Помоги проекту - поделись книгой:
Чтобы это не выглядело слишком механистичным, нам следует подчеркнуть, что счастье может быть возбужденным или спокойным, а несчастье – беспокойным или подавляющим. Эти важные различия соответствуют разным уровням «возбуждения». Диапазон возможностей проиллюстрирован на нижеприведенном графике, разрушающем впечатление, что счастье может быть только волнующим или гедонистическим.
(Когда вы настолько чем-то увлечены, что забываете о себе, – это одна из самых приятных форм возбуждения. Такое ощущение «потока» может быть удивительным как в тот момент, когда вы его переживаете, так и когда оглядываетесь назад.)[20]
Качества счастья
Описанная мной концепция счастья была развита в основном в эпоху Просвещения в XVIII веке. Она соотносится с тем, что мы чувствуем, когда проживаем наши жизни. Общеизвестно, что она послужила источником вдохновения для авторов Декларации независимости США и занимает центральное место в культурном наследии Запада.
Концепция отличается, например, от подхода Аристотеля и многих его последователей. Аристотель полагал, что целью жизни является
Догадка Милля была правильной, но он неверно ее сформулировал. Те, кто обрел смысл жизни, счастливее тех, кто живет мимолетными удовольствиями. Кэрол Рифф из Университета Висконсина привела множество подтверждений этого факта. Она произвела измерение таких вещей, как цель в жизни, автономия, хорошие отношения, личный рост и принятие себя, и использовала их для создания индекса психологического благополучия. В выборке из взрослых американцев очень высока корреляция этого индекса со стандартными оценками счастья и удовлетворенности жизнью, которые дают сами люди[21].
Таким образом, Милль был прав в том, что касается истинных
Счастье улучшает ваше здоровье
В сентябре 1932 года мать-настоятельница католического ордена «Школьные сестры Нотр-Дама» в Америке решила, что все новые монахини при поступлении должны писать автобиографию. Эти автобиографии сохранились и не так давно прошли независимую психологическую экспертизу, давшую оценку положительных чувств, которые в них раскрываются. Затем было проведено сравнение этих оценок с продолжительностью жизни каждой монахини. Поразительно, но степень положительных эмоций, которые проявлялись у монахини в двадцать лет, была замечательным показателем того, как долго она проживет.
Лишь 21 % самой жизнерадостной четверти монахинь, живших в 1991 году, умерли в течение последующих девяти лет в отличие от 55 % наименее жизнерадостной четверти[24]. Это показывает, как счастье может увеличить продолжительность жизни.
На самом деле, по большей части продолжительные положительные эмоции приносят нам пользу. Всякий раз, когда мы измеряем счастье, оно оказывается проводником физического здоровья (при прочих равных условиях)[25]. У счастливых людей, как правило, более здоровая иммунная система и более низкий уровень вызывающего стрессы кортизола. Если их в порядке эксперимента попытаться заразить вирусом гриппа, вероятность заболеть у них окажется ниже. Также выше вероятность, что они поправятся после тяжелой хирургической операции.
Равным образом, когда человек испытывает счастье, улучшается химия его тела, а кровяное давление и пульс снижаются[26]. Особенно приятные переживания могут оказывать длительное действие на наше здоровье. Если мы возьмем 750 актеров и актрис, когда-либо номинировавшихся на премию «Оскар», мы можем предположить, что до оглашения решения о присуждении премии победители и проигравшие были в среднем одинаково здоровы. Однако те, кто получил «Оскар», в среднем прожили на четыре года дольше, чем те, кто остался без награды[27]. Столь вдохновляющей оказалась эта победа.
Функция счастья
Надеюсь, я убедил вас в том, что счастье существует и что в целом оно полезно для вашего здоровья. Но не это делает его исключительно важным, а то, что оно является нашим главным мотивационным средством. Мы стремимся к тому, чтобы нам было хорошо и чтобы не испытывать боли (не от случая к случаю, а в целом)[28].
Без этого стремления человечество бы давно погибло. То, от чего нам хорошо (секс, еда, любовь, дружба и так далее), так же оказывается генетически благотворно для нашего выживания. А то, что причиняет нам боль, – плохо для выживания (огонь, обезвоживание, яд, остракизм). Таким образом, стремясь к удовольствию и избегая боли, мы устремлялись к тому, что для нас хорошо, и избегали того, что плохо, и тем самым выжили как вид. Поиски положительных эмоций – механизм, сохранивший и приумноживший род человеческий.
Некоторые люди сомневаются, что у нас есть общая система мотивации. Они утверждают, что у нас есть независимые друг от друга влечения к сексу, еде и так далее и что мы реагируем на эти влечения независимо от их воздействия на наше общее чувство благополучия[29]. Факты говорят об обратном. Ибо нам часто приходится выбирать, какое влечение удовлетворить, и наш выбор варьируется в зависимости от того, насколько одно влечение легче поддается удовлетворению в сравнении с другим. Короче говоря, должен постоянно идти какой-то общий процесс оценки, сравнивающий, какой вклад разные влечения вносят в нашу общую удовлетворенность.
Когда один источник удовлетворения становится более затратным в сравнении с другим, мы реже к нему прибегаем. Этот так называемый закон потребности, который находит подтверждение на протяжении всей жизни человека и среди многих видов животных[30]. Он не является привилегией человека и, вероятно, применим ко многим живым существам, для которых характерна тенденция изо всех сил стремиться к собственному благу. У более примитивных животных этот процесс бессознательный, и у человека зачастую тоже, поскольку сознание, вероятно, не может справиться с такой обширной задачей. Как бы то ни было, у нас есть массивные лобные доли, которых нет у других млекопитающих, и, вероятно, именно там выполняется основная часть операций по сведению баланса.
Эксперименты показывают, что внутри нас идет постоянная оценка ситуации, зачастую бессознательная[31]. Нас привлекают те черты нашей ситуации, которые нам нравятся, и отталкивают те, что не нравятся. Именно эта модель «приближения» и «избегания» играет центральную роль в нашем поведении.
Вот два хитроумных эксперимента, выполненных психологом Джоном Баргом и иллюстрирующих работу указанного механизма приближения-избегания. Технически он заключался в том, чтобы показывать на экране хорошие или плохие слова и наблюдать, как люди на них реагируют. В первом эксперименте слова мелькали с такой скоростью, что их восприятие было ниже порога сознания. Барг фиксировал их воздействие на настроение. Хорошие слова (например, «музыка») улучшали настроение, а плохие (такие, как «червь») – ухудшали. После чего он исследовал поведение приближения и избегания, сделав так, чтобы слова на экране можно было прочесть, и попросив испытуемого убирать их с помощью рычага. Вам свойственно инстинктивно тянуть к себе то, что вам нравится, и отталкивать от себя то, чего вы стремитесь избежать. И поэтому Барг разделил испытуемых на две группы. Группу А попросили вести себя естественно – тянуть рычаг на себя в случае хороших слов и от себя – в случае плохих. Группу Б попросили поступать «неестественно» – тянуть рычаг на себя для плохих слов и от себя – для хороших. Группа А выполнила задачу гораздо быстрее, подтвердив, насколько основополагающим являются механизмы приближения и избегания.
Итак, у каждого из нас есть оценочная способность, которая сообщает нам, насколько мы счастливы в данной ситуации, а затем подталкивает нас стремиться к тому, что делает нас счастливыми, и избегать того, что не делает. Из различных возможностей, открывающихся нам, мы выбираем ту комбинацию видов деятельности, которая нам наиболее приятна. Поступая так, мы не просто реагируем на ситуацию, а планируем будущее, которое иногда предполагает, что мы в чем-то себе отказываем сегодня ради удовлетворения в будущем.
Эта общая психологическая модель напоминает ту, которой пользовались экономисты со времен Адама Смита[32]. Мы хотим быть счастливыми и действуем так, чтобы способствовать нашему счастью в настоящем и будущем, учитывая имеющиеся у нас возможности.
Конечно, мы можем совершать ошибки. Иногда люди делают вещи, вредные для выживания, например, когда курят или морят себя голодом из-за невротической анорексии. Кроме того, люди недальновидны и не умеют прогнозировать свои будущие чувства. Естественный отбор не произвел ни идеальных тел, ни тем более идеальной психики. Однако очевидно, что отбор был направлен на то, чтобы мы были здоровыми, хотя мы иногда и болеем. И мы явно отобраны так, чтобы чувствовать себя хорошо, даже если иногда совершаем ошибки: невозможно объяснить деятельность и выживание человека ничем, кроме желания достичь положительных эмоций.
В связи с этим возникает естественный вопрос: почему в таком случае мы не стали счастливее, чем мы есть? Откуда столько случаев тревоги и депрессии? Играли ли тревожность и депрессия какую-либо роль в объяснении нашего выживания? Почти наверняка да. Даже сегодня имеет смысл испытывать тревогу, если ведете машину – или пишете книгу. Изрядная доля самокритики спасет вас от грубых ошибок. И лучше всего в целом скептически относиться к тому, что вы слышите от других, пока их слова не нашли подтверждения в независимых источниках.
Еще важнее было быть настороже, когда человек впервые отправился в путешествие по африканской саванне. Когда есть опасность того, что вас съест лев, крайняя осторожность не помешает. (Лучше иметь пожарный датчик, срабатывающий, когда у вас подгорел тост, чем тот, который молчит, когда горит дом.) Даже у депрессии может быть своя функция. Когда собака сталкивается с противником, которого ей не одолеть, она демонстрирует признаки депрессии, отнимающей у противника желание на нее нападать. То же самое может относиться к человеку[33].
В наши дни эти механизмы тревоги и депрессии не столь важны, чем когда-то в африканской саванне. Благодаря нашему уму мы в основном покорили природу, победили большинство позвоночных и многих насекомых и бактерий. Вследствие этого мы увеличили свою численность от нескольких тысяч до нескольких миллиардов за очень короткое время – поразительное достижение. Мы уже не так нуждаемся в тревоге и депрессии. Сейчас величайшая цель – использовать нашу власть над природой, чтобы обрести власть над самими собой и дать самим себе больше счастья, которого мы все желаем.
Итак, как обстоят у нас дела?
Глава 3
Становимся ли мы счастливее?
Деньги лучше бедности, пусть только по финансовым причинам.
Некоторые люди всегда считали, что мир катится в пропасть. Но с учетом последних пятидесяти лет мы можем проверить, правы ли они. Они не правы. Но также не правы и безоглядные оптимисты, утверждающие, что жизнь стала прекрасной, как никогда. У кого-то жизнь, возможно, улучшилась, но факты свидетельствуют, что для большинства людей на Западе со времен 1950-х годов счастье не увеличилось[34].
В США люди не стали счастливее, хотя уровень жизни вырос более чем вдвое. Не произошло ни роста числа «очень счастливых» людей, ни значительного снижения числа тех, кто «очень несчастен». Приведенный ниже график наглядно показывает ситуацию. Похожая ситуация сложилась и в Великобритании, где уровень счастья замер начиная с 1975 года и (по менее надежным данным) не превысил уровень 1950-х годов[35]. Это происходит, несмотря на значительный рост реальных доходов в каждой точке их распределения. То же самое относится и к Японии[36].
В континентальной Европе, где регулярный сбор данных был начат только в 1975 году, положение чуть более обнадеживающее. Во многих странах есть небольшая тенденция к увеличению счастья, например в Италии, но в Бельгии наблюдается резкое падение. В целом изменения в счастье малы по сравнению с огромным ростом доходов.
Эти данные вызывают удивление, потому что в любом конкретном обществе богатые люди значительно счастливее бедных. Как видно из нижеприведенной таблицы, около 45 % самой богатой четверти американцев очень счастливы по сравнению с 33 % самой бедной четверти. Эти цифры почти не изменились за последние тридцать лет. Значит, у самой богатой четверти американцев уровень жизни увеличился почти вдвое, но счастливее они не стали. Бедные тоже стали богаче, но не счастливее. Похожая ситуация наблюдается и в других странах. Общее неравенство с точки зрения счастья также показательным образом стабильно в большинстве стран.
Итак, здесь заложен парадокс. Когда люди становятся богаче по сравнению с другими, они делаются счастливее. Но когда богаче становятся целые общества, они не делаются счастливее – по крайней мере, на Западе. Я постараюсь объяснить это в следующей главе.
Проверяя факты
Но сначала проверим факты. Скептики в ответ скажут: «Из-за возросших ожиданий у людей повысился стандарт счастья, который они определяют как „быть очень счастливыми". Так что на самом деле люди стали счастливее, просто не говорят об этом»[37].
Конечно, мы бы хотели иметь физические измерения нашей мозговой активности, чтобы обосновать этот аргумент, и в конечном итоге мы скоро их получим[38]. Но у нас уже есть три дополнительных свидетельства, подтверждающих мнение, что счастье на Западе не увеличилось.
Первое мы получим, если понаблюдаем за одними и теми же людьми на протяжении их жизни. Едва ли можно ожидать, что один и тот же человек будет по-другому использовать такие слова, как «очень счастлив», даже если его дети употребляют их в ином значении. А когда мы наблюдаем за одними и теми же людьми в течение всей их жизни, мы видим, что они не становятся счастливее, хотя и делаются богаче[39].
Сравнивая страны
Второе подтверждение дает сопоставление разных стран. Если мы сравним западные промышленно развитые страны, более богатые из них не будут счастливее более бедных. Это подтверждается следующим графиком, который тоже основан на опросах населения в каждой стране. Если мы посмотрим на его правую часть, то поймем, что для стран с доходом более 20 тысяч долларов на душу населения дополнительный доход не связан с приростом счастья[40].
В более бедных странах дело обстоит иначе, потому что люди в них близки к крайнему уровню бедности. Таким образом, если мы взглянем на левую сторону нашего графика, мы ясно увидим, что богатые страны обычно счастливее бедных[41]. Аналогично, когда в бедных странах, таких как Индия, Мексика, Филиппины, Бразилия и Северная Корея, начался экономический подъем, по некоторым сведениям, средний уровень счастья в них увеличился[42]. Причина ясна: дополнительный доход по-настоящему ценен, когда позволяет людям выбраться из крайней материальной нищеты.
Это соответствует одному из ключевых убеждений экономистов XIX века: дополнительный доход приносит больше всего счастья, когда вы бедны, а по мере того как вы становитесь богаче, счастье от него уменьшается. Если мы сравним разных людей в каждой стране, мы сможем эмпирически показать, что это так. Как мы и ожидали, самое большое действие на уровень счастья доход оказывает в самых бедных странах, где люди находятся на пороге бедности[43].
График сообщает нам кое-что интересное не только об экономике, но и о политике. Самое поразительное открытие – несчастье бывших коммунистических стран, в которых людей долгое время угнетали. В момент расцвета коммунистического режима россияне были одними из самых несчастных людей на Земле, как показывают ранние исследования[44]. Но экономический хаос, последовавший за распадом СССР, на какое-то время еще больше ухудшил ситуацию. Все бывшие коммунистические страны несчастнее, чем Алжир, а апогея страдания достигли в бывшем Советском Союзе.
Конечно, можно задаться вопросом, имеет ли слово «счастливый» (или «удовлетворенный») одно и то же значение в разных языках. Если нет, то сравнение разных стран нам ничего не даст. Но на самом деле эффект все-таки есть. Страны можно оценивать в отдельности по трем разным критериям: насколько они «счастливы», насколько «удовлетворены» и как они могут оценить свою жизнь по шкале, варьирующейся от «наихудшей» до «наилучшей жизни». Расстановка стран по всем трем критериям очень похожа[45]. Это показывает, что слова не создают непреодолимых проблем.
Ко всему прочему, имеются прямые свидетельства того, что слова имеют устойчивое значение в разных языках. Например, группу китайских студентов спросили о счастье, сначала на китайском, потом на английском языке, с промежутком в две недели. И по-китайски, и по-английски студенты сообщали примерно об одинаковой степени счастья, а соответствие ответов друг другу было велико[46]. Из этого следует, что люди, говорящие по-китайски и по-английски, вкладывают сходный смысл в слово «счастье» на обоих языках. Поскольку английский и китайский языки сильно отличаются друг от друга, это звучит убедительно.
В Швейцарии большинство жителей говорят на французском, немецком или итальянском. Но все эти группы дают сходные ответы на вопрос о счастье. К тому же швейцарцы во всех трех группах счастливее, чем их соседи, говорящие на тех же самых языках во Франции, Германии или Италии. Следовательно, ответы, как представляется, отражают не язык, а образ жизни.
Никто не утверждает, что цифры на графике дают точное измерение счастья для каждой страны. Тем не менее, как мы увидим в главе 5, в них есть определенный смысл. Если бы его не было, мы бы не смогли объяснить основные различия между странами с использованием небольшого числа объясняющих факторов. Более того, концепция счастья оказывается в одинаковой мере знакомой всем народам, что обеспечивает высокий процент ответов во всех странах. Таким образом, сравниваемые страны подтверждают то, что показывает история, – более высокий доход, более 20 тысяч долларов на душу населения, не является гарантией счастья.
Наиболее вероятно следующее объяснение. После Второй мировой войны увеличившийся национальный доход принес некоторый прирост в счастье, даже в богатых странах[47]. Но дополнительное счастье было сведено на нет большим несчастьем, которое приносили менее гармоничные социальные отношения, как я покажу в главе 6.
Депрессия и преступность
Это приводит нас к третьему свидетельству того, что за последние полстолетия счастье не увеличилось, – тенденциям роста депрессии, алкоголизма и преступности. Все эти конкретные проявления отсутствия счастья переживали быстрый рост в послевоенный период. Эта глава должна убедить любого, даже тех, кто неотрывно следил за ростом валового национального продукта (ВНП), что последние пятьдесят лет не были эпохой улучшения качества жизни, как мы того хотели.
Большинство свидетельств указывает на то, что после окончания Второй мировой войны количество случаев клинической депрессии выросло[48]. Под клинической депрессией я понимаю не приступы печали, которые мы все ощущаем в какой-то момент, а четко описанное психиатрическое состояние, в котором индивиды не могут нормально выполнять свои социальные функции в течение по меньшей мере нескольких недель[49]. Чтобы оценить распространение депрессии, мы обратимся к опросам, проведенным специалистами. К 35 годам примерно 15 % жителей Соединенных Штатов испытывали тяжелую депрессию[50]. У многих она случалась повторно, таким образом, каждый год около 6 % жителей США страдает от тяжелой депрессии.
Так было не всегда. Одним из свидетельств этого могут служить опросы сегодняшних американцев о тех симптомах, которые они могут припомнить в разные периоды в прошлом. Если взять американцев в возрасте 35 лет, приблизительно 15 % помнят симптомы, которые можно классифицировать как тяжелую депрессию. Но если взять американцев, которым было 35 лет в 1960-е годы, только 2 % смогут вспомнить, что подобные симптомы у них проявлялись в этом возрасте. То есть, если память их не обманывает, в США и в других изучаемых странах произошел резкий рост распространения депрессии[51], особенно во время «золотого тридцатилетия» экономического роста в период между Второй мировой войной и нефтяным кризисом 1970-х годов.
Однако всегда существует опасность, что некоторые люди могли забыть о депрессии, которой страдали в молодости[52]. И поэтому хорошо, что во многих странах исследования депрессии повторялись через нескольких лет с использованием тех же самых вопросов. Почти все они показывают, что количество случаев депрессии увеличилось[53]. Таким образом, напрашивается вывод, что число их возросло, хотя мы точно не знаем насколько.
Мы не стали бы ожидать, что экономический рост поможет преодолеть депрессию, поскольку, хотя она и не так распространена среди богатых, ее можно встретить на всех уровнях дохода. Беспокоит то, что депрессия усилилась по мере, того как доходы стали расти.
Злоупотребление алкоголем – еще один значимый индикатор несчастья. От алкоголизма страдает больше людей, чем от наркомании[54], и история алкоголизма, если так можно выразиться, весьма отрезвляющая. В первой четверти XX века потребление алкоголя во многих странах упало, несмотря на выросшую покупательную способность. Значит, рост потребления алкоголя не является неизбежным результатом более высокого реального дохода. Во второй четверти столетия уровень потребления алкоголя оставался приблизительно стабильным. Но с тех пор он резко вырос во многих странах, кроме Франции и Италии, где он уже был очень высоким.
Такой рост потребления спиртного частично является патологическим. В США более четверти молодых белых мужчин признаются, что имели проблемы с алкоголем. Это сопоставимо с 15 % мужчин пожилого возраста (за 65 лет), которые сообщили, что когда-либо испытывали подобные проблемы. То есть, хотя память людей иногда подводит, алкоголизм в США вырос. В Европе свидетельством этого процесса служит число людей, умирающих от цирроза печени; с 1950х годов эта цифра выросла везде, кроме Франции.
Данные по числу самоубийств оказались не столь релевантными в том, что касается уровня счастья, поскольку в типичной стране суицид является причиной примерно только 1 % смертей. Самоубийство отражает крайнюю степень несчастья. Но количество самоубийств на самом деле возросло в большинстве развитых стран, кроме США, Великобритании, Швеции и Швейцарии, а количество юношеских самоубийств выросло почти во всех развитых странах[55].
Я не буду ссылаться на рост наркомании, поскольку частично он усилился из-за облегчения доступа в страны, поставляющие наркотики. В любом случае депрессия начала расти задолго до того, как распространились наркотики.
Более показателен уровень преступности. Когда сторонники социальных реформ в 1930-е годы смотрели в будущее, в котором будет полная занятость и процветание, они предполагали, что это принесет большую удовлетворенность и снизит уровень преступности. Никогда еще социальный прогноз не ошибался так сильно. На самом деле в большинстве стран в период с 1950 по 1980 год, по официальным данным, преступность выросла по крайней мере на 300 % [56]. Исключение составляла только Япония, в которой уровень преступности, как ни удивительно, снизился. С 1980 года имели место случаи значительного снижения числа преступлений в США, Австралии и Канаде, а с 1995 года – в Великобритании. Тем не менее преступность по-прежнему остается несколько выше, чем была в 1950-е[57].
Невероятный подъем преступности в золотую эру послевоенного экономического прогресса застал почти всех врасплох именно потому, что так велик был контраст с ожиданиями в прошлом. На начале XIX века уровень преступности был высок в растущих промышленных городах Великобритании и Соединенных Штатов – диккенсовский Феджин вовсе не был исключением. Но по мере роста благосостояния укреплялся общественный порядок, и вплоть до Первой мировой войны преступность снижалась[58]. С этого времени на протяжении эпохи Великой депрессии она оставалась стабильной, но в период послевоенного экономического роста взлетела вверх.
Итак, в развитых странах мы имеем глубокий парадокс: общество, стремящееся к более высокому доходу и получающее его, но ставшее лишь чуточку счастливее, чем раньше. В то же самое время в странах третьего мира, где дополнительный доход действительно приносит дополнительное счастье, уровень дохода по-прежнему низок. При этом в развитых странах за последние пятьдесят лет все большее распространение получили депрессия, алкоголизм и преступность. Что же
Глава 4
Если вы так богаты, то почему вы несчастны?
Богатый человек – тот, кто зарабатывает на 100 долларов в год больше, чем муж его свояченицы.
Предположим, вас попросили выбрать, в каком из воображаемых миров с одинаковыми ценами вы бы предпочли жить:
• в первом мире вы получаете 50 тысяч долларов в год, в то время как другие получают 25 тысяч (в среднем);
• во втором мире вы получаете 100 тысяч долларов в год, в то время как другие получают 250 тысяч (в среднем).
Как вы проголосуете? Этот вопрос был задан группе студентов Гарварда, и большинство предпочло
Люди также сравнивают свой доход с тем, к чему они сами привыкли. Когда их спрашивают, насколько они хотели бы его увеличить, богатые всегда называют более высокую цифру, чем бедные[62].
Таким образом, довольны ли вы своим доходом, зависит от его сравнения с нормой, которая, в свою очередь, зависит от двух вещей: сколько получают другие и к чему привыкли вы сами. В первом случае вашими чувствами управляет социальное сравнение, во втором – привыкание.
Поскольку эти две силы обладают сильнейшим действием на человеческую природу, благодаря экономическому росту довольно сложно увеличить наше счастье[63]. Дело в том, что по мере того, как растет доход, растет и норма, по которой судят о доходе. Это наблюдается в данных опросов Института Гэллапа в США, проводившихся в течение многих лет. Людям задавали вопрос: «Какова наименьшая сумма денег, на которую в этом районе может прожить семья из четырех человек?» Приводимый ниже график показывает их «требуемый реальный доход» (откорректированный в зависимости от изменения стоимости жизни), а также средний «действительный реальный доход на душу населения». Как мы можем видеть, нормы у людей быстро «приспособились» к их реальному уровню жизни. Неудивительно, что люди не стали счастливее.
Прояснить ситуацию помогает еще один опрос. С 1972 года американцев спрашивали, удовлетворены ли они своим финансовым положением. Хотя реальный доход на душу населения (скорректированный в соответствии с инфляцией) почти удвоился, процент респондентов, признающих, что они вполне удовлетворены своим финансовым положением, в действительности снизился[64].
Эти факты оказывают поистине угнетающее действие. Чтобы понять их, мы должны глубже проанализировать механизмы социального сравнения и привыкания.
Социальное сравнение
Мы можем начать с нехитрого самоанализа. Когда мы дома, все мы любим жить примерно так же, как наши друзья и соседи, или лучше. Если наши друзья начинают устраивать пышные вечеринки, мы чувствуем, что должны последовать их примеру. То же самое происходит, когда они покупают большие дома или большие машины. Когда большинство водит маленькие форды, вы нисколько не стыдитесь вашего собственного. Но когда некоторые люди покупают БМВ, другие начинают думать, что им тоже, видимо, следует его купить. Но когда у всех БМВ, они чувствуют то же самое, что в случае с фордом. Этот механизм позволяет объяснить парадокс из предыдущей главы: в любом обществе богатые люди счастливее бедных, но с течением времени богатые общества не становятся счастливее бедных.
Аналогично на работе я сравниваю мой доход с доходом моих коллег, если узнаю о нем. Если они, помимо индексации, получают еще и прибавку к зарплате, а у меня только индексируют зарплату, я начинаю злиться. Эта очевидная психологическая особенность незнакома стандартной экономической теории, утверждающей, что если доход одного человека растет, а доход остальных не снижается, ситуация улучшилась, поскольку никто не пострадал. Но я-то страдаю.
Ибо доход – это нечто большее, чем просто средства для покупки вещей. Мы также используем доход, сравнивая его с доходом других людей, как меру того, насколько нас ценят, и (если мы неосмотрительны) того, насколько мы ценим себя сами. Мы можем сравнивать наш доход с доходами наших коллег, а также с доходами других людей на других работах. Даже если мы не знаем их доход наверняка, мы видим, как они живут. Вполне естественно, что нас беспокоит, как наш доход соотносится с их доходом, равно как нас заботит абсолютный уровень дохода.
Единственная ситуация, в которой мы могли бы с готовностью согласиться на сокращение заработной платы, если другие тоже на это согласятся[65]. Вот почему во время Второй мировой войны недовольство состоянием экономики было столь невелико. Наоборот, в период сильной инфляции в 1970-е годы недовольства было гораздо больше, потому что заработная плата большинства людей не менялась, но некоторые получали крупные прибавки, одним махом обгоняя тех, у кого заработная плата оставалась на том же уровне[66].
Люди обычно сравнивают свои доходы с доходами себе подобных, а не с заработками кинозвезд или нищих. Значение имеет то, что происходит с вашей «референтной группой», потому что вы тоже могли бы заработать столько, сколько заработали они, тогда как гонорары Тома Круза для вас недостижимы. Вот почему на Олимпийских играх бронзовые призеры довольны своими результатом больше, чем серебряные медалисты: бронзовые медалисты сравнивают себя с теми, кто не получил медалей, тогда как серебряные призеры считают, что могли бы получить золотую медаль[67]. Другая крайность – русский крестьянин, сосед которого имеет корову. Когда Бог спрашивает его, чем ему помочь, тот отвечает: «Убей корову».
Поскольку сравнение происходит в таких узких группах, самое сильное соперничество развивается внутри организаций и внутри семей. Мир в организациях порой можно поддерживать, только скрывая, кто сколько зарабатывает. Что касается семей, то было установлено, что, чем больше зарабатывает ваша жена, тем меньше вас удовлетворяет ваша собственная работа[68]. А в случае с женщинами, если муж вашей сестры зарабатывает больше, чем ваш собственный муж, выше вероятность того, что вы пойдете работать[69]. Иными словами, людей беспокоит их относительный доход, а не просто абсолютный уровень доходов. Они хотят не отстать от соседей или по возможности обогнать их.
Если люди сменят свою референтную группу на более высокую, это может серьезно отразиться на их счастье. Существует множество очевидных случаев, когда люди объективно становятся состоятельнее, но субъективно чувствуют себя хуже. Пример тому – Восточная Германия, в которой уровень жизни наемных работников после 1990-х годов стремительно вырос, но уровень счастья упал: после объединения Германии восточные немцы стали сравнивать себя с западными, а не с жителями других стран бывшего социалистического блока. Еще один пример – женщины, чья заработная плата и возможности значительно увеличились в сравнении с мужчинами, но уровень счастья при этом не вырос. На самом деле в США уровень счастья женщин упал по сравнению с уровнем счастья мужчин. Возможно, женщины теперь более непосредственно сравнивают себя с мужчинами, чем раньше, и тем самым больше, чем раньше, сосредоточиваются на существующем разрыве.
Одно о референтных группах известно наверняка. Богатые так близки к высшему пределу, что могут включить в свою референтную группу людей беднее себя, тогда как бедные так близки к низшему пределу, что, скорее всего, включат в нее людей богаче себя. Это помогает объяснить, почему богатые в среднем счастливее бедных.
Для общества в целом следствия социального сравнения огромны. Представьте себе крайний случай, когда люди озабочены своим относительным доходом и совсем не озабочены доходом как таковым. Тогда экономический рост не смог бы увеличить благополучие людей. Единственным исключением было бы сопоставление с референтными группами, стоящими ниже в социальной иерархии. Но если социальные группы остаются стабильными и доход с одинаковой скоростью меняется у всех, то уровень счастья у всех остается тем же самым. Каждый человек станет счастливее, потому что стал богаче, но и несчастнее тоже, потому что другие люди тоже стали богаче. Действия обеих факторов компенсируют друг друга, так как относительный доход останется без изменений.
Тогда насколько на счастье человека влияет его собственный доход в сравнении с доходами других людей? Если мы будем наблюдать за людьми и выяснять, насколько они счастливы, мы можем изучить этот вопрос эмпирически. Согласно одному исследованию, если все, кроме вас, заработают на 1 % больше, ваше счастье упадет на одну треть – настолько же, насколько бы оно увеличилось, если бы вы сами стали получать на 1 % больше[70]. Таким образом, если бы у всех доход поднимался на одну ступень, ваше счастье тоже росло бы, но только на две трети от того, насколько оно увеличилось бы, если бы росли только ваши доходы.
Другое исследование идет еще дальше, изучая, что именно влияет на ваше счастье: ваши реальные доходы или то, как вы их воспринимаете в сравнении с доходами других людей. «Воспринимаемый относительный доход» оказывается важнее реального дохода[71]. Эти исследования проводились в Соединенных Штатах. Похожее исследование в Швейцарии показало, что ваше счастье зависит только от сравнения вашего реального дохода с ожиданиями относительно него, а сами эти ожидания, в свою очередь, в значительной мере зависят от среднего дохода людей, среди которых вы живете[72]. Эти исследования очевидным образом свидетельствуют о том, что рост доходов других бьет по вашему счастью.
Этот базовый психологический механизм мешает экономическому росту увеличивать счастье. Он также ведет к искажению стимулов. Если я буду работать и зарабатывать больше, я сделаю других людей более несчастными. Но когда я решаю, сколько мне работать, я не учитываю такое «загрязнение окружающей среды». Таким образом, я, скорее всего, буду работать больше, чем нужно с социальной точки зрения, – и все остальные поступят так же.
И все же. Если я буду меньше работать и больше отдыхать, не получится ли так, что этот дополнительный досуг
• у вас отпуск две недели, у остальных – одна неделя;
• у вас отпуск четыре недели, у остальных – восемь недель.
Теперь только 20 % студентов выбрали первый из миров. То есть большинство людей не испытывают чувства соперничества в том, что касается досуга. Но они испытывают чувство соперничества по отношению к доходам, и это соперничество разрушительно. Вот почему люди склонны жертвовать досугом для увеличения дохода.
Поделиться книгой: