продукты распада эстрогенов всё ещё с весьма высокой гормональной активностью выводятся из организма почками. И жена, и любовницы того капитана регулярно пользовались противозачаточными таблетками, и, разумеется, их моча кроме собственных эстрогенов была весьма сильно «подсолена» синтетическими. Такой «коктейль» из натуральных и искусственных гормонов мог запросто вызвать гормональные расстройства с появлением «климактерических приливов» и формированием женских половых признаков. Но при одном условии… Такой мочи должно быть выпито не просто много, а очень много, регулярно и часто.

«Так сколько же вы мочи выпиваете?» – спросил психиатр. «Ну, у жены каждый день, а у подруг четыре-пять раз в неделю. Каждый раз столько, сколько у них в пузыре удержаться сможет – они знают, что перед моим приходом в туалет ходить не следует, терпят и ждут, а то ведь у нас ничего не получится…»

Операцию пришлось отменить – на следующий день у этого молодого капитана случился самый настоящий инфаркт. И дело тут вовсе не в психологическом стрессе, хотя, конечно, задушевная беседа с таким признанием капитанские нервы пощекотала порядочно. Дело тут всё в тех же гормонах – очень известный побочный эффект их излишней концентрации заключается в том, что они вызывают повышенную свёртываемость крови с тенденцией к тромбообразованию. А ведь инфаркт миокарда – это всего лишь внутрисосудистый тромб в сердце. Капитанское признание сработало лишь как спусковой крючок, но не как главная причина.

Капитана из армии уволили по кардиологической статье, хотя если честно, то всё же стоило ему дать «семёрку» из психиатрии. Статья «7 б» Приказа Министерства обороны № 185 о всяких маргинальных психопатиях так называлась.

Солдат спит – служба идёт

Кафедра пропедевтики была самой гуманной кафедрой в Военно-медицинской академии. Пропедевтика – это первый раздел реальной медицины. Собственно, с неё медицина и начинается. Пропедевтика учит, как больных надо опрашивать, как к ним врач должен относиться, как осматривать, как щупать-пальпировать, не лапая, как стучать-перкутировать небольно, что и где фонендоскопом слушать. Военные курсанты-медики от гражданских студентов в этом плане ничем не отличаются. Нет такой «военной пропедевтики», хоть на кафедре одни полковники на майорах сидят. Мирная наука. Но и на самой мирной кафедре порой случались весьма занимательные военные эксперименты.

Давно это было. Гагарин отлетал, «Союз»–«Аполлон» отстыковались, и началась эра развития советской долгосрочной орбитальной космонавтики. Если кому приходилось видеть кадры документальной кино-хроники о возвращении первых советских долговременных космических экспедиций, тот поймет, о чём речь. Первопроходцы наших длительных орбит, отсидев в невесомости на «Союзах» и «Салютах» несчастные пару месяцев, вываливались из приземлившихся капсул, как мешки с дерьмом. Невесомость коварной оказалась – никакой нагрузки на мышцы. Да ладно бы только на мышцы – при развивающейся сильной мышечной атрофии из костей кальций уходил! Кости хирели. Надо было проблему как-то решать. Это сейчас космонавт, крутящий педали тренажёра, – картинка естественная, а в те дремучие времена любой космический начальник над идеей закинуть в космос велосипед только бы рассмеялся – слишком уж дорогими каждый килограмм груза и каждый кубометр космической станции выходили. Однако ежемесячно менять экипажи выходило ещё дороже.

Как в науке водится, перед тем как проблему решить, надо её хорошенько изучить. А изучив, надо сделать модельный эксперимент. А если на модели появляется искомый результат – вот тогда вам и доказательства, и метод решения на блюдечке. Переход теории в практику, так сказать.

Кафедра авиационной и космической медицины за дело взялась споро – за пару месяцев был спроектирован хороший тренажёрный комплекс и отрегулирована диета – полагалось космонавтам много часов в день крутить педали да тянуть пружины, а вместо сахара жрать глюконат кальция. Вызвали тогда начальника кафедры в Звёздный и спросили, знает ли он, сколько его задумка народному хозяйству СССР стоить будет. Тот не знал, в чём искренне признался. Тогда и вышел приказ – малой кровью на земле длительную невесомость смоделировать, чтобы теоретические изыскания на практике по дешёвке подтвердить.

Ну, с велотренажёром просто оказалось, хоть тоже не без курьёза. Есть в спортивной медицине такой термин – «ПВЦ-170». Это когда человеческий организм на тренажёр сажают и заставляют педали крутить, чтоб сердце аж сто семьдесят ударов в минуту выколачивало, а сами время засекают – сколько до «больше не могу» испытуемый выдержит. Министерство медицинской промышленности хороший титановый «велосипед» сделало – полную копию того, что на ВДНХ в «Салюте-6» вверх тормашками висел. Позвали педальки покрутить на этом велосипеде какого-то чемпиона СССР по велогонкам. Ну, тот пришёл утречком, на велик сел, покрутил, быстренько вышел на сто семьдесят ударов в минуту, а потом с таким сердечным ритмом так и сидел до конца рабочего дня. Затем слез, утёр пот и сказал, что договор с ним на пятьдесят рублей за пять часов. Вот он пять часов открутил, давайте мне полтинник, а крутить задаром он не хочет. Военно-медицинская братия от такого результата слегка опухла – из обычных курсантов никто больше пятнадцати минут ПВЦ-170 не выдерживал. Вот были спортсмены в советское время! И ведь без допингов. Когда настоящих лётчиков-космонавтов на тренажёр привозили, результаты не сильно курсантские превышали – такую пытку мало кто до получаса выносил. Пришлось требования к сердечной нагрузке значительно понизить, чтоб на три-пять часов ежедневной космической тренировки выйти…

А вот с полной моделью костно-мышечной гипотрофии оказалось сложнее. Не было на кафедре авиационной и космической медицины своих коек, а значит, и не было возможности положить людей, как подопытных кроликов, под многомесячный эксперимент. Зато такие койки были на пропедевтике. Так и ввязалась мирная кафедра в военный эксперимент.

Необходимо было отобрать нескольких молодых людей в абсолютном физическом здравии и уложить их полными инвалидами-паралитиками в течение многих месяцев на коечку. Руки и ноги фиксировались ремнями, а чтобы никаких тонических упражнений не делали (то есть чтобы мышцы не напрягали), в каждую палату полагались круглосуточные сиделки-надзиратели.

Кровати располагались так, чтоб всем был виден телевизор, плюс перед сном несколько часов отводилось на чтение художественной литературы. Читала сиделка, а все слушали. И письма тоже сиделка писала под диктовку. Оправлялись в утку. Душ и ванну заменяли обтирания мокрыми полотенцами. Кровати были специальные, с открывающейся под задницей дыркой, чтоб даже во время необходимых физиологических актов никакой нагрузки на мышцы спины не выходило. Да и сам уровень кроватей был необычный – не строго горизонтальные, а двадцать шесть градусов наклона вниз в сторону головы, чтобы давление крови было точно как в невесомости. Ну а от сползания на кровати человека удерживали опять те же фиксирующие ремни.

Лежи себе лениво и радуйся жизни на уровне одноклеточного организма, всех неприятных дел – только что периодически кровь на анализ брать будут. Больше никаких усилий и переживаний, даже взвешивание прямо на кроватях проводилось.

К назначенному сроку подготовили в клинике под эксперимент одно отделение, посадили на вход постового, взяли с персонала необходимые подписки о неразглашении, и дело осталось за малым – добровольцев найти. Это сейчас на «совок» гонят: мол, советская система была беспредельно антигуманной. Может, когда-то и была, но вот при Брежневе касательно экспериментов на людях было строго – или добровольно, или никак. С волонтёрами поступили просто – поехали добрые полковники-пропедевты в войска Ленинградского гарнизона и предложили молодым солдатам год за два. Вы, мол, только призвались, дедовщина тут всякая, а нате-ка вам возможность – вполовину срок скостить да при этом ещё и денег прилично подзаработать. Если солдат от первого до последнего дня выдерживал, то предполагалось заплатить ему ни много ни мало, а пять тысяч рублей – цена новых «Жигулей» по тому времени. Но «контракт» сам по себе был вовсе не железным – в любой момент солдат мог заявить о том, что отказывается от дальнейшего участия в эксперименте. После этого надлежало подписать официальную бумагу и идти дослуживать в войска по полному сроку, денег же никаких не причиталось в случае подобного малодушия. Понятно, что столь жёсткие условия солдат-добровольцев весьма стимулировали.

Сорок коечек было в отделении. В назначенный срок туда легло сорок солдат. Первый солдат подписал отказ на следующий день – ушёл стирать «дедовские» портянки, несмотря на все увещевания и взывания докторов наук к здравому смыслу. Через неделю ушло ещё трое. Через месяц осталась половина. Через три – семь человек. Через полгода – всего двое…

Лежат себе рядовые Виктор Малышев и Эльдар Сумамбаев, служат великому делу советской военной науки. Персонал на них не нарадуется – капризов никаких, с неподвижной жизнью полностью смирились. Виктор оптимист-говорун; все думали, что в числе первых уйдёт, а он смотри как, до конца долежал! А как анекдоты рассказывал – заслушаешься. Утренняя смена новую шутку принесёт, так тот её так переделает и так расскажет, что вечерняя смена со смеху аж ногами сучит. Эльдар же был полной противоположностью – не болтлив, замкнут, книг себе читать не просил, только иногда требовал поставить кассету в магнитофон с его любимыми азербайджанскими песнями. Иногда и сам пел – тягуче, громко, но красиво. Сиделкам нравилось, и пение не запрещали, хоть и не понимали ни слова.

На девятом месяце эксперименту конец – все биохимические изменения и электрофизиологические отклонения выяснены. Однако солдатам конкретную дату окончания опыта до последнего не сообщали, ориентировали их на год. За день до окончания опыта к ним пришли генералы да полковники от медицинской службы, пожали руки героям и вручили сберкнижки с оговорённой суммой денег. Эльдар отнёсся к этому делу философски – конец мучениям завтра в двенадцать дня, вот завтра и приходите после последнего забора крови. Типа я уж без малого год лежу, вставать мне страшно, надо бы мне помочь, а то совсем хилый стал. Ну, над такой точкой зрения военно-медицинские светила поухмылялись, но не стали отказывать любимчику. Хочешь ещё недельку на кроватке понежиться – нет проблем, устроим.

Виктор же спать не мог, так ждал завтрашнего полудня. Отказался от снотворных на ночь – у солдат давно уже сон нарушился, без снотворных они спать не могли, и это были единственные таблетки, которые им давать было разрешено. Всю ночь проболтал, мечтая вслух, как вернётся он домой, как встретится с мамой, а потом пойдёт к своей любимой девушке. А потом как на вырученные деньги он накупит леса и кирпича, развернёт стройку и построит хороший новый дом для будущей семейной жизни. А потом… Короче не было конца его мыслям вслух.

Ровно в полдень пришла к оптимисту вся свита. Без пяти минут двенадцать сестричка венку кольнула, взяла последнюю пробирку кровушки на анализ. Отстегнули ремни, и вот уж секундная стрелка подбегает к вертикально стоящей минутной. Свершился долгожданный миг! Рядовой Малышев с радостным криком под общие аплодисменты вскакивает на пол с осточертело, кровати.

Вскакивает, и тут же радостный крик переходит в ужасный вопль. Солдат падает и через момент теряет сознание.

Лежит на полу бледный, ноги неестественно выгнуты. Подхватили его офицеры медицинской службы, и тут же стала ясна причина его падения. Нет, не предполагаемый ортостатический коллапс (это когда от долгого лежания при быстром вставании кровь от мозга отливает). Все оказалось куда хуже – обоюдный двусторонний перелом шеек бедра!

Самые крупные кости от недвижимости стали настолько хрупкими, что не выдержали массы человеческого тела. Начались реанимационные мероприятия и моментальный перевод в клинику травматологии. «Нормальный» перелом бедренных костей может человека на полгода в кровать уложить, а вот перелом костей, где кальция всего ничего осталось…

Почти год на выздоровление рядовому Малышеву потребовался – опять пришлось ему на коечке полежать, только ещё больший срок. Вроде и срослось плохо, вышел парень с инвалидностью. Уж как он потом свой дом строил, я, право, не знаю…

А с Эльдаром всё получилось как надо. Его уж сам персонал от поспешных движений удерживал. Вначале переложили на обычную горизонтальную кроватку. Потом позволили поджать ножки. Потом сесть. Сидеть он несколько дней не мог – терял сознание от того самого ортостатического коллапса. Наконец гладкомышечная мускулатура кровеносных сосудов натренировалась, и парню разрешили вставать. Две санитарочки подхватывали его под бока и тащили вокруг кровати, где тот делал пять «облегчённых» шажков. А потом его опять клали на кроватку, но уже не лениво – давали ему жгут, который солдат брал в руки и пропускал под согнутую ногу, а затем эту ногу разгибал.

Получалась одновременная тренировка мышц рук и ног. Затем к нему в палату притащили вышеупомянутый космический велосипед, а в диету добавили калорий. Назначили лошадиные дозы витаминов и кальция в уколах. А через месяц видел я рядового Сумамбаева бегающего трусцой по парку 49-го Городка.

Вот вам и гиподинамия…

Heavy metal

Тяжёлых последствий от тяжёлого металла хватает. Я не о рок-музыке. Это будет случай о питии.

Как вы знаете, у всех, кто носит погоны, принято обмывать каждую новую звёздочку, которую туда прикручивают при присвоении очередного воинского звания. Медики обмывали свои звёздочки весьма прозаично – нальют в мензурку разведённого спирта, кинут туда знак отличия, а потом спирт выпьют. Правда, были уникумы, что спирт не разводили. Тогда его надо было махом глотать, а это опасно – можно ненароком и новенькую регалию в пищевод отправить. Хорошо младшим офицерам – у них звёздочки мелкие, а если майор и выше?

Но у артиллеристов дело обстояло совершенно по-другому. У них был свой ритуал! Касался он далеко не всех: надо было умудриться получить очередное звание в стенах Артиллерийской академии, да ещё не просто так, а в период практических занятий. Тогда учебная группа артиллеристов сбрасывалась на несколько бутылок коньяку, чтобы отметить присвоение чина своему товарищу. Вся группа пила коньяк просто и без затей – из стаканов. А вот «имениннику» доставалось…

Старший группы заливал полстакана коньяка в ствол только что отстрелявшейся пушки, а потом сливал чёрно-серую, пахнущую гарью и порохом, мутную жидкость обратно в стакан. Туда бросали звёздочку, а потом под дружное ободрение давали до дна выпить «счастливчику».

Обычно дело ограничивалось лёгким поносом. Правда, иногда организм отказывался принимать отдающую металлом и очень горькую гадость, и тогда «новопроизведённый» просто блевал. Но даже в этом случае офицер считался «порохом прожжённым», настоящим артиллеристом.

В этот раз стреляли где-то далеко, километрах в ста от города. Новоиспечённый майор Лобанов решил от традиций не отступать – коньяк на всю группу закупили заблаговременно. А тут ещё и второй повод появился – группа отстрелялась на отлично. В город отъезжать только завтра, можно и ритуал соблюсти, и выспаться. Эй, старший! Товарищ подполковник, давай выполняй обязанности – заливай пушку, крести майора! Ополоскав звёздочки, майор, морщась, проглотил «пушечный коньяк». Скрутило желудок, от отвратительного вкуса во рту тут же потянуло на рвоту. Сослуживцы, смеясь, протянули шоколадку, а потом поднесли вторую, уже нормальную чарочку. Отлегло, похорошело. Майор принимает поздравления.

День закончен, товарищи офицеры идут на ужин, а потом возвращаются в палатку допивать припрятанное. К ночи всё опорожнили. Посидели немного, потренькали на гитаре, повспоминали прежнюю службу и курсантскую молодость, пора и спать ложиться.

И тут майору Лобанову становится плохо.

Народ диву даётся – вроде выпито не так уж и много, чтоб такого взрослого мужика развезло. Но совет народный прост – иди в кустики, два пальца в рот, и всех делов. Майор поднимается и тут же падает. Пытаются его отнести в палатку и тут замечают, что майор совершенно ни на что не реагирует. Он не пьян, он без сознания!

Все во хмельку, поэтому особенно светиться никому не охота. Может, сам отойдёт? Майора хлещут по щекам, в лицо плеснули холодной воды. Похоже, что сам не отойдёт – у Лобанова начались судороги, изо рта пошла пена. Эх, какой вечер испорчен! Хочешь не хочешь, а надо звонить врачу учебного полка. Если вызвать городскую «скорую», то когда ещё она в эту глухомань приедет…

Прибыл военврач. От майора запах алкогольный, поэтому первый вопрос: «Сколько выпил?» Сказали не то чтобы честно, а ещё от греха подальше раза в два приуменьшив. Да от такого не то что не упадёшь, а даже не зашатаешься! А про обмывание звёздочек коньяком с пушечного ствола вообще молчок. Тут майора опять судороги бить начали. Врач опрос прекратил, что-то делать надо. Быстро отвёз его в полковой пункт, где вколол ему все противосудорожные препараты, что только были. Судороги стали слабеть, а вот и вовсе исчезли. Меряет доктор давление, щупает пульс – всё в норме! А сознания нет. Кричит в самое ухо, щекочет рёбра, щиплет в самых болючих местах, трёт грудину, что есть силы сдавливает пальцы, колет иголкой – никакого ответа, неврологическая активность на нуле!

Вот и дыхание мельчает и становится реже и реже…

«Срочно неси КИ-4!» – орёт врач фельдшеру. Тот прибегает с небольшим кислородным аппаратом для реанимации в полевых условиях. Маску на нос и бегом в машину – едем в клинику военно-полевой терапии, начмед Артиллерийской академии с соседями уже созвонился.

Привезли Лобанова в клинику. Сразу заинтубировали – засунули в трахею трубку, к которой подключается аппарат искусственной вентиляции лёгких. Дежурные терапевты на такого больного глянули и решили – не в ту клинику привезли. Похоже, у него кровоизлияние в мозг. Но прежде чем отфутболить майора в нейрохирургию (а это снимать с аппарата и капельниц, вызывать спецтранспорт со спецбригадой – ой какая морока), надо точно в правильности диагноза убедиться. А вдруг это менингит?

Сделали люмбальную пункцию – взяли на анализ немного спинномозговой жидкости. Кстати, бытует в народе мнение, что от пункции может парализовать якобы из-за того, что в спинной мозг укололи. Глупости. Парализует, скорее всего, по той же причине, для диагностики которой пункцию и делали. А в спинной мозг уколоть таким образом просто невозможно – он гораздо выше заканчивается. Наши мозги окружает всего около ста пятидесяти миллилитров светло-жёлтого ликвора. Если инсульт, то там может быть кровь, если инфекция – то гной, тогда ликвор мутный. У майора Лобанова ликвор оказался абсолютно нормальным, первоначальные подозрения отпали.

Взяли кровь на экспресс-анализ. И зацепиться не за что. Уровень алкоголя в крови и вправду незначительный. Ни алкалоидов, ни барбитуратов, ни наркотиков. Тесты на цианиды, фосфоротравляющие соединения, свинец, мышьяк, сурьму, сулему – все отрицательные! Сутки проходят – изменений никаких. Прошли вторые сутки. Всё так же аппарат за майора Лобанова дышит, но динамика умеренно отрицательная – стали почки сдавать. На третьи сутки организм майора совсем перестал мочу выделять, начала развиваться уремия – состояние, когда организм травится накопившимися продуктами белкового распада. Пришлось подключить аппарат искусственной почки и провести гемодиализ.

Что же это такое творится? Полевые терапевты вкупе с военными токсикологами все возможные варианты перебрали. А может, это финал бериллиоза, хронического отравления бериллием? Или острая интоксикация таллием? Такую экзотику на ВПТ не проверить, зато можно запросто её проверить у соседей – рядом с клиникой находится кафедра токсикологии, даже на улицу выходить не надо. В одной из лабораторий той кафедры делали парно-индуктивную плазма-эмиссионную спектрометрию. За длинным названием, описывающим физическую суть метода, спрятан принцип его работы – в специальных условиях взятый образец превращают в плазму. В плазме уже нет молекул, одни атомы. Самый простой пример плазмы – это пламя. Так вот его излучение можно разложить по спектрам и каждый спектр отдельно померить – каждый элемент излучает только свой характерный спектр. О структуре вещества этот метод ничего не говорит, а вот о нахождении там самых редких элементов в самых незначительных количествах указывает безошибочно.

В данном случае во всех биологических жидкостях нашли вольфрам. И не в каких-нибудь ультраследовых количествах, а в концентрациях, в две тысячи раз превышающих норму. Это в крови. В моче в десять раз ниже, но тоже впечатляет – в двести раз больше нормы!

Вольфрам – это самый жаропрочный из всех известных науке веществ. Например, из него делают спирали в лампочках накаливания… И покрывают изнутри стволы некоторых артиллерийских орудий.

Не знал майор Лобанов, что с медицинской точки зрения вольфрам – тяжёлый металл и отравления будут протекать схоже с отравлениями свинцом, мышьяком или ртутью. Знал бы – не пил эту гадость.

Артиллеристы до него пили из старых пушек, где ствол – чистая сталь. Там смывается только сажа от сгоревшего пороха да относительно безобидные окислы железа, типа ржавчины. Стволы же новых орудий какой только гадостью не покрывают!

Недельки через две почечные функции восстановились. Ещё раньше майор Лобанов пришёл в сознание и рассказал о дурацкой традиции. Здоровье его быстро улучшалось, и через месяц он выписался доучиваться в своей Артиллерийской академии.

Майор выздоровел, а вот традиция умерла.

Цветы для патологоанатома

…Какая самая «цветочная» специализация в медицине? Наверное, акушерство-гинекология. Как приедет счастливый папа забирать пополнение семейства, так обязательно со здоровой охапкой цветов. Ну и хирургов, особенно не общих, а всяких редких, вроде кардиологов или пластиков, тех тоже флорой осыпают. Да и другие узкие специалисты, особенно оперирующие, без подобных знаков внимания не остаются.