Вынос мозга. Рассказы судмедэксперта (сборник)

Действительно, самое дорогое слово «нет», особенно когда его не говорят…

Фикус

Из этой матки мы учебное пособие сделали. И сама по себе матка была вполне интересна – острый гангренозный миометрит при полуторамесячной беременности, но главное – какой у неё был необычный аксессуар! Из зева матки торчал непонятный красно-зелёный рог. Штука явно женскому организму чуждая. Мы его аккуратно извлекли, а когда поняли, что это такое, вернули обратно на место и увековечили этот натюрморт в банке с формалином как пример безжалостного преступления и человеческой глупости.

Красно-зелёный рог оказался почкой фикуса. Помните, в советское время это комнатное растение было очень популярно? Фикус любили держать из-за его неприхотливости, быстрого роста и способности терпеть низкое освещение. Этакое красивое деревце в кадке, раскинувшее свои тёмные кожистые лапти-листья где-нибудь в казённом помещении типа почты, аптеки, гостиничного фойе или отдела кадров.

Если посмотреть на самый кончик фикусовой ветки, вы обнаружите совершенно гигантскую почку размером с авторучку, только в основании толще. Если обломить этот росточек, тотчас же закапает белое, горькое и очень липкое «молочко» – фикусовый сок. В тропиках фикусы большие, там их режут и собирают этот сок, называемый латексом. Из него делают, например, медицинские тонкие перчатки. Сокодвижение в фикусе уникально. Это дерево может захватывать из почвы любые бактерии и разносить их по своим листьям. При этом само дерево не болеет, а бактерии сохраняются живыми. Впрочем, тогда я всего этого о фикусах не знал – пришлось почитать литературу, когда писал окончательное судмедэкспертное заключение в уголовное дело об этом криминальном аборте.

Леночкин труп нам сама гэбуха подкинула. Дело в том, что Лена была чрезвычайно перспективной спортсменкой, в Спорткомитете СССР её считали достойной кандидаткой в советскую сборную по фигурному катанию. Более того, с её данными и потенциалом многие заслуженные тренеры считали её в недалёком будущем очень вероятной претенденткой даже на мировое и олимпийское золото в одиночном катании среди женщин. А тогда у советской рекордно-штамповочной спортивной машины поиск таких девочек был поставлен на поток, и в своих заключениях профессионалы редко ошибались.

В общем, это дело каким-то макаром затрагивало интересы неких знаменитостей из Спорткомитета, и хотя мы его полностью раскрутили и раскрыли в деталях яснее ясного (судмедэксперты, а не следователи!), завершать его никто не собирался. Похоже, в верхах решено было дело замять. Нам потом даже слегка настучали за излишнюю прозорливость по шапке. Пришлось оправдываться, что копнули глубже, чем надо, – дескать, не раскрытия преступления ради, а так, из чисто научного интереса. И протокол пришлось переписать. Два дополнительных листка дёрнули из архива и уничтожили. Вот и осталась истинная причина Леночкиной смерти только в устных преданиях нашей судебки.

После выступления на первенстве Союза среди юниоров Лену заметили по-серьёзному. Пригласили в специальную школу-интернат, дали нового, известного тренера. Началась интенсивная тренировочная жизнь с очень серьёзными ставками, если всё пойдет хорошо, то через год-два Лену ждёт мировая известность. Тренер был властной и очень требовательной личностью. Никакой свободы у Ленки не было, всё было подчинено одной цели государственной важности – выйти в мировые чемпионки. Регламент дня – полный, режим – строже, чем у космонавтов, все минуты расписаны. Девочка реально могла войти в историю фигурного катания, – я слабо в этом спорте разбираюсь, но как-то по-особому хорошо у неё что-то там на льду получалось, так, что ни до, ни после неё такую фигуру никто до сих пор сделать не может. Тренер заменил ей всё – семью и школу, друзей… и любовников.

Перед очередным чемпионатом Союза, который и считался для советских спортсменов отборочным на чемпионат мира, тренер понял, что Лена беременна. Такое открытие его просто убило – это было полным срывом всех планов, назревали крупные неприятности с очень нехорошими для него последствиями. Подопечная его не беспокоила – в том, что девочка сможет полностью восстановиться после аборта, он не сомневался. Проблема была в другом: аборт у спортсменки государственного уровня не скроешь. Это вам не Маша с Уралмаша, её медицинская карта полностью во власти врачей от спортивной медицины. Признайся им, и всё конечно. Будет высокопрофессиональный аборт в одной из самых лучших клиник, потом плохое выступление на Союзе, а там разбор его работы, причина сбоя в тренировках… Ладно бы просто вздули – типа недосмотрел, не уберёг, плохо работаешь, дисциплины никакой… Так ведь хуже. Отцом-то был он!

Как притащить девочку в нормальный городской абортарий и сделать это тихо, без записей и учётной карточки, он не знал. Зато знал один метод, который вовсю практиковали его старые подруги-спортсменки в далёкое время первой вспышки советского ледового спорта. Ледовых арен было мало, жили и тренировались вместе, ну и залетали. А где залетали, там и избавлялись – фикусом!

Метод был чрезвычайно прост. Требовалась одна столовая ложка с плоской металлической ручкой и один росток фикуса. Ручкой ложки поднимался свод влагалища, чтобы увидеть зев матки, а потом в этот зев вводился острый кончик фикусовой почки. Оставляли так на ночь, а утром вынимали. Если на следующий день не происходило выкидыша, то вечером процедура повторялась снова. Вообще такое дело и неделю могло длиться, но это не страшно – у фикуса веточек много и каждая заканчивается такой вот сосулькой. Ломай не хочу – на «лечение» точно хватит.

Вот тренер-наставник так и поступил. О том, чтобы его ослушаться или там какое своё мнение высказать, у Лены и мысли не возникло – за годы на ледовой арене она привыкла к беспрекословному подчинению. Зашла к нему в кабинет, улеглась на тот же массажный топчан, где он её периодически пользовал, мотивируя это абсолютной необходимостью снятия стрессов и каким-то чудодейственным эффектом мужской спермы. Вроде без этого чемпионства не будет. Презервативами наставник не пользовался – сам ей измерял температуру в заднице, сам вёл календарь её циклов. Да что скрывать, у других тренеров она тоже видела подобные календари, исчерченные звёздочками менструальных дней подопечных, – нагрузки-то даются на грани физических возможностей, такое не учитывать нельзя! Поэтому и думала Лена, что вот так же, после тренировки, но перед душевой, все они по приказу становятся раком, чтобы получить от тренера то, без чего мировое первенство не выигрывается. Тренер – он сам знает, когда, сколько и как. Ему надо доверять и подчиняться!

Вот и сейчас Лена ему во всём доверяла. По команде перешла из коленно-локтевой позиции в лёжа на спину и послушно раздвинула ноги. Было несколько неприятно, но не больно – в зеве матки практически отсутствуют болевые окончания. Секундное дело, и тренер засунул куда надо эту блестящую зеленую морковку.

Наутро она, как ей и было приказано, сама залезла и двумя пальцами легко вытащила росток. Тренировалась как обычно, ничего не произошло. В конце вечерней тренировки тренер повторил процедуру. Утром она опять вытащила росток. На завтраке аппетита не было. Пока ехала не тренировку, начала сильно болеть голова, забил озноб. Вышла на лёд и чуть не упала, как когда-то давным-давно, в пять лет, когда мама первый раз привела её на новый искусственный каток, где только что открылась секция фигурного катания. Лена поняла, что тренировки сегодня не будет. Будущая мировая звезда едва доковыляла до борта. Подошёл тренер, спросил, какого чёрта не идёт разминка. Ах, заболела! Ну а там как, в смысле по женской части, был выкидыш? Нет?!

Остаток дня она пролежала у тренера в кабинете на том же злополучном топчане, накрытая поролоновым матом, и всё равно тряслась от озноба. Отпускать её в интернат тренер не хотел – такой грубый срыв тренировочного режима, безусловно, будет замечен. О том, чтобы отвести Лену к их врачу, даже и речи не было – вот выкинет, тогда сразу пойдем, пусть лечат, а пока чай с малиной и цитрамон, ничего за пару дней с ней не случится. А, температура тридцать девять? Ну так не сорок же! Тренер считал, что чем выше температура, тем лучше борется организм. А в конце такой вот «лежачей тренировки» опять попросил снять трусы и раздвинуть ноги.

Если работать столовой ложкой, то что там творится, не слишком-то видно, для этого нужно гинекологическое зеркало и правильный свет. К тому же есть сомнения, что по виду зева матки тренер смог бы заподозрить неладное. Он же не гинеколог. Вот гинеколога бы от увиденного сразу холодный пот пробил. Тренер же спокойно засунул очередной росток фикуса, потом посадил Лену в свои «Жигули» и сам отвёз в интернат. На прощание сказал, что вообще это хорошо, что она заболела, при болезнях выкидыши лучше получаются, пожелал спокойной ночи и ещё раз напомнил, чтоб росток вытащила только утром. Но вытащили его уже мы. На вскрытии.

Мышечная стенка матки, миометрий, имела все признаки газовой гангрены. Как такое возможно? Моментальный клостридиоз из ничего. Вроде так не бывает… Правда, в практике военной медицины были такие случаи. Давно и далеко – с 1942 до 1945 года на территории Китая. Тогда там японцы хозяйничали. Был у них специальный номерной отряд под командованием генерала Исиро Исини. Тот генерал разрабатывал программы биологического оружия для непобедимой армии Ямато. В одной из программ испытывали возможность стопроцентно летальных исходов при осколочных ранениях. Делался специальный снаряд, у которого кроме взрывчатки и мелконасечённого корпуса для увеличения числа осколков имелась специальная добавочка из спор гангренозных бактерий. Выбирали те, что позлее, клостридии например. Потом дело было за малым – к столбам привязывали биоматриал в виде китайских военнопленных и подрывали снаряд. Осколочные раны получались совсем пустяковые, а вот смертность колоссальная!

Этот случай чем-то напоминал нашу матку, если бы фикус был таким же снарядом. Но предположить, что этим росточком специально поковырялись в бактериальной культуре или хотя бы в земле перед тем, как его засунуть в матку, было как-то трудно. Пришлось читать книжки. А в книжках написано, что фикус может бактерии из земли тянуть и в листьях их запасать. Значит, всё-таки заражение не из области фантастики получается.

Для подтверждения версии оставалось только одно – найти этот фикус и взять пробу земли из его горшка на баканализ. Если вырастет там тот же бактериальный штамм, то можно считать, что найдены отпечатки пальцев. Куда поехать искать фикус? Наверное, надо начать с элементарного – с места жительства и места работы. То есть с Леночкиного спортивного специнтерната и катка. Перед походом за бакпробой я ещё одну пробу сделал – посмотрел групповую принадлежность плода. Мало ли… Вдруг на папу нарвёмся? Вообще, здесь вот какая штука: этот анализ примитивный, он отцовство на сто процентов не доказывает, хотя если дело до какого конкретного виновника дойдет, то можно такую серологию развести (исследования антигенов крови), что вероятность запросто сузится до одного на тысячу.

В Ленкином интернате фикусов не было, зато один нашёлся в вестибюле катка. Обойдем его кругом, осмотрим. Ага, вот оно – три почки сорваны. Теперь мы ещё одну срежем и положим в стерильный пакет. Теперь стерильной ложечкой насыплем землицы из горшка в специальную банку. Готово. Ну что, уж коль пришёл, пойду хоть тренера проведаю. Вообще-то, это не моё дело, это, так сказать, частная инициатива, я не следователь… Здрасте, входите, всё как полагается.

Видно, мужик горем убит – сильно смерть своей подопечной переживает. Представляюсь, прошу содействия. Да-да, конечно, готов помочь. Смотрю тренировочные листы, какие-то спортивные графики. Откровенно записано, что задан самый щадящий режим тренировки из-за плохого самочувствия спортсменки, проведена разъяснительная беседа, но разговора по душам не получилось. Похоже, честный тренер, о причине смерти ничего не знает. Он меня об этом спрашивает, я уже готов ему сказать, чего, конечно, делать по инструкциям никак нельзя…

Да только в этот самый момент мой взгляд падает на тренерский календарь.

Вот он, на столе перед самым моим носом – листочек на два месяца. И крестики рядком. Медленно, как бы случайно переворачиваю страницу, – и там крестики. Той же ручкой, тем же почерком кое-что написано. Я уж взрослый мужской почерк от полудетского почерка девчушки-фигуристки как-нибудь отличу. Тренер крестики рисовал!

Странно, что мужик учёт девичьих месячных ведёт, хотя – большой спорт, почему нет, такое вполне разумно. Неразумно только то, что ты, дядя, мне врёшь! Не можешь ты не знать о залёте.

Когда последние нарисованы? Ага, давно. Значит, всё ты знал! Переворачиваю на текущий месяц – а там твоим же почерком написано слово «фикус» и три стрелочки нарисованы. Очень даже совпадает по дням с предполагаемым гангренозным заражением. А над последней стрелочкой написано: «39,3». Температура, похоже.

Но не это самое главное. Большая латексная капля на этом листке! Похоже на засохший фикусный сок.

Да ты, дядя, ещё и глуповат слегка – даже вещдоки не уничтожил!

Ещё копаюсь в старых записях, уже для вида, а думаю о другом, как бы мне понятых сюда завлечь, чтобы тихо, но при свидетелях календарик этот забрать. Хотя мне он, честно сказать, совсем не нужен, это я так, в подарок следователю…

Пока я над этим думал, ещё на одну интересную запись нарвался. Дело в том, что для советских спортсменов-рекордсменов существовал один простенький трюк. Где-то за полгода до соревнований у них отбиралось до семисот миллилитров крови. Вообще-то точное количество от веса тела зависело. Отбирали не разом, а за два-три приёма, чтоб на тренировках помягче сказывалось. Из крови отделяли эритромассу, которую морозили в жидком азоте. А вот в нужное время перед соревнованиями эти собственные красные кровяные клетки размораживали и возвращали хозяину. Организму, честно сказать, лишняя кровь совсем не нужна, но на какое-то время его способность поглощать кислород возрастает, а значит, возрастает способность к тяжёлой мышечной работе, чем спорт и является. Так вот, наткнулся я на старые записи о тренере: группа крови вторая отрицательная, далеко не самая частая, хоть и не редкость… Как у плода. Хотя тут, конечно, простые совпадения возможны.

Поблагодарил я за помощь и вышел. Подошёл к телефону-автомату и звякнул одному своему знакомому следаку Через полчаса приехала ментовка, позвали пару человек из персонала катка да при понятых мусорное ведро с листиком и календарик изъяли. Листок соответственно с пальчиками, календарик с почерком. Делу конец.

Eщё дождёмся результатов бактериологии, всё красиво напишем и передадим в суд.

Тренер это дело увидел, струхнул и тем же ментам дал показания. Всё подробно, что и как, чин чинарём под подпись – типа прошу принять за чистосердечное. Тренера – в КПЗ, бумаги – к делу, вещдоки – на экспертизу.

Через три дня приходят.

Заключение от микробиологов и дяди в штатском.

С заключением всё хорошо – бактериальный штамм полностью идентичен. А вот с дядями не очень… Дело у горпрокуратуры забрали в гэбешное производство. Пошустрили по протоколам, поругали за самодеятельность, короче, я об этом уже рассказывал. Мы – оправдываться: хотели как лучше, для вас же старались, хоть вы и дело не вели, но под вашим же кураторством оно проходило… Сами же нам труп передали!..

В общем, дали нам формочки заполнить о неразглашении. Иногда у этих мальчиков в серых пиджаках всё же случаются проблемы с холодной головой, чистыми руками и горячим сердцем.

Наверное, с полгода прошло. Поехал я на птичий рынок за мотылём, на рыбалку собирался. Смотрю – передо мной знакомая фигура. Тренер! Идёт с двумя девочками. Лицом девчушки на него очень похожи, а по возрасту всего на какие-нибудь пару лет помладше той Лены-фигуристки будут. Наверное, дочки. Весело с папой болтают, довольные, какого-то щенка домой тащат. Семейная идиллия.

Не могли же их папочку так быстро амнистировать? Значит, никакого суда не было. Наверняка всё списали на Ленку-дуру Мёртвые сраму не имут, а медали стране нужны. Вот вам и преступление без наказания.

Курьёзы военной медицины

Сафолен двадцать первый

Есть такое жутко военное лекарство. Но не ищите его ни в фармакопее СССР, ни в секретном приложении к ней.

Нет его там.

Даже в приказах МО, касающихся военноснабженческой фармации, это наименование отсутствует. Только по разрозненным приказам гражданской обороны нет-нет да промелькнёт.

Дело было в самом начале 1960-х, препарат этот секретили весьма серьёзно – на Сафолен-21 возлагали большие надежды в борьбе с мировым империализмом.

Научное название фармакологической группы, куда попадал Сафолен, называется «антодоты ФОВ», что в переводе на нормальный язык означает «противоядие фосфорорганическим отравляющим веществам». Есть такие вещества, их ещё часто химическим оружием нервно-паралитического действия называют. Например, обычный зарин или ви-газы к этой группе относятся.

Действие у них довольно кошмарное, хоть с фармакологической точки зрения очень простое: в нашем организме они блокируют единственный фермент – холинэстэразу. У нас ведь нервные импульсы в мышцы передаются не как электрический ток. Из мозга импульс бежит по нервному волокну до его окончания, где выделяется чуть-чуть химического медиатора, в случае с мускулатурой – ацетилхолина. Именно ацетилхолин и заставляет мышцу сокращаться. Но так как нервное воздействие скоротечно, то после работы этот самый ацетилхолин надо срочно убрать. Вот он и ферментируется специальным ферментом – холинэстеразой. Если фермент заблокировать, то медиатор слишком долго будет действовать на мышечный рецептор и вместо сокращения получится судорога, причём всех мышц, даже мышц глаза. Зрачок становится как игольное ушко, да и видит поражённый не дальше собственных ресниц, что частоколом нависают сверху и снизу, как брёвна. Но спазмы внутриглазных мышц не самое страшное – ведь в бронхах тоже есть гладко-мышечная мускулатура, поэтому и там происходит то же самое. В результате после весьма мучительного «задыха» наступает смерть от удушья.

Спасти от гибели можно, только введя антидоты, блокирующие ацетилхолиновый рецептор. Вот тут парадокс – отравленному организму иногда приходится колоть такие дозы противоядия, которые в нормальных условиях сами по себе гарантированно привели бы к смерти. Наиболее известны ситуации с атропином. Всего несколько миллилитров этого препарата могут запросто умертвить здорового человека. А пораженным ФОВ вводили по двадцать, даже по тридцать миллилитров этого вещества, и ничего. Это ведь десяток смертельных доз! А просто яд и противоядие «уравновешиваются». Не буквально, конечно, но по суммарному эффекту. Однако риск остаётся значительный. Поди просчитай точную дозу в полевых условиях! Военный токсиколог в этой ситуации как канатоходец – всё время точку равновесия ищет. Недодал противоядия – смерть от яда, переборщил – смерть от лекарства. Для отравленного солдата результат один.

В общем, поручили так называемой токсе, кафедре токсикологии, разработать что-нибудь «более мягкое». Чтобы и рецептор блокировало надёжно, и в то же время само по себе не таким токсичным было. Чтоб не бояться неизбежного «передоза» в условиях третьей мировой. Думали они, думали и наконец придумали. Лекарство под названием «Сафолен». «Са» – это Саватеев, «фо» – это Фомин, а «лен»… Нет, не Ленин. Ленинград это. Название сущности вещества никак не объясняет, что абсолютно правильно с военной точки зрения. Фармакологически же его действие как у атропина, но даже значительная передозировка смерти у лабораторных животных не вызывала. Много было испробовано разных вариантов этого Сафолена, и наиболее перспективным оказался № 21. Прямо как у лучшей «Смирновской» водки! Кстати, рекомендую.

Осталось дело за малым – провести клиническую апробацию.

Может, и провели бы как следует, будь Берия у руля. Или останься «добряк» маршал Жуков министром обороны. Он же на Тоцком полигоне на собственных солдат ядерную бомбу бросал. Ну, не совсем на них, а чуть впереди, на предполагаемого противника, но «свои» через место взрыва топали, и лётчики через ядерное облако пролетали. С такой гуманностью можно было и химоружием нервнопаралитического действия поэкспериментировать. Глядишь и узнали бы ценность антидота в условиях, приближенным к боевым.

Но Берию к тому времени уже расстреляли, Жуков пьянствовал в опале, и химическое оружие на собственных солдат распылять было некому. Поэтому испытывался Сафолен-21 исключительно на алкашах, самоубийцах и тех мизерных несчастных случаях, когда инсектициды, типа всякого там дихлофоса, внутрь попадают. Это ведь вещества той самой фосфоротравляющей группы, хоть химическим оружием считаются только среди гусениц, клопов и тараканов. У людей же картина отравления получается лишь несколько сходной с тем, что можно получить при поражении боевыми газами.

Оказалось, что на алкашах Сафолен работал куда хуже чистого атропина. Тогда решили так: раз в Минске уже налажен промышленный выпуск этого препарата, будем считать его профилактическим средством. Поставить в армию и заложить в соответствующие наборы, но применять его только в том случае, если точно неизвестно, проник яд в организм солдата или нет. Рискни такое проделать с атропином – столько жизней «побочным эффектом» положишь, что и думать страшно. А вот Сафолен ничего, безопасный.

Может быть, и совсем бы забраковали Сафолен-21, свернули бы производство, а то, что сделано, заложили бы на военные медсклады до истечения срока годности как «препарат второй линии», то есть для помощи гражданскому населению, и не видать Саватееву с Фоминым положенных почестей, да только вдруг, как нельзя кстати, произошло на самом верху одно событие.

Называлось оно Секретным постановлением Совмина СССР от 17 августа 1967 года о Программе «Ф».

…Вот тут наши министры, конечно, маху дали! Например, режиссёр Гайдай куда умней был – он свой фильм назвал «Операция «Ы». Поди угадай, что там спрятал Гайдай… А вот с совминовской Программой «Ф» всяким там ЦРУ, ЦУР да МИ-5 (американской, китайской и английской разведкам) и гадать не надо. Написано же «Ф» – фосфор! Эх, не изучали наши министры такой предмет, «Режимом обеспечения секретности» называется…

Согласно этой самой Программе «Ф» Советский Союз начал вооружаться химическим оружием на полном серьёзе. Пять новых заводов. Ритмы пятилетки, передовики производства, переходящее Красное знамя! До сих пор красиво звучит.

Ясно, что при таких грандиозных масштабах производства никаким антидотом пренебрегать нельзя. Вот и попал наш Сафолен-21 из номенклатуры «списанные» в номенклатуру «табельные». Лёг во всякие наборы с мудрёными названиями типа РП-3 или ПХКГО-7Р («Раненые и поражённые»; «Противохимический комплект гражданской обороны № 7 расширенный») и т. п. Упаковывался Сафолен тысячами ампул в большие зелёные ящики, которые, согласно штатному предписанию мирного времени, распределялись по окружным и дивизионным складам. Мобилизационным складам, конечно, не аптечным.

На обычные склады он поступал только на действующие заводы по производству химоружия и в места стратегического хранения. Там ящички вскрывались военпредом и местным токсикологом, тоже военным. Офицеры разносили эти ампулки во всякие аптечки первой помощи, которые на подобных заводах понатыканы в изобилии на каждом углу. А о том, что препарат клинически недоисследован, никто уже и не думал.

И вот на секретнейшем заводе в Новочебоксарске в 1972 году произошло знаменательное событие – ровно ко дню 55-летия Велосрев (Великой Октябрьской социалистической революции, как тогда офицеры в своих конспектах на политзанятиях писали), открылась линия по производству ви-газов. Радости-то! Плохо одно – сверху жутко торопили к круглой дате. Нет, оборудование смонтировали как надо, а вот со всякими там дополнительными причиндалами, например с теми же приборами контроля, не успели. Ничего – главное отрапортовать, а там за недельку-другую всё наладим!

Оттопала праздничная демонстрация, отгремело застолье, отболело похмелье – кончились Октябрьские праздники, и народ пришёл на работу. В заводоуправлении, или, как его в шутку называли, «Белом доме», за канцелярскими столами неторопливо рассаживаются очкастые дяди и полнеющие тётеньки. Всяким бухгалтериям да прочей канцелярии никакого дела до опасной химии нет. Поэтому и решили монтировать приборы химконтроля в этом здании в самую последнюю очередь.

И система принудительной вентиляции здесь пока не готова. Хоть и административный корпус, а находится внутри «периметра», а поэтому никаких тебе привычных батарей и открытых форточек. Заводские корпуса делались более-менее герметичными на случай возможного выброса. Воздух в них гонялся по системе воздуховодов, а в случае опасности то и через специальные поглощающие фильтры. Так вот, хоть система обогрева уже работала, но система аварийной фильтрации ещё установлена не была.

И тут по заводу объявляется тревога! Сразу даже источник выброса не смогли установить. Ясно одно – на одном участке территории контролёры-дозиметристы обнаружили ви-газ.

Вообще-то, ви-газ – это не совсем газ, он может быть и жидким, и даже твёрдым, но ветерком всё равно разносится. И куда же ветерок с этой зоны дует? Да прямо в воздухозаборник административного корпуса.

Позвонили туда, дали тревогу, а фильтр-то не работает! Взяли пробу из внутреннего воздухопровода – худшие опасения подтвердились, есть следы газа. Боевое отравляющее вещество в здание проникло. Сколько? А кто его знает! Может, ерунда, доступная только лабораторному анализу, которая даже ни единого симптома не даст, а может, всему «Белому дому» каюк придёт через несколько часов. Ви-газ он ведь не какой-нибудь там зоман-табун, он медленно действует. Зато сильно.

Какое же решение принимает дежурный токсиколог? Правильно – самое правильное. То есть действует согласно инструкции. Если точная поглощённая доза яда или сам факт его попадания в организм не известны, но вероятны, надо срочно провести профилактическое введение антидота. Что там у нас на снабжении? Сафолен-21. Отлично, его и вколем. Вкололи. А всех толстеньких тётенек и очкастых дяденек после положенной профилактики свели в актовый зал, где достоверно установили, что никакой отравы нет. Там же и принудительную вентиляцию через переносные фильтры подключили.

Перед трибункой сам дежурный токсиколог сел, чтобы видеть ему каждого, вдруг кому плохо станет. А с трибунки, дабы времени понапрасну не терять, попросили выступить местного парторга, комсорга, профорга, пожарника и массовика-затейника. Вроде всё хорошо, чинно так сидят себе дяденьки-тётеньки, потирают уколотую попу и повышают свою политсознательность.

Вдруг какая-то женщина где-то на задних рядах как заорёт нечеловеческим голосом: «РЕЖУТ ЕЁ РЕБЁНКА!»

Народ с мест повыскакивал – что за крик, что за бред? Доселе тётя абсолютно нормальной считалась. Народ к ней бросился, успокаивает, токсиколог дрожащей рукой в шприц транквилизатора набирает. Только не успел токсиколог ей успокаивающего ввести. Женщина та, как львица, в проход бросилась, всех вокруг себя разметала, а парочке сотрудниц в волосы вцепилась.

Что тут началось! Визг, вой, кровавые сопли, по всему актовому залу летают вырванные пучки волос. Присмотрелся токсиколог, да там уже не одна такая женщина! Уже целая куча сотрудниц в орущий благим матом клубок сцепились!

И большинство из них дрались, якобы спасая своих детей. Такой вот массовый психоз с одной фабулой.

И ладно бы одни тётеньки в этом шабаше участвовали, так ведь и дяденьки подключились!

Этим за детей меньше драться хотелось. Кто орёт «Я убью тебя, чёрный человек!», кто бросился защищать якобы поруганную честь жены, кто просто за Родину-мать, а кто конкретно бить немцев полез. Ну а самые несознательные и меркантильные сражались за сожжённые соседями квартиры и ворованные ковры.

А самое интересное учудил токсиколог. Наверное, сумел он всё-таки ввести успокоительное. Себе. Один он ни с кем не дрался – на сцене перед всем честным народом разделся догола и залез под самый потолок. Там такая железяка со всякими софитами-прожекторами висела, вот он и сидел там тихо-тихо. Его последним сняли. Руки аж синие от напряжения – шутка ли, пару часов, как сорока на тыну, на такой высоте продержаться.

Ликвидировали этот бардак силами трёх подразделений – солдатами местного полка химзащиты, местной же пожарки и отделением ведомственной охраны. С орущими благим матом бухгалтерами и табельщицами поступали просто – привязывали их к носилкам, а наиболее буйных – так даже между двумя носилками. Психоз этот длился довольно долго, несколько часов, поэтому поработать пришлось много. Спасибо, что запасы транквилизаторов при заводе были порядочные, а всё благодаря той же мудрой инструкции! Ведь при лечении отравлений стареньким атропином расстройства психики не редкость. В фармакологии даже термин такой есть – атропиновый психоз. Именно за этим и создавали Сафолен, чтобы избежать побочных эффектов. А оказалось вон оно как…

От атропина мрут, загнав сердце в бешеном ритме, а от Сафолена всего лишь бесятся! Ведь холинорецепторы в мозгах тоже имеются! Заблокируй их, и такое в мозгах начнется!.. Впрочем, создатели нового антидота тогда меньше всего о них думали, да и точных методик определения их работы ещё не существовало. У отравленных ФОВ Сафолен подобных эффектов не давал. Определённые краткосрочные расстройства психики наблюдались, но такое считалось вполне приемлемым. Однако как профилактическое средство он оказался куда хуже самого боевого агента. Ведь психоз в боевых условиях может быть намного опасней просто отравления. Для поражения полка нервно-паралитическими газами надо отравить процентов сорок–шестьдесят солдат. И то, если командир волевой, то, наплевав на потери, может сформировать боевое подразделение из оставшихся. А при поражении не смертельными психотомиметиками (боевые отравляющие вещества, вызывающие острый психоз) достаточно, чтобы яда наглотались всего три-пять процентов! У них же боевое оружие в руках, а ну как бросится такой на родного взводного с криком: «Умри, чёрный человек!» О боеготовности в такой ситуации говорить смешно – подразделение погрязло в междоусобной борьбе.

Так что после того случая Сафолен-21 списали подчистую. Закрыли производство, вывезли со складов. Сколько это стоило в масштабах СССР, никто не считал. Но самый большой вопрос в этой истории: а каким же образом непроверенное средство попало в лечебные прописи военно-медицинской доктрины?

Впрочем, в гражданском Минздраве фокусы даже похлеще встречались. Вы никогда не обращали внимания, сколько глухонемых среди родившихся с конца 40-х до середины 60-х? Они мелькали во всех городах и стали вполне заурядным явлением. За эти пятнадцать лет в Союзе были построены сотни специальных интернатов, а училось в них больше, чем за всю предыдущую историю. Когда такие детки подросли, они создали свои общества, свои предприятия, свою закрытую культуру, где даже криминальные авторитеты были глухонемыми. Народ в народе!

И знаете, что интересно? Что подавляющее большинство было рождено нормальными родителями, и у подавляющего большинства также родились здоровые дети.

Это не генетический дефект, это намного страшнее. Это врачебная ошибка. Одна такая большая ошибочка, возведённая в закон в масштабах страны.

Тогда ведь молились на антибиотики. Считали, что эра инфекционных болезней позади. И вот одного известного академика, до сих пор почитаемого во многих медицинских вузах, посетила такая «гениальная» идея. А что это у нас столько ангин да хронических тонзиллитов? Непорядок – от них же тяжелейшие осложнения на почки и сердце! Пороки клапанов на всю жизнь! Ликвидировать безобразие. И вот каждому участковому педиатру под роспись был спущен минздравовский приказ о профилактике стрептококковых инфекций у детей первого года жизни. При любом чихе-кашле предполагалось проводить комбинированный курс лечения антибиотиками. Колоть смесь стрептомицина с пенициллином.

Приказ выполняли, хотя уже тогда грамотные врачи втайне считали его глупостью несусветной. Во-первых, если носить ребёночка на такие уколы два раза в день, то на микробов они совсем не действуют. Наоборот даже, микробы в результате такой «профилактики» приобретали устойчивость к этим антибиотикам, так как лекарство успевало полностью вывестись из организма между инъекциями. Слабый микроб дох, оставшийся сильный размножался – всё по Дарвину. Частота стрептококковых осложнений только возросла. А во-вторых, при такой схеме у стрептомицина проявлялась страшная оттотоксичность – он убивал слуховой нерв. Если ребёночек маленький, то маминых ласковых слов ему больше не услышать, а значит, и не заговорить.

Так что всесоюзное снабжение каким-то там Сафо-леном-21, от которого небольшая группа людей подурила полдня, по масштабу последствий совсем мелочь…

Лётчик в пол-литровой банке

В начале 80-х в войска стали поступать новые МиГи-29. Тогда машина считалась секретной. Многие её узлы активно совершенствовались. Одно такое, казалось бы, незначительное экспериментальное новшество было установлено на одном из самолётов, дислоцированных под Лугой. Штурвала на этой машине нет, вместо него между ногами летчика торчит РУС – ручка управления самолётом, больше всего напоминающая джойстик для компьютерных игр. Суть новшества была довольно простой – под указательный палец правой руки на РУСе было установлено специальное титановое кольцо, помогающее лётчику держать руку. Прижилась ли эта маленькая новация или нет, я не знаю. Но знаю одну печальную историю, связанную с этим колечком.

Как-то на кафедру судебной медицины Военно-медицинской академии срочной фельдъегерской почтой (а попросту военным гонцом на «уазике») доставили пол-литровую банку, обложенную брикетами сухого льда. В этой банке было собрано всё, что осталось от лётчика, вернее, всё то, что военный судмедэксперт смог собрать на месте авиакатастрофы. Сама по себе катастрофа новейшего секретного истребителя – это уже ЧП всеармейского масштаба, а эта ещё сопровождалась весьма неприятными обстоятельствами. Были громадные подозрения, что дело было не в технической неисправности самолёта…

Погибший пилот-подполковник был очень опытным лётчиком, из тех, кого называют асами. Отлично летал в Афганистане, был заслуженно награждён многими боевыми орденами и медалями. По данным судебно-психиатрического анализа, который можно было сделать лишь косвенно: на основании личного дела, записей в лётной книжке и бесед с сослуживцами, был он личностью хладнокровной, способной к принятию правильных и молниеносных решений. В авантюрах никогда не замечен, хоть и крутил такие фигуры высшего пилотажа, что многим другим асам было завидно. Часов у него столько было налётано, что на теперешний авиационный полк хватило бы…

Но всё же одно неприятное «но» оставалось. Была у этого подполковника вполне благополучная семья – жена-красавица и двое деток. Тогда Советское государство о военных заботилось: лётная зарплата плюс зарплата жены позволяли жить без проблем. Обитали они в ДОСе (доме офицерского состава) в хорошей благоустроенной трёхкомнатной квартире. Луга недалеко – городок тихий, да и до Ленинграда рукой подать. Не служба, а мёд, мечта многих офицеров. По описаниям сослуживцев семья была счастливая, ни ссор, ни скандалов у них никто не помнил.

Так вот, на фоне общего благополучия несколько месяцев назад его старший сын отдыхал в пионерском лагере на Волге, где смылся с тихого часа купаться и утонул. Сильно переживал подполковник эту трагедию, даже был отлучён от полётов на какое-то время. Однако мужественная душа военного переборола драму, и вскоре подполковник снова окунулся в лётную работу. Тащил службу за пятерых, пытаясь заглушить боль души и тоску по сыну. Командование причину его рвения понимало и от этого ещё больше ценило. Да и само время, лучший доктор, своё дело делало – притупилась боль утраты, ушла из повседневной жизни военного.

Приходит подполковник накануне катастрофы к себе в квартиру и видит – некоторых вещей его любимой жены нет. Нет и её самой, и маленькой дочки. Через несколько минут телефонный звонок. Подполковник берёт трубку. Жена звонит. Просит не перебивать. Извиняется за содеянное и сообщает подполковнику пару новостей. Новость первая: второй ребёнок – не его. За взятку врач-гинеколог написала преждевременные роды. Нормально ребёнок родился, даже несколько переходила. А написали так, чтоб сроки с «афганским» отпуском подполковника совпали. Дочка, оказывается, от однокурсника, с которым у них страстная любовь ещё со студенческой скамьи. Старый друг её так любит, что сам до сих пор не женат. Однокурсник этот в большие люди выбился, во Внешторге работает, не чета какому-то там подполковнику ВВС. Новость вторая: тайным встречам конец, я жена, теперь уже можно считать, бывшая. Сделано предложение, которому – «да», ну, а тебе соответственно «нет». Всё, что было, – трагическая ошибка поспешного выбора. Дальше просит не беспокоиться и начать устраивать свою новую холостую жизнь. Типа мужик ты видный, в своей Луге девку быстро найдёшь. И за алименты не волнуйся – никаких алиментов не будет. И никакой твоей жилплощади не надо. Новый муж имеет шикарную квартиру в Москве и безоговорочно принимает отцовство. Родители у него тоже очень большие люди, с разводом помогут, всё будет быстро и чики-чики, на твоей карьере никак не отразится. Не змея же твоя бывшая…

Подполковник весь этот монолог выслушал молча, ведь обещал же не перебивать. Действительно, железный мужик. Лишь в самом конце сказал пару слов: «Всё? Ну раз всё, тогда прощай!» – и повесил трубку.

Ни в какой винно-водочный он не побежал, никаким друзьям звонить не стал: зачем людей после тяжелого дня беспокоить? У всех своих проблем по горло, а завтра очередной полётный день – всем надлежит хорошо выспаться, чтобы быть в надлежащей форме. Залез подполковник в свой холодильник, поел «осиротевших» жениных котлет и лёг спать. Никто бы и не узнал об этом разговоре, кабы после ЧП военные следователи жену не разыскали.

Ни свет ни заря подполковник в части. Предстоит сложный полёт в двойке с одним майором. Что касается лётного дела, то майор тот тоже ас, на подполковника как на отца смотрел, хоть по возрасту был близок, да и вне службы все их друзьями считали. Летали они в элитной эскадрилье, где были собраны лучшие лётчики и техники полка. Вместе проходят предполётный медосмотр. Перед осмотром друзья непринужденно болтают, обсуждают детали предстоящего задания, шутят на отвлечённые темы. Друг-майор ничего особенного в настроении подполковника не замечает. Авиационный военврач тоже ничего не находит. Руки не дрожат, нервные рефлексы в порядке, глаза не красные, кровяное давление и сердцебиение в норме. Явно выспался мужик, к полёту готов, физическое состояние отличное. Заключение простое: «До полёта допускаю».

Развод. Уточнение учебно-боевой задачи. Ни командир, ни другие офицеры ничего странного в поведении подполковника не замечают. Как всегда собран, все высказывания строго по делу.

Подходят к самолётам. Разговор с офицером-техником всегда душевный. Верят летуны своим ангелам-хранителям, да и техники за годы работы свих летунов насквозь видят. Ничего странного техник в подполковнике в то утро не заметил. Доложил как положено: «Товарищ подполковник! Ваш МиГ-29 к вылету готов. Неполадок нет». А неполадок, похоже, действительно не было. Уже после ЧП госкомиссия по данным телеметрии и остаткам «чёрного ящика» это определила. Вообще-то, этот ящик совсем не чёрный и совсем не ящик. Бортовой самописец больше всего напоминает большой приплюснутый ярко-оранжевый мяч, в бронированном нутре которого медленно ползёт суперпрочная магнитная проволочка, фиксирующая кучу параметров. В той катастрофе этот неразбиваемый блок весьма сильно разбился, но кое-какие участки проволоки уцелели. Как раз те, что последние моменты жизни машины фиксировали. За исключением самих полётных условий, работа всех систем была в норме.

Вот и взлётная полоса. Голос диспетчера в наушниках даёт паре взлёт. Два «мигаря» на полосе стартуют как бегуны на эстафете – один чуть сзади и сбоку от другого. Короткая пробежка, и две хищных птицы синхронно поднимаются в воздух. Короткий и крутой набор высоты. Выход в заданный район. Форсаж.

Яркие оранжево-голубые языки пламени, на земле слышен грохот взломанного звукового барьера. Начинается работа на перехват и страшные перегрузки. Пара работает технично и слаженно, тянет на явную пятёрку. «Земля» довольна. Командир полка то тычет пальцем в экран радара, то задирает большой палец вверх. И вдруг на заданной «потолочной точке» самолёт подполковника начинает карабкаться дальше вверх. Командир полка с досадой всплескивает руками. Эх, пятёрка сорвалась! С земли сразу идёт команда: «Нарушение полётных условий, вернитесь на заданную высоту». В ответ привычное: «Вас понял. Есть вернуться на заданную высоту. Выполняю». Но вместо нормального снижения самолёт подполковника выполняет вертикальное пике строго вниз. Пике вниз на полной форсажной тяге. Восемнадцать километров высоты съедаюстся за секунды. Самолёт на максимальной скорости врезается в землю, как метеорит. Местность безлюдная, сопутствующих разрушений нет, лишь огромный кратер в болоте.

Наверное, каждый читатель уже выдвинул свою версию происшедшего. Версию простую и, я уверен, правильную. Уж больно очевидны факты последнего вечера жизни этого подполковника. Но предположить – ещё не значит доказать. А доказать было необходимо.

Разложили светила военной судмедэкспертизы обугленные косточки из баночки на белую простынку и стали думу думать.

Ну как тут доказать, что в момент падения самолёта пилот был в сознании? Сама постановка задачи выглядит глупой шуткой.

Отправили кусочки тканей, что не совсем сгорели, на анализы. Результат полностью отрицательный – ни наркотиков, ни ядов. И тут одного молодого капитана-адъюнкта (военного аспиранта) мысль посетила: ведь среди найденных костных фрагментов есть два куска проксимальной фаланги указательного пальца правой руки! Как раз той косточки, что в кольце на РУСе должна быть.

Сложил сей начинающий судмедэксперт две половинки, два костных фрагмента, и точно – очень уж характерный перелом получается – колечко в момент удара косточки как ножом рассекло.

Сразу на завод-изготовитель ушёл срочный запрос. Необходимо было замерить некоторые размеры кабины, прислать технический рисунок ручки и к нему это титановое кольцо.

Ответ пришёл в секретном пакете с нарочным через пару дней. Взял этот адъюнктик техрисунок и пошёл в протезную мастерскую академии. Столяр отрезал по заданному размеру деревянный брусок и сколотил грубое подобие РУСа – штурвала МиГа-29. Грубое, но по размерам точное. Затем на точиле, а дальше обычным рашпилем подогнал рукоятку под форму рисунка и на два шурупа прикрутил титановое кольцо, а внизу прикрепил поперечную планку на обычном дверном навесе. До миллиметра вымерил размеры. Копия получилась смешная, но для следственного эксперимента вполне пригодная. Далее эту «швабру» прибили к обычному листу фанеры.

На следующий день наш адъюнкт пришёл на построение 3-го курса 3-го факультета подготовки лётных врачей. Из кармана его кителя выгладывал токарный штангенциркуль. Коротко переговорил с начальником курса. Тот даёт команду: «Всем курсантам, вес которых восемьдесят пять–восемьдесят шесть килограммов, – шаг вперёд!» Бух по полу, курсанты вышли. Следующая команда: «Из вышедших всем курсантам, у которых рост метр семьдесят девять, – шаг вперед!» И эти вышли. Уже совсем небольшая группа. Третья команда: «Последние вышедшие поступают в распоряжение капитана, остальным – разойтись!» Завел кэп эту группу в класс для самоподготовки и давай им руки мерить.

Отобрал адъюнкт двух «подопытных кроликов» и повёл их на кафедру авиационной и космической медицины. А на той кафедре кресло, аналог кресла МиГа-29, имелось, установленное на специальном тренажёре. На тот тренажёр и поместили фанерный лист со «шваброй», изображающей штурвал-джойстик. Посадил адъюнкт первого курсанта в этот «самолёт», пристегнул его к креслу ремнями, а колечко на ручке предварительно краской обмазал. «Держи, курсант, штурвал!» Курсант держит. Тренажёр наклоняет кресло на угол того пике, когда произошла катастрофа. «А теперь расслабь руки!» Руки падают с импровизированного штурвала, палец выскальзывает из кольца. «Снова держи! А теперь мы тебя чуть тряхнём!» Палец касается металлического ободка кольца, и нанесённая краска рисует на пальце линию под характерным углом, точь-в-точь по разлому кости. Курсант слазит с тренажёра, линия на пальце фотографируется. «А теперь, коллега, выходите из пике – ручку вниз и на себя». Меняют угол наклона «швабры» и снова трясут. Линия на пальце уже не совпадает с линией перелома. Потом трясут без изменения угла – вдруг ручку заклинило и элероны не слушаются. Линии на пальце получаются разные, опять на перелом непохожие.

Закончив с первым курсантом, занялись тем же со вторым. Бесчисленное количество фотографий – следственный эксперимент номер такой-то и рука на сантиметровой сетке. Наконец со стендовым моделированием покончено. Плёнки быстро сдаются в фотолабораторию, к утру получены фотографии.

Картина предельно ясна: удержать палец на ручке-штурвале можно только в полном сознании и при полном сохранении мышечного тонуса. А учитывая реальные перегрузки под форсажем, для этого ещё необходимо обладать недюжинной физической силой и быть тренированным – слабак так руку не удержит. Характер перелома дистальной фаланги указательного пальца правой руки стопроцентно подтверждает, что никаких попыток вывода из пике в момент удара о землю лётчиком не проводилось. Любой мало-мальски здравомыслящий человек сделает такой вывод.

В последний миг своей жизни наш подполковник был в полном сознании и прилагал значительные физические усилия, чтобы вести исправную машину вертикально вниз.

Радарная травма

Если вы думаете, что это такая травма, когда крутящийся радар по башке задел, то ошибаетесь. Радарная травма – это травма радарным излучением. Если излучение слабенькое, то травмы нет, а есть хроническая радарная болезнь. Тоже не подарок, но жить можно. А вот после хорошей радарной травмы жить нельзя.

Радарное излучение считается «мягким» – это не проникающая радиация в общепринятом смысле, а малоэнергетическое СВЧ – электромагнитное поле сверхвысокой частоты. Как в обычной микроволновой печи. Что там его бояться? Вот и не боялись…

Наиболее мощное поле СВЧ дают радары противоракетной обороны. Их излучающая антенна так устроена, что генерирует излучение, подобное невидимому лучу гигантского прожектора. Оно и понятно – мощности на бесполезное «освещение» пустого пространства меньше теряется. Вначале дежурный радар, тот, что весь сектор наблюдения контролирует, засекает нечто чужое, а затем уже это нечто чужое «подсвечивается» узконаправленным пучком СВЧ. По отражению этого пучка и идёт ракета-перехватчик.

В Советском Союзе такое дело было отработано до уровня балета Большого театра – каждый знал свою партию до мельчайших движений. В 1972 году Никсон с Брежневым договор о противоракетной обороне подписали – тот, что Буш через тридцать лет отменил. Так вот, советская противоракетная оборона Москвы существовала с 1973 года, правда, с ядерными ракетами-перехватчиками, а Америка до 2000-го ничего толком создать так и не смогла. Для офицера ПВО Ленинградского и Московского округов служба мёдом не казалась, хоть до обеих столиц, Северной и официальной, было рукой подать. Радары всегда стояли на боевом дежурстве, и офицер чувствовал себя как на войне, никакой расслабухи. Это уже при Горбачёве бардак пошёл. В начале того бардака и случилась эта история.

Между Калинином и Ленинградом стояла секретная часть ПВО (противовоздушной обороны). Как и везде на рубежах обороны Москвы, в той части начались снятия, служебные несоответствия и выговоры. А всё потому, что месяц назад на Красную площадь приземлился на своём маленьком самолётике немецкий пилот-любитель по фамилии Руст. Такое издевательство над горбачевским «новым мышлением» привело войска ПВО в страшную опалу. Новый министр обороны Язов (тогда расшифровывали его фамилию как «я заставлю обуться всех»), любивший начищенные сапоги и парады, отменил вывод радаров на ТО (техобслуживание) без видимых поломок. Вот и пришлось офицерам-технарям пускаться во все тяжкие, чтоб радар без снятия с дежурства в исправности поддерживать. Ну, с установками постоянного излучения такого не получалось, а вот с «пучками» запросто. Достаточно было позвонить сослуживцам-смежникам: «Ну как там у вас, чисто? Ну, хорошо, тогда мы полезли». Полезли в зону излучения временно не излучающего радара. Однако если вдруг… Короче, если радар не отключён, а лишь «спит», то пробудить его может любой подозрительный сигнал, поступивший с других станций слежения. Для техника в излучателе ситуация напоминала русскую рулетку – это когда один патрон в барабане револьвера и ствол к виску. Крутнём, бух! – ура, пусто. Живите на здоровье до следующего раза.

Прапорщик Иванюк, капитан Лыков, рядовые Альмухамедов и Синягин проводили «текущее малое ТО без снятия установки с боевого дежурства». Капитан копался с электрикой, рядовые просто что-то мыли-чистили, а прапорщик контролировал, чтоб всё мылось-чистилось хорошо, ну и помогал капитану. Операторская находилась далеко от излучателя, да ещё под землёй, поэтому для экономии времени и снижения риска технари добирались до «пучка» на машине. Соответственно пятым участником мероприятия был сержант Ляховецкий. В целях безопасности сержант подвозил группу прямо под излучающую антенну, а затем отъезжал метров на триста в безопасном направлении. Его задачей было неотрывно смотреть на дверь радарной и держать двигатель своего 66-го «газона» со спецкунгом постоянно включённым.

Это был не совсем простой «газон». Его кабина и кунг (будка на месте кузова) были отделаны экранирующими материалами, а на стёклах имелись щиты с мелкими дырочками. Электрическая часть двигателя тоже имела специальную защиту от перегорания под мощным полем. Перед носом у водителя на шнурке вместо обычных безделушек болталось нечто, напоминающее большую авторучку с лампочкой – индикатор СВЧ. Как только лампочка на индикаторе загоралась, водитель обязан был опустить щиты и мгновенно мчаться к дверям радарной, при этом непрерывно сигналя. Персонал прыгал в кунг, и машина неслась подальше от радара в направлении, противоположном позиции излучателя. Обычно малое ТО не занимало больше пятнадцати минут и всегда заканчивалось мирно – техперсонал спокойно выходил из дверей установки, приветливо махая водиле рукой. Никаких щитов опускать не требовалось, а требовалось спокойно подъехать и забрать людей. Если же персонал махал красным флажком, то требовалось сделать то же самое, но быстро, а вот уезжать надо было заэкранированным – значит, на радар «звякнули» и он сейчас заработает.

За месяц этого дурацкого нововведения, которое случилось после посадки Руста, подобных ЧП не было ни разу. Вся ПВО ждала отмены осадного положения, надеясь, что гнев министра вот-вот закончится и служба войдёт в нормальное русло. А пока технари лазили в «спящий» радар, проклиная немца-авантюриста, глупый приказ и начало перестройки, которая явно понеслась куда-то не туда.

Между радарщиками была негласная договорённость: как только наблюдающий радар начинает выдавать что-либо подозрительное, первым делом надо не боевую тревогу объявлять, а на «пучок» звонить, если там люди в зоне. Ведь после тревоги радар уже неконтролируемый – он начинает слежение в автоматическом режиме. А так двадцать-тридцать секунд есть, чтоб из зоны выйти. Успеют и радар навести, и людей сберечь. Конечно, подобная мера боеспособности не содействовала, но давала какой-то выход из сложившейся дурацкой ситуации.

В тот день «на секторе» сидел майор, от которого подляны ожидать никак не могли. Офицер был грамотный и порядочный, жизнь сослуживцев и подчинённых ставил куда выше мнения проверяющих.

А гады проверяющие свалились на голову абсолютно внезапно. И если бы это была простая пара полковник-майор из дивизии, то можно было бы им всё объяснить или даже послать, на худой конец, пусть и с риском для карьеры. Но полковников была куча, да с генералами, и называлась эта шайка комплексной проверкой из Министерства обороны. Это когда паркетные полководцы устраивают запуск холостой ракеты где-нибудь из-подо льда Северного Ледовитого океана и смотрят, как эту ракету сбивать будут. В реале. Хотя по своему желанию они этот «реал» могут несколько усложнить – приблизить к боевым условиям. Вот и усложнили – объявили майору, что он давно убит, потому как в его радар секторального наблюдения десять минут назад попала крылатая ракета противника. Дёргай рубильник, вырубай установку, связь уже отключена. Посмотрим на боевое взаимодействие «подсветки» с радарами других частей, нас не одна дивизия, а боевая готовность всей ПВО интересует.

Майор хвать телефон – а там и гудка нет. Рад бы ребятам позвонить, а как? Собственный излучатель не работает, хотя контрольный экран «на приём» включённым остаётся, да ничего на том экране уже не видно. И вдруг на экране пятнышко цели появляется. Это значит, что его «поражённый» сектор перекрыли соседи, вычислили цель, навели и врубили «подсветку». А ещё это значит, что «подсветка» уже ведёт ракету-перехватчика. Если цель поймана, то станция работает сама по себе с единственным желанием примитивного робота – уничтожить. А там пускай хоть потоп, хоть люди в зоне – железные мозги этим уже не интересуются.

Капитана Лыкова убило в момент – просто шарахнуло током в двадцать семь киловольт. Никакой радарной травмы, смерть как на электрическом стуле. Дежурный оператор сказал: «Одни тапочки остались». Ну это он несколько загнул. Тапочки действительно остались, но на ногах скрюченного, обугленного тела. Прапор и солдаты за контакты не держались, поэтому им напряжение ничего плохого не сделало. Почувствовали они внезапный жар да страшную головную боль и выскочили из дверей радарной. Надо сказать, что никто из них непосредственно под прямым пучком не был, иначе результат был бы совсем иной. Они всего-навсего были рядом, и СВЧ задело их очень легко.