Помоги проекту - поделись книгой:
Почему бы не предположить, что русские или их предки уже в те отдаленные времена отличались от западных народов безнравственностью, низкими чувствами и помыслами, что подтверждается многочисленными, хоть и менее древними, приведенными выше свидетельствами. И именно поэтому они принесли на свою землю культурно более подходящий их коллективному сознанию восточный тип христианства – прощающий грехи, с позолотой и пышными церемониями, сформированный более близкой им культурой византийцев (почитайте Гиббона), а не западный его вариант, отличающийся скромностью обрядов и обсуждением веры, созданный чуждой им Европой. Для меня очевидно, как правило, именно культура и национальная психология принимают подходящий им политический и религиозный опыт других народов или же видоизменяют под свои нужды их достижения, когда те невозможно привнести на национальную почву в первоначальном и неизменном виде. Мне кажется, такой взгляд на вещи вполне соответствует мнению Кончаловского, согласно которому сегодня невозможно перенести в Россию западную демократию, из–за различий в менталитете. По-сути, в явном противоречии с которым он думает, что можно было в те далекие времена принести на русскую землю чуждый народу тип религии, который затем коренным образом изменил национальную культуру.
Известный перуанский экономист г-н де Сото многие годы ищет причины несовершенства политических систем и экономической отсталости по всему миру. Он считает, большинство проблем беднейших стран в отсутствии развитого института собственности. В частности, почти во всей в Латинской Америке не существует общественного консенсуса в отношении прав собственности на землю, которая воспринимается населением в качестве ключевого ресурса. Это препятствует возникновению прав и на прочие виды собственности – недвивижимость, интеллектуальные права и пр. При таком положении вещей, естественно, население бездеятельно и агрессивно, коррупция повсеместна, а власть авторитарна и ничем не ограничена.
Он утверждает, что выход из сложившейся ситуации не может быть выдуман современными западными философами и экономистами, и уж, конечно, невозможно просто скопировать западные институты и законодательство и заставить их работать в этом регионе. Необходимо, во-первых, слушать местное население, обладающее большим массивом известных только ему социальных знаний, и, во-вторых, население и элиты этих стран должны сами попытаться понять Локка, Монтескье, Джефферсона, которые мыслили демонополизировать политическую и экономическую сферы. Однако этому препятствует то, что та часть населения латиноамериканских стран, которая переживает за судьбу нации, помогает бедным, воспитана в неприязни к западу и не признает ценности его теорий; те же, кто знает и понимает их значение, презирают дикость и душевные свойства этих народов и не желают им помочь.
Я думаю, и де Сото и Кончаловский обречены на неудачу, а их усилия окажутся тщетными и безрезультатными. Невозможно создать полноценно работающий институт частной собственности, привить чувство социальной ответственности и стремление к равноправию, совершенно необходимые для счастья и процветания, у народов столь богато одаренными пороками и настолько искусно овладевшими самыми низшими чувствами. Там, где собственность рассматривается в качестве средства возвыситься, свести старые счеты, всячески оскорблять и унижать окружающих, последние никогда не будут воспринимать право собственности, как этически легитимный общественный институт. Там, где желание унизить других столь сильно, никогда не будет высоко радиуса доверия и внутренней потребности поставить себя на место другого, переживать вмести с ним его неудачи и радоваться его же успехам, грозящие тебе позором и нищетой. Там будут: зависть и злорадство, рабское бесправие и авторитарная власть, позволяющая обогатить себя и своих друзей за счет казны и собственности политических оппонентов, либо же активов иных состоятельных лиц. И никакие ухищрения или социальные изобретения не помогут избежать этого.
В этой книге я попытаюсь представить будущее российской политической системы, манеры, характер и облик ее последующих руководителей. После чего проанализирую практическую возможность реализации альтернативных типов правления и политического устройства. В завершении же предприниму попытку оценить влияние богатства страны, ее климата, протяженности и плотности населения, наличия внешних и внутренних врагов, влияние национальной культуры, населяющих ее народов, на политическое устройство и образ управления.
О политическом будущем, несомненно, высказаться гораздо затруднительнее, чем об экономическом развитии, ввиду трудной предсказуемости многих событий. Сложно сказать, кто будут последующими правителями этого народа. Думается, будущие русские вожди вряд ли будут образованны, демократичны или гуманны, как об этом мечтал Уинстон Черчилль. Эти качества всегда были противны русской культуре и приводили к обнищанию, росту преступности и политическому хаосу, а их носители воспринимались либо чужаками, либо недоумками и не могли править страной из-за всеобщего к ним презрения. В вожде у них ценятся: брутальность и сила; способность оскорбить и высмеять противника самым низким, уличным, образом; привычка спонтанно (царственно, в представлении варваров) и, соответственно, необдуманно принимать важнейшие политические и экономические решения; презирать Запад и его культуру и многое другое, о чем можно легко догадаться из ранее изложенного.
Мне видится в последующие два или три десятилетия не стоит ждать расширения свобод и большей открытости власти, хотя к этому и будут подталкивать некоторые обстоятельства. У русских все еще сильна в памяти нищета и разгул преступности девяностых, отождествляемых с западным типом правления и рыночной свободой, о которых Путин постоянно вспоминает и рассказывает всем, всячески их преувеличивая: так уж вышло, что годы реформ, которые невозможно было отложить, по причине разброда в умах и ценностях большинства населения, готового снова стать рабами и вернуться в социализм, если он принесет обеспеченность, пришлись на наихудшую мировую конъюнктуру. К тому же его приемники, кто бы они ни были, вряд ли окажутся столь жесткими и коварными, лживыми и расчетливыми, но выдержанными и дисциплинированными. Отсюда следует, что они могут, чтобы не потерять контроль над чиновниками и обществом, а затем и власть, компенсировать свою слабость и неумение новыми элементами деспотизма.
С другой стороны, по всей видимости, недовольство астрономических размеров коррупцией, замедлением в экономике, отсутствие у власти свежих идей и непрекращающееся политическое давление на оппозицию, будут продолжать возмущать часть потерявшей при Путине свой кусок хлеба элиты и городской средний класс. Но я не думаю, что это заставит нынешний режим пойти на уступки или покинуть кремль, а скорее подтолкнет к еще более агрессивному поведению властей: Путин, если и не пролил кровь множества протестантов, то неоднократно пытался пробить некоторым из них головы и посадил Ходорковского; они это, безусловно, хорошо помнят, а Путин, конечно же, понимает, что при смене режима его свобода вовсе негарантированна, как в силу его преступлений, так и вследствие злорадства и мстительности, присущих русским.
Если ранее население закрывало глаза на ограничение свобод и усиливающийся деспотизм, рассчитывая на очередной повышение пенсий и заработных плат, то ныне таких возможностей уже нет. Путин это чувствует, поэтому сегодня он, чтобы удержаться у власти, переключился на борьбу с коррупцией, которая ранее мало его волновала. Однако бесконечная и безрезультатная борьба довольно быстро наскучит все более ожесточающемуся и недовольному богатством одних и нищетой других населению, ведь воровство – часть русской культуры. Кроме того, имитация демократии, ради мнения Запада, неизбежно сопровождается тотальной политической коррупцией, ведь продажных, занимающихся преследованием политических оппонентов, чиновников, прокуроров и судей, нарушающих закон необходимо отблагодарить – они должны молчать, а при смене власти им угрожает тюрьма. А размах политической коррупции всегда способствует усилению коррупции экономической, как по причине их взаимосвязи, так и вследствие падения нравов, обусловленных первой. В таких условиях понизить уровень коррупции возможно только вселив в население страх перед властью, чем Путин, по всей видимости, и займется в ближайшее время. Помимо прочего, это может послужить оправданием очередной волны политических репрессий и помочь удержать власть.
Единственная причина, по которой сегодняшняя и последующая власть, да и то в небольшой степени, ограничены в своем деспотизме и произволе – это мнение мирового сообщества. Само собой, по мере ухудшения экономической ситуации, стагнации или падения нефтяных цен и возрастающем дефиците государственного бюджета, усилится потребность во внешних заимствованиях. России придется умерить свои имперские амбиции и стать более покладистой и миролюбивой в отношении Запада и его внешней политики, а части российской элиты, одолеваемой жаждой воровства международных кредитов, удастся убедить в необходимости этого население. Однако я думаю, что Западу вряд ли удастся поколебать своеволие и деспотизм российской власти.
В конце первой половины девятнадцатого столетия в Российской империи произошло разделение национальной элиты на два основных лагеря – славянофилов и западников. У них было отличное представление о роли религии, политическом устройстве и образе управления империей, мировом цивизационном процессе и роли русской нации в нем. Так славянофилы заявляли: русские носители уникального типа культуры, возникшего на духовной почве православия; у русских должен быть свой особый, существенно отличающийся от западного, путь развития, развиваясь по которому Россия способна спасти от духовного кризиса впавших в ересь и атеизм европейских народов; не следует отделять религию от власти, а необходимо их тесное взаимодействие. Естественно, они утверждали: западные ценности в любом случае не смогут прижиться на российской почве без существенной их корректировки в соответствии с национальной культурой. Всячески призывали элиту и народ обратиться к своим историческим основам, традициям и идеалам, укрепить национальное сознание.
Вот что писал г-н Киреевский, один из представителей этого общественно-политического движения: “Все что препятствует правильному и полному развитию православия, все то препятствует развитию и благоденствию русского народа, все, что дает ложное и не чисто православное направление народному духу и образованности, все искажает душу России и убивает ее нравственное, гражданское и политическое здоровье. Поэтому, чем более будут проникаться духом православия государственность России и ее правительство, тем здоровее будет развитие народное, тем благополучнее будет народ и тем крепче его правительство и, вместе с тем, оно будет благоустроеннее, ибо благоустройство правительственное возможно только в духе народных убеждений”.
Примерно в то же самое историческое время сформировалось и другое, а точнее, оппозиционное славянофильству общественно-философское течение, именуемое западничеством. Его представители ратовали за западноевропейский путь развития страны. Они исходили из того, что “русский путь” – это дорога, по которой ранее прошла более развитая и успешная европейская культура. Соответственно они выступали за отмену крепостного права и ликвидацию общины, свободу торговли, развитие промышленности и средств сообщения, отделение церкви от государства. Известный русский философ г-н Соловьев писал: “Западничество – направление нашей общественной мысли и литературы, признающее духовную солидарность России и Западной Европы как нераздельных частей одного культурно-исторического целого”. Это своего рода “общечеловеческая философия”, утверждающая культурную общность и господство общечеловеческих ценностей у различных наций и этносов. Они призывали к развитию духовных и культурных сил народа, в том числе перенимая западные достижения в этой области, и в то же самое время вовсе не отвергая национальную самобытность.
Несколько позже из славянофильства выделилось движение, так называемых, “почвенников” – умеренных славянофилов. Они говорили (ни больше, ни меньше) об особой миссии русского народа в спасении человечества; необходимости сближения образованной части населения и простого народа на религиозно-этической основе. Принимая внешние проявления западной культуры: свободу личности и печати, необходимые для развития промышленности и торговли, ограничения власти чиновников и бюрократов, между тем, обличали “гнилой Запад” с его буржуазностью и, по их мнению, бездуховностью, отвергая его материализм и противопоставляя ему христианские идеалы.
К славянофилам никогда не принадлежал кто – либо из людей оставивших заметный след в политике, науках или искусствах. К западникам относят: Чаадаева, литературного критика Белинского, поэта и дипломата Тютчева, философа Соловьева, писателя Тургенева, публициста Чернышевского и др. А к почвенникам – писателя Достоевского, геополитика и культуролога Данилевского, к ним я бы еще отнес еще Столыпина, а в более позднее время Солженицына. На мой взгляд, естественно с учетом исторических изменений и развития мировой цивилизации, вполне возможно заключить следующее: нынешние апологеты воссоздания империи близки прежним славянофилам, сторонники концепции суверенной демократии – почвенникам, а демократы и либералы – западникам.
За всеми философскими и религиозными разглагольствованиями у славянофилов и их нынешних подражателей скрывается топорный национализм и ксенофобия: якобы русский народ выше других народов потому, что в нем больше всего развиты общечеловеческие принципы и дух христианской гуманности (см. например, Лосский. История русской философии). Для таких людей, в сущности, не имеет значение под какой вывеской и на основе какой идеологии создать империю и расширить господство “духа русской гуманности” – православия или коммунизма или же чего-то иного. Этим целям и должна быть подчинена деятельность русских властей: все, что ей отвечает – полезно, все, что мешает – вредно. Если самодержавие и авторитаризм безнравственны, но содействуют целям, тогда их надо терпеть и даже прославлять. С другой стороны, может свобода слова, собраний и печати и прекрасны, но если они препятствуют достижению указанных целей, то от них следует немедленно отказаться. Помимо неприкрытого национализма общим для этих течений является и превосходство коллективных интересов над частными и индивидуальными устремлениями; у славянофилов это выражалось в почитании русской общины (совместного пользования землей), а сегодня в возвеличивании жертвенности во имя интересов нации и государства.
Что касается “почвенников” и приверженцев “суверенной демократии”, то они не склонны к чрезмерному философствованию и религиозному мистицизму, как предыдущая группа, а более практичны, последовательны, изобретательны и хитры, а потому и более опасны. Оголтелый национализм у них часто прикрыт политикой реализации национальных интересов, которая обыкновенно проводится в жизнь под лозунгом этнического родства народов (панславизм Данилевского), под личиною православного единства и общности экономических и геополитических интересов. Церковь в их понимании – важнейший инструмент внутренней и внешней политики; она представляется им как бы особым невидимым министерством в их правительстве для освящения всех его начинаний и легитимизации самого существования. Политическую жизнь в стране, по их мнению, нужно обязательно тщательнейшим образом контролировать затем, чтобы усмирить не подчиняющихся властям националистов и общечеловеков (бесов в интерпретации Достоевского) или как говорят нынешние прокремлевские политологи несистемную оппозицию, представленную современными разновидностями этих течений. Это направление, как и предыдущее, во всех мировых проблемах винит бездуховный и продажный Запад, и, в особенности, англосаксов, как его признанных лидеров; радуясь и злорадствуя каждой его неудаче, всячески преувеличивая имевшие место или умышленно выдумывая таковые и распространяя о них слухи.
Западников и современных приверженцев европейского пути развития, в свою очередь, объединяет следующее: и те и другие если и не игнорируют полностью религиозные вопросы, то мало обращают на них внимание. Кроме этого, хотя они и признают некоторые особенности русского народа, но считают их малозначимыми и неспособными воспрепятствовать перенести на российскую землю западный образ управления со всеми необходимыми для него институтами – свободными выборами, разделением властей, независимыми прессой и судом и экономикой системой под руководством “невидимой руки”. Только из этого, как правило, ничего не получается: сторонники западного пути в России обретали власть лишь дважды – в феврале 1917 года, после буржуазной революции, и в августе 1991 года, после провала государственного переворота, задуманного теряющей власть и привилегии частью коммунистической партии. В обоих случаях после утраты власти их всячески поносили, оскорбляли и унижали, считали предателями.
Непрерывно ощущая свое бессилие и бесполезность, оторванность от цивилизованного мира некоторые из них периодически впадали в депрессию, как, например, Чаадаев, написавший в своем “Первом философическом письме” (1836) о России следующее: “Одинокие в мире, мы ничего не дали миру, ничему не научили его; мы не внесли ни одной идеи в массу идей человеческих... Если бы мы не раскинулись от Берингова пролива до Одера, нас и не заметили бы... И в общем мы жили и продолжаем жить лишь для того, чтобы послужить каким-то важным уроком для отдаленных поколений”. Впрочем, его пессимизм был действительно оправдан: после этой публикации последующие издания писем запретили, издателя сослали, а самого Чаадаева Николай I признал сумасшедшим (спустя более века изобретенным им методом активно пользовались советские власти). Все это наводит меня на мысль, что западники приходят к власти очень редко и скорее не в результате осознания и восприятия их идей населением, а вследствие политического хаоса и случайности, судьбы или рока.
Конечно в зависимости от обстоятельств, среди которых расстановка сил на международной арене, войны или их угрозы, появление и распространение новых идеологий, экономического положения в стране и ряда других полоса отчуждения и непримиримость позиций между тремя главенствующими течениями или каждой парой из них, то расширялась, то обратно ссужалась. Так несомненно, что во второй половине девятнадцатого столетия почвенники были гораздо ближе к славянофилам и, следовательно, дальше от западников, чем это есть сегодня, когда политическая дистанция между поборниками империи и сторонниками “суверенной демократии” столь же велика, как и между последними и приверженцами западного пути развития. Вообще, если политическая власть западников или славянофилов, как прошлых лет, так и нынешних – скорее исключение из правил, нежели прочная и проверенная временем закономерность, тогда приход к власти Путина – своего рода возвращение на круги свои; и есть весьма мало оснований что Россия в скором времени вновь сойдет с этого пути.
К настоящему времени было высказано множество предположений и научных гипотез о том, какие причины оказывают влияние на политическое устройство разных стран и образ управления над живущими в них народами. Сейчас я приведу некоторые их них и попытаюсь оценить их достоверность. В своем знаменитом произведении “О духе законов” (1748) Монтескье высказывает мнение, согласно которому климатические условия жизни народа влияют на систему государственного управления. Холодный климат благоприятствует более свободному и демократическому правлению, а жаркий – деспотизму и произволу. В то же самое время он признает влияние целого и ряда других факторов: религии, обычаев, привычек и т.д. В свою очередь, Жан-Жак Руссо в принадлежащей его перу работе “Об общественном договоре или принципы политического права” (1752) пытается доказать, что монархический образ правления более подходит для богатых и протяженных стран, а демократия – для бедных и небольших; между тем, он не отвергает и справедливость выводов сделанных Монтескье.
Совершенно противоположное мнение высказал в своем труде “Опыт о неравенстве человеческих рас” (1855) Жозеф Гобино. Полностью отвергая выводы двух предыдущих авторов, он со всей определенностью утверждает, что имеющее место быть многообразие в видах управления, как у прошлых, так и у нынешних народов, объясняется исключительно их расовыми различиями. Выделяя три основные расы: белую, желтую и черную, он заявляет, что они отличаются постоянством и неуничтожимостью физических и духовных черт, самая главная их которых – интеллект. В свою очередь, каждая раса состоит из множества различных этнических групп. Однако существующие расы и этнические группы постоянно смешиваются друг с другом и, соответственно, подвержены изменениям.
Монтескье рассуждает приблизительно следующим образом. Холодный воздух чрезвычайно благоприятно воздействует на человеческое тело, улучшая свойства крови и заставляя лучше работать сердце. По этой причине жители Европы чувствуют себя сильными, отважными, самостоятельными и независимыми; они не стремятся к господству и подавлению окружающих. В то время как население южных регионов, например, Азии, пребывая постоянно в невыносимо жарком климате, лишено этих ценных качеств; оно неуверенно в себе, расслаблено, бездеятельно и склонно к деспотизму.
Такая механистическая и односторонняя связь, понятно, не может претендовать на истинность и легко опровергается. Коренные жители Северной Америке на протяжении многих столетий жили в бедности и варварстве, не зная даже письменности, хотя тамошний климат во многих частях материка гораздо ближе к более прохладному европейскому, нежели климату типичному для наиболее заселенных районов Азии. С исторической точки зрения нельзя отвергать или принижать значение факторов необходимых для становления и развития всякой цивилизации, например, наличия под рукой легко приручаемых крупных и сильных животных (скота), которых можно использовать для вспахивания земли или перевозки грузов и ряда других.
Руссо же предполагал, что в большинстве азиатских стран более плодородная почва, дающая хороший урожай при незначительных усилиях, что порождает леность и вялость тела и мысли. Этот избыток жизненных средств и безволие народа позволяют местным деспотам обирать население и держать его в подчинении, что затруднительно в более прохладном климате, где земледелие требует гораздо более напряженного труда и редко позволяет получить значительный излишек сверх необходимого для пропитания, а люди более деятельны и свободолюбивы. Что касается фактора протяженности, то он считает, что в малых странах угнетаемому народу гораздо легче тайно объединится и свергнуть тирана, чем в занимающей огромные просторы стране.
В наше время избыток жизненных средств, являющийся по версии Руссо соблазном для тиранов и позволяющий завладев им вести расточительную жизнь, пожалуй, гораздо больше именно в более холодных странах (да и естественное плодородие азиатских земель, которые требуют строительства сложных ирригационных сооружений, без которых они превращаются в пустыню, сильно им преувеличено). Вместе с тем именно эти страны являются оплотом свободы и справедливости, а бедный юг – деспотизма и нетерпимости. Это показывает всю силу и значимость культурных отличий и различий в менталитетах между севером и югом, а так же то, что протяженность стран не играет никакой существенной роли в установлении формы правления.
Гобино в основу своей теории положил принцип “чистоты крови”. Он думает, генетическое превосходство лежит в основе культурных отличий и служит источником богатств. При этом он не отвергает полностью влияние нравов и обычаев, религии на культуру, экономическое процветание и образ управления: падение нравов народа может повлиять на положение дел в экономике и политике. Однако если ранее прогрессивной и успешной нации удалось сохранить чистоту крови, тогда все эти затруднения лишь временное явление и вскоре народ избавится от этих социальных болезней и снова обретет прежнюю силу, восстановив свое нравственное и экономическое здоровье.
Совершенно очевидно, это одновременно и неверный и вредный взгляд на культуру и общество. Современный опыт наглядно демонстрирует, что люди самых разных национальностей, регионов и стран способны полностью адаптироваться в чуждой им социальной среде, созданной другими народами. Семьи из Африки или Азии, перебираясь в Соединенные Штаты или Европу, начинают копировать социальное поведение местного населения (конечно, если такие семьи не образуют оторванной и замкнутой общины), а рожденные ими дети очень часто полностью сливаются с коренным населением в культурном и психологическом плане. В то же время жители Европы, перебирающиеся в Южную Америку или Россию, уже в следующем поколении, в полной мере сохраняя чистоту крови, ничем не отличаются от тамошнего населения. Опасность же подобных теорий за долгое время до их появления предвидел еще Гердер в своем произведении “Идеи к философии истории человечества” (1791). Во всяком случае, хотя вероятно и нельзя полностью отвергать генетический фактор в истории человечества, но он, безусловно, не является определяющим.
Причин формирующих в потоке времени характер народа, его культуру и психологический портрет множество, и неразумно сверх всякой меры выпячивать одну из них. В особенности, если всю их совокупность невозможно даже просто перечислить, а тем более оценить вклад каждой из них в том или ином случае, пытаясь понять происхождение коллективного сознания конкретного народа. Поэтому в следующей книге я займусь рассмотрением и сопоставлением сложившихся к настоящему моменту времени наций и расскажу, что именно определяет происхождение особых культурных типов у современных нам народов, выделенных после обработки огромного массива эмпирического материала Грондоной и Харрисоном.
Каждый человек уникален. Способности отдельных личностей часто в значительной мере отличаются от талантов других людей, принадлежащих той же нации или объединяемых в одном государстве. Одни лучше создают и усовершенствуют разного рода производственные механизмы, другие – торгуют, третьи – пишут законы, четвертые – защищают всех их от нападений соседних государств или иных угроз. Но есть еще более общее и менее явное деление: одни люди обладают гуманитарным складом ума и имеют больше шансов на успех в таких поприщах, как торговля и адвокатская деятельность, занятия литературой и изучение истории и некоторых других. Другие, наделенные техническим умом, добиваются значительных успехов в области естественных наук, создании и обслуживании разного рода механизмов, гражданских, промышленных и военных сооружений. Однако указанные виды и отличительные черты человеческого ума не способны пояснить нам, почему одни народы имеют больше политических свобод и процветают, в то время как множество других, и русские в их числе, навечно зажаты в тисках деспотизма, бедны, грубы и невежественны. Почему в первых господствует личная свобода, творческий труд, честь и общественный долг, а в других – иерархия и пресмыкательство, труд из под палки, ложь, обман и круговая порука.
Попытки понять, почему разные народы весьма отличаются по уровню политических свобод и благосостоянию были предприняты еще в 19-ом столетии в Англии и во Франции. Так Герберт Спенсер делил общества на два типа – промышленные и военные. А Эмиль Дюркгейм, живший в то же самое время по другую сторону Ла-Манша, разделял народы согласно принципам механической и органической солидарности. Но это были весьма грубые способы объяснения культурных различий; сегодня их заменили гораздо более точные, например, уже упоминаемая мною типология Харрисона-Грондоны. С другой стороны развитие социологии и методологии социальных исследований, анкетирование и опросы населения, теперь позволяют сколь угодно точно градировать культуры живущих ныне народов по любым заданным параметрам: склонности к иерархии, совместному или индивидуальному труду и т.д. Создаются целые культурологические карты на манер географических, печатающиеся в таких престижных изданиях как Economist, где различные народы располагаются друг за другом в пространстве нескольких заданных культурологических параметров (координат). Однако эти эмпирические исследования и их результаты, объективно отражая культурологическую действительность, совершенно ничего не говорят нам о причинах ее происхождения. И здесь снова приходится возвращаться к устаревшим и однобоким трудам Монтескье, Гобино или Вебера.
Очень трудно понять причины, от которых происходит культурная дифференциация населения земного шара, доставляющая свободу и процветание одним и беспощадно ввергающая, против их воли, в глубочайшую нищету и власть тирании других. Почему бедные страны, имея возможность заимствовать у Запада современные промышленные технологии или развитую политическую систему далеко не всегда способны перенять и использовать их для блага своих народов. По-видимому, человеческий интеллект имеет несколько уровней. Для решения одних задач и ответов на одни вопросы достаточно самого низкого уровня интеллекта, в то время как для других, более сложных, требуется гораздо более высокий его уровень, которым, к сожалению, не обладают те же русские. Интеллект необходимый индивидууму для решения простых задач, например, приготовление пищи, изготовление мебели, покраски стен и иных простейших домашних хлопот или профессиональных обязанностей, можно условно назвать “техническим интеллектом”. В свою очередь, умственные способности необходимые для успешного решения куда более сложных и многомерных задач, например, построение взаимоотношений в семье или рабочем коллективе, можно наречь “социальным интеллектом”.
Различие между “техническим” и “социальным” видами человеческого интеллекта легко пояснить следующим примером. За последнюю, скажем, тысячу лет процесс строительства общественных зданий и жилых домов в России, их размеры, формы и используемые материалы претерпели огромные перемены в значительной мере по причине смены и усовершенствования строительных технологий. Эти технологии русские очень часто заимствовали из Византии и Европы, когда-то приглашая иностранных мастеров, а сегодня нанимая зарубежные инжиниринговые фирмы. При этом интеллекта русских мастеров часто хватало, чтобы быстро понять сущность и преимущества новейшего способа строительства и затем самостоятельно, уже без всякой помощи из заграницы, использовать их при возведении новых зданий и сооружений.
Но совсем иначе обстояло дело с гражданскими правами, условиями работы журналистов, независимостью судебной власти, избирательным законодательством, ролью общественных организаций. Во-первых, процесс их функционирования в западном мире не мог быть понят и оценен подавляющим большинством русских; они не обладали необходимой для этого силой интеллекта. Во-вторых, механическое копирование европейских институтов по той же причине не могло принести никакой пользы и даже наносило ущерб, создавая множество препятствий нормальному течению общественной жизни, тормозило, уродовало и искажало ее, повсюду сея смуту и раздор. Фактически, ограниченный интеллект русских оказался не способен создать развитую систему общественной морали, которая уже много столетий была создана сильным социальным интеллектом европейцев; только наличие подобной системы позволило бы прижиться большинству чужеземных общественных институтов на российской земле.
Итак, русские не обладают верхним уровнем интеллекта, который подобен оперативной памяти устаревшей вычислительной машины – для решения одних задач ее объема вполне достаточно, в то время как для других нет. Русские патологически неспособны выстраивать сложные социальные связи между отдельными индивидами, группами, личностью и обществом. Единственное, что им остается это приказ и подчинение, даже в семейных отношениях. Последнее было ясно прописано в “Домострое”, в котором указывается, что если жена не слушается мужа, то тот ее должен попробовать запугать, а если она окажется не из пугливых, то ее рекомендуется бить. В сущности, иерархия – это единственно возможные способ организации социальной жизни во всяком безнравственном сообществе человеческих существ.
Уровень социального интеллекта народа передается из поколения в поколение самым простым и естественным образом: посредством повседневного общения. Каждый рожденный индивид, являясь частью группы или нации, должен приобрести господствующий в них уровень интеллекта. Если он его уровень будет ниже, то он будет почитаться глупым и ограниченным, а если его социальный интеллект окажется более совершенным, тогда он будет стараться выстраивать и более сложные социальные отношения, запутывая, охваченных непониманием, окружающих. Русским, в частности, не нравится присущий европейцам и американцам рационализм, который, по своей ограниченности, они воспринимают, то как мелочность, то как скупость или жадность. Они не способны оценить его, а поэтому отвергают. Общественная жизнь нации похожа на прокрустово ложе, на котором социальный интеллект каждого индивида или оглупляют или развивают до строго необходимого уровня, да и сам человек, пожалуй, за исключением гениев, чтобы преуспеть и не оказаться изгоем с радостью и желанием принимает общественные требования и нормы.
Все сказанное объясняет, почему уровень социального интеллекта наций настолько стабилен во времени и пространстве. Поэтому русские всякий раз оказываются менее цивилизованными и грубыми относительно всех европейских народов. Я уже упоминал о многовековой склонности далеких предков русских к преступности (воровскому шатанию), которую мы наблюдаем и сегодня, спустя почти две тысячи лет. Это касается и склонности к автократии, иерархии и беззаконию: еще в конце 12 – начале 13 столетия Даниил Заточник в своем “Молении” повествует о том, что на Руси князь подобен солнцу и только человек находящийся под его покровительством и защитой может относительно спокойно жить, не опасаясь унижений, нападений или грабежа. Иными словами в отсутствии и бездействии закона и нравственности можно положиться исключительно на внушаемый князем страх. То же самые мы видим и при Иване Грозном, разделившим народ на две части, одной из которых, опричникам, дозволено все, а у другой, которая не обладает никакими правами, нет никакой защиты; потом при Петре и последующих царях, а ныне при Путине.
Что важно, национальный уровень социального интеллекта охватывает каждый общественный слой. Конечно, я не отрицаю того, что социальный интеллект юристов или банкиров выше, чем у разнорабочих или певцов и актеров. Однако я утверждаю, что различие уровней социального интеллекта у различных слоев и профессиональных групп какой-нибудь нации значительно меньше, чем, скажем, между конкретными профессиональными группами разных стран: к примеру, между британскими и российскими юристами, хотя, внешние проявления – поведение, привычки, диктуемые образом жизни и характером профессии, казало бы, говорят об обратном. Прекрасный пример этому принудительное заселение Австралии. Первоначально значительная часть населения состояла либо из каторжников, либо сомнительных личностей, бежавших от нищеты, тюрьмы или кредиторов. Но, несмотря на специфические наклонности и привычки этих лиц, они обладали одним важным преимуществом – развитым социальным интеллектом, который передавался их детям и внукам, принеся на эту пустынную и дикую землю в удивительно короткие сроки независимость, свободу, процветание и достаток. И что интересно, австралийский климат, существенно отличающийся от климата Британских островов, придав некоторую вялость манерам переселенцам и их потомкам, никоим образом не повлиял на уровень их социального интеллекта.
Кроме этого, если каждому уровню социального интеллекта соответствует определенный уровень общественной морали и известная степень общественной свободы, тогда любые случайно вносимые историей дисбалансы между тремя этими категориями должны достаточно быстро быть устранены. Например, если в стране с высоким уровнем развития социального интеллекта у населения по какой-либо причине устанавливается авторитарный режим (захват власти местным диктатором, как это было в Испании и Италии в 20-ом столетии или в результате иностранного вмешательства, как это было неоднократно в Польше за последние несколько веков), то он будет непрочен и шаток, так как не соответствует характеру народа. В свою очередь, после его свержения общественная и политическая жизнь очень скоро войдут в свое привычное русло. В России же самая демократическая политическая система будет быстро извращена или заменена на другую более подходящую русскому народу. Проще говоря, инородная система управления не способна изменить национальную ментальность и в лучшем случае способна оставить после себя весьма узкий и короткий шлейф в народном сознании.
Нужно заметить, что степень общественной свободы, вероятно, гораздо в большей мере зависит то уровня социального интеллекта и нравственности нации, нежели от действующего законодательства. Самая ужасная форма деспотии в цивилизованном мире может доставить гораздо больше свободы, достоинства и благополучия по сравнению с самой демократической и безупречной формой правления прописанной в конституции и законах какой-нибудь дикой страны (говорят, сталинская конституция в момент ее принятия была самой совершенной в мире). Прописать на бумаге можно все что угодно, но исполнить написанное – далеко не всегда. У нации с низким интеллектом, примитивной и слаборазвитой системой общественной морали не может быть ни беспристрастного и качественного правосудия, ни ответственной прессы, ни многого другого столь необходимого для спокойной и безопасной жизни граждан.
Тут необходимо заявить что, различая нации по степени или уровню их социального интеллекта, я вовсе не имею в виду никакой генетической или расовой ущербности или же неполноценности одних наций и неоспоримое превосходство других. Когда русская семья попадает на запад, то хотя ее члены и обладают весьма ограниченным и неразвитым социальным интеллектом, однако его вполне достаточно, чтобы копировать социальное поведение коренного населения. Затем в семье рождаются дети, которые при значительном общении с местным населением с самого детства в итоге достигают привычного для данной нации уровня интеллекта. В отличие от своих родителей они уже не просто слепо копируют, а хорошо понимают протекающую вокруг них социальную жизнь.
Уровень социального интеллекта населения во многом определяет тип сознания или менталитет нации. В России господствует общинно-националистический тип сознания, и хотя это более прогрессивный тип по сравнению типом присущим первобытному обществу в эпоху господства родоплеменного строя, однако же, он является довольно архаичным. Сейчас я попытаюсь его описать.
В 19-веке в Российской империи отменили крепостное право. При этом крепостные крестьяне вовсе не горели желанием получить свободу, как это думали многие в Европе, когда пытались защитить угнетаемых. Дело в том, что крестьяне жили общиной, в которой было строгая дисциплина. За каждой общиной был закреплен определенный земельный участок, который она обрабатывала, и который, как и люди, принадлежал помещику. Причем земля не могла быть продана помещиком без обрабатывающих ее людей. В свою очередь, освобождение крестьян отрывало дорогу более свободному обращению земли и развитию капиталистических отношений в сельском хозяйстве. Все это угрожало существованию общины, которая воспитывала и контролировала своих членов не только в процессе труда, но и в бытовой жизни, платила за них налоги и т.д. Русские не уважают законы, считая, что они созданы для того, чтобы их обобрать и унизить. Распад общины грозил появлением на просторах империи миллионов свободных и нищих бандитов, потерявших контроль и надзор. Для русских индивидуализм и свобода часто стоят в одном ряду с порнографией, педофилией и наркоманией, потому как у них они приводят к не менее плачевным результатам. В итоге отмена рабства сверху ни к чему не привела: в 20-ом столетии общину заменили колхозы, члены которых до 60-х годов не имели даже паспортов.
Но не стоит думать, что общинное сознание связано исключительно с сельской общиной или обработкой земли; в городах этот тип сознания, преломляясь через особые городские условия, всегда существовал и процветает сегодня в несколько иной форме. Там община охватывает не группу людей занятых возделыванием одного участка земли, а некую группу лиц, объединенных по самым различным признакам – родственным, дружеским, совместной работе и другим. Иными словами, общинный тип сознания, не изменяясь в своей сущности, под давлением перемен в производственных условиях или их особенностей предстает в новых внешних формах.
Сущность же и основные его черты – это признание прав каждого члена общины и полное отрицание прав членов других общин и государственной власти. То есть если член одной общины напал на улице на члена другой и избил его, то все остальные члены общины должны встать на его защиту: они могут напасть на кого-то из другой общины. Потом же все члены каждой общины будут давать ложные показания, что они были вместе, и никто ничего не делал, между тем, вопя на всю улицу о необходимости посадить в тюрьму нападшего на их собрата. Если же член общины, находясь на государственной службе или работая в частной компании, пойман на воровстве, то его община будет говорить, что он не виновен, так как украл наворованное и т.д. Ведь украв у чужого, он поделится похищенным с общиной или окажет помощь нуждающемуся ее члену. Вследствие этого у русских нет четкого разделения на лиц занимающихся созидательным трудом и преступников, и это объясняет, почему большинство русских с удовольствием распевает криминальные песни. Русская община – это как бы государство в государстве и общество в обществе. Ее правила (понятия) первичны по отношению к законам и общественной морали. Все население России делится на множество подобных беспрестанно враждующих между собой общин-гуппировок; именно поэтому развитие страны и ее усиление возможны только при деспотическом образе управления, который только один способен принести хоть какую-то видимость власти закона и нравственности на эту землю.
С другой стороны, как я только что сказал, государство, правительство и законы для русских – враждебные силы, которым они не желают подчиняться и которые всегда готовы обмануть. Поэтому для придания устойчивости государству и власти закона русские философы, политики и писатели видели единственное действенное средство – православие. Последняя должна освящать политику властей, вызывать иррациональное поклонение и подчинение. Отсюда теснейшая связь церкви и государства: так было в 19-ом столетии, так есть и сейчас. Иначе ни правительство, ни государство не удержатся, падут под напором борьбы между различными группировками за власть, собственность и возможность поквитаться со своими врагами, лишь по видимости прикрываемой какой-либо идеологией.
Самостоятельно объединиться вся совокупность существующих группировок может только при нападении внешнего врага и угрозе захваты земли и власти иноземным правительством, как это было в начале 17-го столетия во время польской интервенции. Привыкнув с детства к вражде и агрессии, русские думают, что другие народы в этом похожи на них; отсюда рождаются их знаменитые на весь мир национальные спесь и чванство по отношению к другим, в особенности небольшим и более слабым, государствам. В сущности, русские не уважают ни себя, ни другие народы, а спесь и хвастовство заменяют им национальное достоинство, которого они лишены, так же как ежедневно совершающие свои злодеяния преступники обыкновенно лишены чувства человеческого достоинства.
Меня всегда поражала наивность Чернышевского видевшего в русской земельной общине некое преимущество России перед Западом. Он абсолютно не понимал, что ее породил особый русский менталитет, который я называю общинно-националистическим типом сознания, и который всегда являлся сильнейшим тормозом всякого прогресса. По всей видимости, он был слишком увлечен социалистическими учениями и ослеплен Фурье, чтобы понять это.
У русских не принято иметь мечту – я имею в виду не желание обогатиться, купить дом и тому подобное, а нравственную (общественную добродетель). Хорошо известна фраза Мартина Лютера Кинга: “Я имею мечту”, смысл которой заключался в стремлении к равноправию и взаимному уважению представителей разных рас. С точки зрения русских он, несомненно, наивный, глупый, непонятный, странный и крайне опасный человек, от которого лучше держаться подальше.
Когда русским говоришь, что так нехорошо делать, ибо это аморально: например, красть, преследовать, угрожать или запугивать, то они начинают тебя оскорблять и говорить, что ты глупый и не знаешь жизни. Однако, как только ты начинаешь говорить об этом громче и многие, особенно за рубежом могут это услышать, тотчас пытаются отговорить тебя от твоих опасных для них мнений, раскрывающих их помыслы, коварную и дикую сущность; они пытаются льстить и успокаивать, отчего становятся еще более ненавистными. Я замечал, что если русские ко мне плохо относятся – это меня раздражает, если хорошо – тоже. И одно и другое делается с каким-то глупым и безразличным выражением лица, а это, как не крути, неприятно.
Иногда, конечно же, кто-то из русских встает и вовсеуслышанье заявляет о необходимости быть приверженцами правды, совести и морали. Однако, за самым редким исключением, это говорится без искренней убежденности и твердости, а с какой–то только русским присущей в таком важном деле улыбкой и наигранной простатой. По–видимому позволяющей в случае неблагоприятного хода событий, - а для подобных достойных и благородных дел он, как правило, у них именно такой, - избежать нежелательных последствий, заявив, что это было сделано по наивности и недомыслию. Если же человек посмеет с убежденностью говорить правду и напоминать о нравственности, тогда от него все вмиг отворачиваются, точно от чумного и странного, так как русские глубочайшим образом убеждены, что добро никогда не восторжествует, а только навлечет на них новые беды. А при их безнравственности и асоциальном поведении иначе и быть не может. Фатализм зла освобождает им руки и оправдывает их злодеяния и пороки. И именно благодаря нему русские, совершая самые разные преступления, часто похожи на грубых, бездумных и бесчувственных роботов.
У русских настолько вошло в привычку клеветать и всячески оскорблять друг друга, что они редко возмущаются этим, а в суд подают не чтобы восстановить свое достоинство, но чтобы досадит обидчику. Если кого-то оклеветали, то его обычная фраза: “пусть говорят”. Ведь он знает, что все окружающие понимают: русские только и делают что врут и обманывают. Да и какое имеет значение клевета, если все общество поделено на отдельные группировки, члены которых всегда и во всем, согласно принципу круговой поруки, поддерживают друг друга. Однажды, генеральный прокурор г-н Устинов признался: “у нас, куда не посмотри, везде криминальные группировки”.
Русские верят в грубую силу; если русский видит, что его недруг, оппонент или просто несогласный с ним человек физически слабее его, тогда он непременно на него нападет и изобьет. Причем, что меня всегда поражало, русские воспринимают такое поведение как абсолютно нормальное: местное население признает легитимной грубую силу, и привыкло ей подчиняться. Что примечательно, если посмотреть на русских адвокатов, депутатов или представителей других умственных профессий, то они по внешнему виду очень напоминают бандитов; это связано с тем, что им, в силу публичности и важности, часто угрожают, оскорбляют и нападают, а так же с тем, что они при возможности грешат этим и сами. По статистики в России на 1% самообороны с применением травматического оружия приходится 99% нападений с его использованием. Это показывает, как только русские получают преимущество, они его тотчас используют, нападая друг на друга. Когда же русские дипломаты и политики начинают вести подобным образом за пределами России, они получают вместо уважения только гнев и презрение, ибо у цивилизованных народов грубая сила вызывает отвращение и ненависть, причины которых русские варвары не способны понять, а потому они начинают еще и оскорблять униженные ими народы.
Но самые важные и уважаемые бандиты – это чиновники. В особенности, руководители и начальники силовых структур – ФСБ, МВД, прокуратуры. Сегодня Путин отдал им часть власти: они получили вотчину или право на незаконные действия и личное обогащение: коррупция, рейдерские захваты, крышивание нелегального бизнеса. Взамен же они должны обрушивать град ударов дубинками на головы представителей несистемной оппозиции и врагов путинского режима, преследовать и запугивать их. У русских нет закона, а есть дробление власти и распределение лицензий на беззаконие: что-то похожее на систему откупа прав на сбор налогов во Франции в 18–ом веке, только имеющее криминально-политический характер. Тому есть множество примеров и неопровержимых свидетельств, которые невозможно перечислить. Например, однажды генерал Шаманов, прославившийся военными операциями во время чеченской компании, решил помочь семейному бизнесу: его дочь возглавляла некую принадлежащую ей фирму. Здесь интересно, что она была замужем за человеком, имеющим криминальное прошлое. Пару лет назад в офис фирмы нагрянула налоговая инспекция или экономическая полиция, точно уже не помню, и предъявила какие-то требования. Далее, дочь звонит отцу; Шаманов поднимает по тревоге элитный отряд специального назначения и приказывает бойцам занять офис фирмы и выгнать оттуда всех посторонних. Дело попадает даже в некоторые газеты. Но это не имело никаких политический последствий для генерала – он продолжил руководить войсками.
Однако такая система препятствует экономическому росту, инвестициям и т.д. Ведь руководители силовых структур предоставляют право на беззаконие, конечно, в соответствии с чином и должностью, своим подчиненным, а те далее по цепочке. Контролировать такую массу преступников чрезвычайно сложно – они всякий раз превышают дозволенное. Но простой народ, являясь носителем той же культуры, тоже не отстает. Например, не секрет, что малый и средний бизнес регулярно недоплачивает налоги; и причина этого не в высоте ставок, которые сегодня не выше, чем в среднем по Европе, а в русской ментальности, в общинном сознании, согласно которому государство и муниципалитеты – это чужие и враждебные внешние элементы. Чиновничий грабеж и аморальность частного бизнеса, сталкиваясь друг с другом, приводят к постоянному пересмотру законодательства: волны ужесточения и либерализации наказания за экономические преступления следуют одна за другой: ужесточение приводит к активизации чиновничьих захватов частного бизнеса, а смягчение к пустоте казны и местных бюджетов. Русские уже несколько лет не решаются ужесточить законодательство по инсайдерской биржевой торговле – боятся, что чиновники будут при расследовании дел вымогать у брокерских компаний, листингованных фирм или инвесторов деньги. Между тем инсайд цветет пышным цветом, к радости преступников и либертарианцев, отпугивая многих частных и институциональных инвесторов. Насколько мне известно, за последние несколько лет за незаконную биржевую торговлю акциями российских компаний привлекли к ответственности только одну преступную группировку; правда, это сделали американские власти в Нью-Йорке. Зато Россия заявляет о желании создать в Москве один из крупнейших мировых финансовых центров.
Особенно недоверчивый или чересчур наивный читатель, пожалуй, может возразить мне, что я излишне сгущаю краски или и вовсе умышленно ввожу публику в заблуждение. Конечно же, я совсем не отрицаю того, что у русских есть писатели, музыканты, художники и архитекторы и множество других людей занятых полезной деятельностью. Если бы люди совсем не трудились, тогда, разумеется, не было бы ни коррупции, ни грабежа, либо русским пришлось бы как кочевникам совершать набеги на соседние страны. Люди вынуждены работать, однако часть их труда можно тем или иным образом присвоить, оттого и уровень благосостояния русских находится на невысоком уровне, невзирая на огромную территорию, заключающую в себе значительную часть ресурсной базы человечества. Вообще, мне кажется, у русских нет мотивации хорошо работать – их низкий интеллект не позволяет оценить и достойно вознаградить качественный и профессиональный труд. Возможно поэтому они часто думают не о том, как повысить качество своей работы, а о том, как отобрать чужое. То же самое и с моралью: зачем быть нравственным, если этого никто не оценит, а могут оскорбить или даже убить. Как справедливо заметил о русских Якоб Ульфельд: “Среди хороших людей и сам будешь хорош, а среди дурных и сам дурен”.
Низкий социальный интеллект русских проявляется еще и в том, что в России крайне не развиты гуманитарные науки: экономика, политология, социология, юриспруденция. Большинство русских не умеют толком ни читать, ни заключать юридические договоры; по-моему, им легче запустить ракету в космос, нежели грамотно написать юридический договор. В свою очередь, в судопроизводстве полно ошибок. В итоге в делах они часто опираются на доверие, которое распространяется очень на немногих, что, бесспорно, препятствует экономическому, правовому и политическому развитию. В России, например, не существует экономической науки: преподавание экономических дисциплин есть, а науки, как таковой нет. Русские экономисты смотрят на новые теории, признанные несколько десятилетий назад на Западе, а потом говорят: мы не можем больше их игнорировать, и начинают, словно обезьяны повторять те в своих аудиториях. В общем, я думаю так: если вы ученый или у вас есть талант и вы хотите его развивать, то лучше перебираться на Запад, а если вы бандит, тогда вам лучше приехать в Россию, правда нужно быть очень умелым бандитом, так как у русских в этом деле высокая конкуренция и немалое мастерство.
В ходе эволюции человеческий интеллект претерпевает очень медленные изменения. Не вызывает сомнений, что умственные способности древних греков или италиков весьма мало уступали интеллекту нынешних европейцев. В свою очередь, физические возможности человеческого тела так же с тех пор не претерпели существенных перемен. Для появления новых качеств, способностей и возможностей требуются десятки или даже сотни тысяч лет. Между тем, социальный интеллект наций, по указанной мною выше причине, так же отличается завидным постоянством. Его уровень, вероятно, изменяется только в результате смешения наций в результате завоеваний или массовых миграций, когда завоеватели или пришельцы прибывают в таком числе, что не способны ни ассимилировать местное население, ни сами раствориться в нем и его культуре. Вследствие чего возникает новый культурный тип со своим уникальным уровнем социального интеллекта.
Однако даже в том случае, когда нация многие сотни лет сохраняет свой социальные интеллект, это вовсе не означает, что ее социальные институты, степень личной свободы граждан или политическое устройство кристаллизуются во времени. Не только они, но и даже язык нации под воздействием ряда причин, как правило, последовательно развиваясь, претерпевает метаморфозы. Человечество постоянно увеличивает имеющийся запас знаний о природе, что позволяет создавать все более и более совершенные орудия производства, отличающиеся повышенной производительностью (сокращающие затраты труда) или позволяющие получать новые продукты. Это в свой черед изменяет потоки капитала, прилагаемые в различных отраслях народного хозяйства – земледелии, торговле, производстве металлов, тканей и пр. В результате изменяется численность существующих социальных групп, появляются новые их виды. Обычные последствия этого – революции или массовые выступления, призванные пересмотреть действующее законодательство в интересах развивающихся групп. Социальные столкновения дают новый, часто печальный, опыт; позволяют на деле проверить жизнеспособность социальных теорий и целей. Некоторые из них укореняются, становясь новыми нормами, например, расширение избирательных прав, свободы прессы и т.д., другие же навсегда отвергаются или отгладываются до лучших времен.
На самое непосредственное влияние расширения естественнонаучного знания и следующего за ним по пятам развития производительных сил на социальную жизнь – это смена структуры человеческих потребностей. Рост материального благосостояния рождает новые виды желаний, в особенности, нравственные. Если в 18-ом и 19-ом столетии потребности большей части населения часто ограничивались предметами жизненной необходимости, то по мере роста богатства наций в 20-ом столетии население не только получило возможность приобретать предметы первой необходимости и удовольствия, но после удовлетворения этих нужд у него появились и усилились многочисленные нравственные желания. Люди становятся менее агрессивными и жестокими, они не желают, чтобы безработные и пожилые люди оказывались в нищете, хотят свободно высказывать свои мнения и политические пристрастия, не хотят гибнуть в бессмысленных войнах. И хотя общество становится все более и более атомистичным, происходит, далеко не всегда спокойно и безболезненно, переоценка и слом общественных ценностей прошлый веков, оно, безусловно, становится более свободным, открытым и справедливым, как никогда ранее. Не видеть этого могут только слепые, вроде членов и сторонников франкфуртской философской школы.
Нравственная система многих наций за последнюю сотню лет претерпела переворот, совершив огромный прогресс. Если еще 100 или 200 лет назад основным нравственным началом служила религия с ее наказанием за разного рода грехи; в сущности, она являлась мощнейшим фактором сдерживающим преступность. Например, Бенджамин Франклин в своей автобиографии признается, что в молодости он не понимал общественного значения религиозного страха и только впоследствии осознал его. Сегодня же ее роль взяло на себя общественное мнение, в основе которого лежит гораздо более развитая и совершенная система морали. И хотя системы морали каждой нации, в основном, благодаря материальному прогрессу постоянно усовершенствуются, различия между ними столь же существенны, как сто, двести или четыреста лет назад. Так как степень их развития и совершенства, как я уже говорил, во многом определяется уровнем социального интеллекта нации, который чрезвычайно устойчив во времени. Поэтому как бы не изменялась нравственная система русских, в глазах каждого поколения европейцев они выглядят такими же грубыми и жестокими, как и в глазах всех предыдущих. А их политическое устройство, которое в каждой стране базируется на нравственном порядке, много столетий вызывает страх, презрение и отторжение ввиду его жесткой иерархии и деспотизма: именно это историческое явление я называю порочным кругом деспотизма, которое и дало заглавие всей книге.
У некоторых интеллектуалов, экономистов и политологов существует иллюзия, что при определенном уровне материального благосостояния, - валовом доходе свыше 6000 долл. на одного человека, - страна неизбежно рано или поздно, скинув оковы тирании или авторитаризма, становится демократической. Например, такого мнения в России придерживался г-н Гайдар. Подобные эмпирические закономерности, не имея фундаментальных оснований неизбежно поверхностны. В силу этого они действуют далеко не везде и не всегда. А, кроме того, как я уже замечал, законодательная форма на бумаге и сущность правления это далеко не одно и то же.
Поделиться книгой: