Николай Глазков
Избранные стихотворения
НЕОБЫЧНОСТЬ ОБЫЧНОГО
Имя Николая Глазкова и его лучшие стихи особенно хорошо известны любителям поэзии — их помнят, читают, цитируют… Действительно, поэт он удивительный и своеобразный, хотя в его книгах могут соседствовать стихи глубокие и неповторимые, свидетельствующие о незаурядном таланте, и стихи легковесные, лежащие на поверхности, которые не спасает даже та подкупающая наивность, делающая лучшие из них именно «глазковскими».
Существует мнение, что о поэтах надо судить по высшим их достижениям, и, на мой взгляд, оно справедливо. Глазков любит выявлять необычное в обычном. Его лирический герой может совершать в стихах, казалось бы, алогичные поступки, парадоксально говорить и мыслить. Но при всей этой необычности поэт постоянно остается в них самим собой — добрым, простым, естественным. Стремление к этому он неоднократно подчеркивает:
Искусство бывает бесчувственным, Когда остается искусственным, А может стать сильным и действенным: Искусство должно быть естественным! У Николая Глазкова есть прямое поэтическое заявление о том, что и доброте, и естественности, и совершенству — в их поэтическом отражении — он учится у природы,— она для него и образец, и наставник:
За добротой побрел в леса, Туда, где благодушны воды, Радушны лиственные своды, Разумны птичьи голоса. ................................... Не для тщеславной чепухи, Не ради позы или шеста Она должна войти в стихи И сообщить им совершенство! Стремясь быть естественным и правдивым, поэт нередко говорит о себе и своей судьбе не только с нескрываемой иронией, но и с прямотой, на которую не всякий отважится:
Я сам себе корежил жизнь, Валяя дурака. От моря лжи до поля ржи Дорога далека. И пусть подобные признания давались нелегко, зато эта откровенность делает стихи особенно достоверными. Она сближает поэта с читателем, а самому поэту помогает достичь совершенства:
Но хорошо, что солнце жжет, А стих предельно сжат, И хорошо, что колос желт Накануне жатв. Николай Иванович Глазков родился в 1919 году в городе Лысково Горьковской области, на Волге. В 1923 году семья Глазковых переехала в Москву. Здесь он учился в средней школе, а затем в Литературном институте имени Горького. Во время войны Глазков окончил Горьковский педагогический институт и преподавал в селе Никольском русский язык и литературу. В стихах «Волгина Верховье» он говорит о природных истоках реки и о тех человеческих истоках, которые на много лет вперед определяют жизнь человека, его судьбу, его предназначение:
Юность развернется на просторе, Делается сильным человек. Так течет до синего до моря Волга, забирая воды рек. Судьба сложилась так, что Николай Глазков по состоянию здоровья не был непосредственным участником Великой Отечественной войны. Но ее трагические и радостные дни вошли в его биографию от самого начала до торжественных победных дней («Был легковерен и юн я…»—1941, «Эпилог» —1945). Стихов о войне написано им немного, но поэт постоянно возвращался и возвращается к тем суровым дням («За новое счастье!», «Песня трубача» и др.). Чаще всего это стихи о человечности и опять же о доброте:
На столе много разной закуски и хлеба, Апельсинов, пирожных, конфет и вина… Если б мог я взлететь в тридевятое небо И отправиться в прошлые времена!.. Но «отправляется в прошлые времена» он не просто ради воспоминаний, а для того, чтобы помочь людям перенести житейские трудности, чтобы в тяжелую пору сорок второго года принести им радость:
Я созвал бы друзей самых лучших и милых, На себе испытавших тяжелые дни. Я продуктами этими всех угостил их, Так что были бы мною довольны они. Первый сборник стихотворений Николая Глазкова «Моя эстрада» вышел в свет в 1957 году в Калининском книжном издательстве. Настоящее издание, подводящее итог сорокалетней деятельности поэта, является его двенадцатой книгой.
Немало сил и времени отдал он переводам с языков народов СССР, особенно стихам якутских и армянских поэтов.
Глазков много ездил по стране. Он бывал не только в средней полосе, но часто отправлялся и в Якутию, и к Тихому океану, и в Прибалтику, и в среднеазиатские республики. Добрую половину этой книги составляют стихи о его поездках. Уже сами названия говорят об этом: «Старый Тамбов», «Хохлома», «Ленский закат», «Якутск», «История города Комсомольска», «Сосны Рижского залива», «Первое знакомство с Казахстаном» и многие другие.
Поэта интересует не только природа, но и история этих мест, быт народа, характеры первых землепроходцев, их самоотверженность, преданность своему делу, которое они вершили во славу родины:
Снег, который в июне пойдет, Отличается злобою зверской… Для чего свой безумный поход Продолжает чахоточный Черский? Мужество наших предков, их бескорыстное и беззаветное служение народу, науке, интересам отечества проходит через всю книгу. В ней немало стихов по-настоящему гражданских, патриотических, повествующих о самых больших и волнующих событиях.
Открываем стихотворение «У памятника латышским красным стрелкам»:
Во всех краях земли Дрожали беляки. Когда в атаку шли Латышские стрелки. Свой чуяли разгром Противника полки При имени одном: «Латышские стрелки»! Стихи посвящены ответственной теме — бесстрашной защите революции, ее завоеваний. Они чеканны, как шаг стрелков, и столь же мужественны. Многие из них написаны добротно, с точным ощущением времени и характера происходящих явлений.
Наиболее самобытно черты поэтического лица Николая Глазкова проявились в стихах, связанных с его биографией, с подробностями его жизни. И здесь самые высокие удачи приходят к поэту в редком и трудном жанре иронической лирики. Стихи, относящиеся к этому жанру, построены, как правило, на парадоксальном сочетании смешного и трогательного, сложного и примитивного. Тонкие и чистые чувства неожиданно сопровозкдаются улыбкой, в которой, однако, всегда есть доля иронии. При этом почти невозможно уловить, где поэт говорит серьезно, а где шутит. Сам он точнее всего сказал о такого рода складе поэзии в «Гимне клоуну»:
Я поэт или клоун? Я серьезен иль нет? Посмотреть если в корень, Клоун тоже поэт. Он силен и спокоен, И серьезно смышлен — Потому он и клоун, Потому и смешон. Трудно в мире подлунном Брать быка за рога. Надо быть очень умным, Чтоб сыграть дурака. В свете этих строк становятся понятнее его стихи «Ворон», «Волшебник», «Ты, как в окно…», «За мою гениальность!..», «Тапочки», «О литературных влияниях». Например, стихотворение «За мою гениальность!..» для человека, лишенного чувства юмора, может прозвучать как самовосхваление, как нескромность. Оно и могло бы так восприниматься, если бы поэт не отметил эти строки грустной самоиронией:
Как великий поэт Современной эпохи Я собою воспет, Хоть дела мои плохи. В неналаженный быт Я впадаю, как в крайность… Но хрусталь пусть звенит За мою гениальность!.. Да, не будь здесь горького «я собою воспет, хоть дела мои плохи», строки эти могли бы прозвучать, как стихи самовлюбленного зазнайки и походили бы на вирши тех поэтов, которые всерьез могут заявлять о своей поэтической исключительности.
Удивительны по своей чистоте, по пронзительности чувства стихи «Это было на озере Селигер» и «Боярыня Морозова». Ироническая тональность этих вещей только подчеркивает силу и первозданность чувства, его открытость и незащищенность:
На платформе мы. Над нами ночи черность, Прежде, чем рассвет прольется розовый. У тебя такая ж отреченность, Как у той боярыни Морозовой. Милая, хорошая, не надо! Для чего нужны такие крайности? Я юродивый Поэтограда, Я заплачу для оригинальности… Стихи эти, как мне кажется, можно отнести к значительным достижениям нашей лирики, к наиболее своеобразным ее проявлениям.
Сила поэзии Николая Глазкова — в естественности его стихов, в доброте помыслов самого поэта, в мудрой его наивности, в обнаженности души, в кажущейся ее беззащитности, которая, однако, этим и защищена от корысти, ханжества и всего того, что несовместимо с настоящей поэзией.
Николай Старшинов
СТИХИ
«Люди бегут на лыжах…»
Люди бегут на лыжах, Желая кому-то добра. Налет на цинковых крышах Солнца и серебра. Так лета пролетали… Хотелось хорошего мне б! Но цинком струит планетарий Изнанку каких-то неб. Смотрит на город витрина, Не холодно ей, ни тепло. Похоже на паутину Треснутое стекло. Загромождено мелочами Теченье большого дня. Люди не замечают Ни мелочей, ни меня. Если добраться до истин, Ни одна трава не сорняк: Пусть бесполезны листья, Значит, польза в корнях!.. Много стихов сочинил я Про то, как жизнь хороша, Пальцы мои в чернилах, Пальцы, а не душа! 1938 Ворон
Черный ворон, черный дьявол, Мистицизму научась, Прилетел на белый мрамор В час полночный, черный час. Я спросил его: — Удастся Мне в ближайшие года Где-нибудь найти богатство? — Он ответил: — Никогда! Я сказал: — В богатстве мнимом Сгинет лет моих орда. Все же буду я любимым? — Он ответил: — Никогда! Я сказал: — Невзгоды часты, Неудачник я всегда. Но друзья добьются счастья? — Он ответил: — Никогда! И на все мои вопросы, Где возможны «нет» и «да», Отвечал вещатель грозный Безутешным: — Никогда!.. Я спросил: — Какие в Чили Существуют города? — Он ответил: — Никогда!..— И его разоблачили. 1938 Моим друзьям
В силу установленных привычек Я играю сыгранную роль: Прометей — изобретатель спичек, А отнюдь не спичечный король. Прометей не генерал, а гений, Но к фортунным и иным дарам По дороге, признанной и древней, Мы идем, взбираясь по горам. Если даже есть стезя иная, О фортунных и иных дарах То и дело нам напоминает Кошелек, набитый как дурак. У него в руках искусства залежь, Радость жизни, вечная весна, А восторжествует новизна лишь, Неосознанная новизна. Славен, кто выламывает двери И сквозь них врывается в миры, Кто силен, умен и откровенен, Любит труд, природу и пиры. А не тот, кто жизнь ведет монаха, У кого одна и та же лень… Тяжела ты, шапка Мономаха,— Без тебя, однако, тяжелей! 1940 «Был легковерен и юн я…»
Был легковерен и юн я, Сбило меня с путей Двадцать второе июня — Очень недобрый день. Жизнь захлебнулась в событьях, Общих для всей страны, И никогда не забыть их — Первых минут войны!.. 1941 Дорога далека
Я сам себе корежил жизнь, Валяя дурака. От моря лжи до поля ржи Дорога далека. Вся жизнь моя такое что? В какой тупик зашла? Она не то, не то, не то, Чем быть должна! Жаль дней, которые минуют, Бесследьем разозля, И гибнут тысячи минут Который раз зазря. Но хорошо, что солнце жжет, А стих предельно сжат, И хорошо, что колос желт Накануне жатв. А телеграфные столбы Идут куда-то вдаль. Прошедшее жалеть стал бы, Да прошлого не жаль. Я к цели не пришел еще, Идти надо века. Дорога — это хорошо, Дорога далека! 1942 Другу
Пусть жизнь трудна, Пускай бедна, Счастливей мудреца тупица. Вода настолько холодна, Что невозможно утопиться! Пускай, греша Из-за гроша, Ты должен всюду торопиться. Но жизнь настолько хороша, Что невозможно утопиться! 1943 Два стихотворения
1 Ища постоянного, верного, Умеющего приласкать,— Такого, как я, откровенного, Тебе все равно не сыскать. Ищи деловитого, дельного, Не сбившегося с пути,— Такого, как я, неподдельного, Тебе все равно не найти! 2 Огромный город. Затемнение. Брожу. Гляжу туда-сюда. Из всех моих ты всех моейнее, И навсегда. Как только встретимся, останемся, Чтоб было хорошо вдвоем, И не расстанемся, и не состаримся, И не умрем! 1944 Эпилог
Рур ликовал, Наступал на Урал, Грыз наш металл, Как бур. Прошла та пора, Грохочет «ура», Урал поломал Рур! 1945 Слово
Слово — мир особый и иной, Равнозначный названному им. Если слово стало болтовней, Это слово сделалось плохим. Это слово пагубно стихам, Это слово — дом, который сгнил. Лучше бы его я не слыхал, Не читал, не знал, не говорил! 1945 «Не размышляя о потомках…»
Не размышляя о потомках (Им будет легче, нам трудней!) Мы растворяемся в потоках Текущих дел бегущих дней. Настанет день — не станет ночи, Настанет ночь — не станет дня. Так жизнь становится короче Для всех людей и для меня. Но проживу чем больше дней я, Тем лучше зазвенит строка. Так жизнь становится длиннее И глубже: так же, как река! 1945 «Это было на озере Селигер…»
Это было на озере Селигер В тридцать пятом году, И как будто к кому-то другому, теперь Я к былому себе подойду. Тиховодная гладь, байдарка и прочее… Впрочем, молодость хуже, чем старость. А была очень умная лунная ночь, Но дураку досталась. Эта ночь сочетала прохладу и зной. Тишь. Безлюдье. В байдарочном ложе я. И чудесная девушка вместе со мной, Изумительная, хорошая. А вокруг никого, кто б меня был сильней, Кто бы девушку мог увести. И я знал, что очень нравился ей, Потому что умел грести. А грести очень я хорошо умел, Но не ведал, что счастье так просто. А весло ощутило песчаную мель И необитаемый остров. Эта ночь не моя, эта ночь его — Того острова, где был привал. А вокруг никого, а я ничего: Даже и не поцеловал! И такие волшебные звезды висят!.. Вместе с девушкой на берегу я. И я знал, что ее упускать нельзя, Незабвенную, дорогую… Мне бы лучше не видеть ночью ее, А бродить одному по болотам. А вокруг никого, а я ничего… Вот каким я был идиотом! 1945 Боярыня Морозова
Несуразность этой параллели Пусть простят мне господа философы. Помнишь, в Третьяковской галерее Суриков — «Боярыня Морозова»? Правильна одна из двух религий, И раскол уже воспринят родиной. Нищий там, и у него вериги, Он старообрядец и юродивый. Он аскет. Ему не надо бабы. Он некоронованный царь улицы. Сани прыгают через ухабы,— Он разут, раздет, но не простудится. У него горит святая вера, На костре святой той веры греется И с остервененьем изувера Лучше всех двумя перстами крестится. Что ему церковные реформы, Если даже цепь вериг не режется?.. Поезда отходят от платформы,— Ему это даже не мерещится!.. На платформе мы. Над нами ночи черность Прежде, чем рассвет прольется розовый У тебя такая ж отреченность, Как у той боярыни Морозовой. Милая, хорошая, не надо! Для чего нужны такие крайности? Я юродивый Поэтограда, Я заплачу для оригинальности… У меня костер нетленной веры, И на нем сгорают все грехи. Я, поэт неповторимой эры, Лучше всех пишу свои стихи. 1946 «От ерунды зависит многое…»
От ерунды зависит многое — И, верный милым пустякам, Готов валяться я у ног ее Из-за любви к ее ногам. Она, единственная самая,— Душе живительный бальзам, Лишь на нее глядят глаза мои Из-за любви к ее глазам. 1947 Кольцо
(Эфиопская шутка) Серый волк придушил овцу, Но недолго жилось стервецу: Резвый конь стукнул волка копытом - И упал волк с хребтом перебитым. Лев голодный бродил по оврагу, Растерзал он беднягу-конягу. Но охотник, отважный и ловкий, Льва сумел подстрелить из винтовки. Не считаясь с умом и талантом, Укусил зверолова тарантул. И овца, что шаталась без дела, Вместе с травкой тарантула съела. Но не видно конца кольцу: Серый волк придушил овцу. 1947 Первое знакомство с Казахстаном
Не росли ни яблони, ни липы, Потому что не было воды. Началась потом дорога Рыбы У Аральского и Кзыл-Орды. Рыбок полосатых и усатых Пассажирам продавали тут. На полупустынных полустанках Слышал я, колеса как поют. Ночь прошла — безводная пустыня Засияла солнцем и водой. Началась тогда дорога Дыни Или показалась мне такой. Шумные арыки неустанно Отражали знойные лучи. На холмах зеленых Теплостана Круглые росли карагачи. 1947 Ташкент 1947 года
Как жара и холод, свет и тьма, Город резко надвое расколот. Если посмотреть на все дома: Старый город там и новый город. Новый город, словно довод веский Супротив экзотики багдадской. Может быть, он среднеевропейский Больше, нежли среднеазиатский. Вызывали у меня доверье Новые арыки, стены, крыши И великолепные деревья, Те, что этажей седьмых повыше. И совсем, совсем иного сорта Старый город глиняной глуши: Не для красоты и не для спорта На глазах у женщин паранджи! 1947 «Рыба преисполнена доверья…»
Рыба преисполнена доверья К рекам непочатой глубины. Рыба любит хвойные деревья Под навесом теневой волны. Рыба любит клен, березу, липу И сквозь листья — кружево небес. Всякий человек, кто любит рыбу, Должен полюбить зеленый лес! 1948 «Я не люблю, когда слова цветисты…»
Я не люблю, когда слова цветисты И строчки перманентно завиты, И облака плывут, как аметисты,— Все это лишь бумажные цветы. Не тот поэт, пронырлив кто и ловок И норовит продать скорее стих, Но точности простых формулировок По формулам природы не постиг. 1948 Белинский
Растет на тротуарах лебеда. Лик белокаменной Москвы спокоен: Вокруг пасутся тучные стада, Слетают стаи галок с колоколен. Спешат студенты в университет, Люд разночинный и мелкопоместный… Один недоучившийся студент Живет на чердаке в каморке тесной. Как землю новую, он открывает стих, Не посчитавшись с мненьем эрудитов. Пред Пушкиным ничтожен Бенедиктов, И Кукольник нисколько не велик. Но всякий, кто сегодня знаменит, И завтра сохранит свою известность. Не всякая печатная словесность, Как колокол во времени, звенит! 1948 Волшебник
Человек, достойный вполне Аплодисментов всех, Пришел в ресторан и пошел по стене Вверх. Потом прошелся несколько раз По потолку, не, падая вниз,— И люди, великому чуду дивясь, Научно его объяснить не брались. А впрочем, резво о гравитации Заговорили два знатока, Когда человек, достойный овации, Спустился по стене с потолка. Сидела женщина у окна, В обычное платье одета,— И к ней он направился, ибо она Его вдохновила на это! 1949 Вступление в поэму
Или так начинается повесть, Или небо за тучами синее… Почему ты такая?.. То есть Очень добрая и красивая. Почему под дождем я мокну, Проходя по затихшим улицам В час, когда беспросветным окнам Непрестанно приходится хмуриться? Никого нет со мною рядом На пустынном мосту Москва-реки, Лишь бросают мне взгляд за взглядом Электрические фонарики. Не имею; ста тысяч пускай я, Но к чему эти самые ребусы? Почему я тебя не ласкаю В час, когда не идут троллейбусы? Эта мысль, хоть других не новее,— Непреложная самая истина, Ибо если не станешь моею, То поэма не будет написана, А останется только вступленье… Надо быть исключительной дурой, Чтоб такое свершить преступленье Перед отечественной литературой! 1949 Поэт и милиционер
Один поэт, издав свой сборник, Резвиться начал, словно школьник, И так беспечно загулял, Что даже паспорт потерял. О паспорте своем скорбя И обвиняя сам себя, Скитался он, подобно тени, В московском метрополитене, Где, вероятно, просто с горя В тот миг, когда бел свет не мил, Он вынул пачку «Беломора» И машинально закурил. И первый милиционер От ужаса оцепенел И, головою покачав, Сказал ему: — Платите штраф И предъявите документ! Ни паспорта, ни денег нет, Но в тот решительный момент Свой сборник вытащил поэт И с гордостью сказал: — Я сам Вот эту книгу написал! — А как докажете вы это?.. Был очень прост ответ поэта: — Стихи, что в этой книге есть, На память все могу прочесть! Услышав похвальбу такую, Сержант милиции, ликуя, Подумал: «С ним я потолкую! Пускай прочтет, собьется пусть!..» Но с титула до оглавленья Поэт, достойный удивленья, Все строчки помнил наизусть. Тогда сержант сказал: — Ступайте И больше так не поступайте! 1950 На ветках крохотных берез
На ветках крохотных берез Сверкал пушистый иней. Сорокаградусный мороз Стоял над речкой синей. И цвета синего стекла Вода, зимы не зная, Неутомимая текла, Текла не замерзая. Казалось, что сошла с ума Вся водная природа. Стояла финская зима Сорокового года. Бил пулемет. Вода — не лед, Река была преградой. Но вот один отважный вброд На пулемет — с гранатой! А снег белел, и ветер выл Над ледяной горою И ничего не говорил О подвиге героя. Неугомонная вода Текла не умолкая, Не понимая, что звезда Восходит золотая!.. 1951 Мужик
Москва. Декабрь. Пятьдесят первый год. Двадцатый, а не двадцать первый век. Я друг своих удач и враг невзгод И не всегда везучий человек. А за окном обыкновенный снег. Его бы мог сравнить я с серебром. Зачем? Я простоватый человек, Который платит за добро добром. Который понимает, что зимой Снег популярен — потому воспет. А я предпочитаю летний зной И вешних яблонь белоснежный цвет. Мне счастье улыбалось иногда, Однако редко: чаще не везло, Но я не обижался на года, А возлюбил поэта ремесло. Чтоб так же, как деревья и трава, Стихи поэта были хороши, Умело надо подбирать слова, А не кичиться сложностью души. Я к сложным отношеньям не привык Одна особа, кончившая вуз, Сказала мне, что я простой мужик. Да, это так, и этим я горжусь. Мужик велик. Как богатырь былин, Он идолищ поганых разгромил, И покорил Сибирь, и взял Берлин, И написал роман «Война и мир»! Правдиво отразить двадцатый век Сумел в своих стихах поэт Глазков, А что он сделал, сложный человек?., Бюро, бюро придумал пропусков! 1951 Философский разговор
Супруге своей Муж сказал как-то раз: — Не брей ты бровей, Да и губы не крась, Забудь свой пустой И испорченный вкус, А лучше освой Философии курс! — С тобой я согласна,- Сказала жена.— Материя, ясно, Первично нужна. И юбку, и брючки Я шью из нее И прочие штучки, А также белье. А дух, он вторичней Подкладки дохи, Однако мне лично Нужны и духи! 1953 «Ты, как в окно…»
Ты, как в окно, В грядущее глядишь — И все равно Мужчину победишь. А он, стерня Сто двадцать пять обид, Потом тебя Спокойно победит. Однако вы Перехитрите в быте — И не как львы, Как кошки победите. Потом на нас Потомки поглядят И сложат сказ О том, как победят… Я снова жду С тобой желанной встречи, Но слова «побежду» Нет в русской речи! 1954 Правда
Я поэт. Творю четверостишья Много лет. Может, я других святей и чище? Вовсе нет! Просто знаю, если не вкрадется В душу ложь, То тогда без всякой позолотцы Стих хорош. А проникнет если лицемерье В глубь стиха, Знаю, будет и в павлиньих перьях Чепуха. Повести, рассказы, басни, песни Выйдут в свет… Ничего они не значат, если Правды нет! 1954 Про рыцарей
Вероятно, было весело У кремлевских стен и храмов Рыцарю, чьи латы весили Сорок восемь килограммов. Он, не замечая тяжести Трехпудовых этих лат, Мог кружиться и куражиться На средневековый лад. Рыскал всюду серым волком он И обиды не прощал, Но зато не ведал толком он: Шар земля или не шар? Вот пришла цивилизация. Что же людям принесла Эта вся механизация? Облегчила все дела! Ежели всмотреться пристально, Польза прет со всех сторон: Поезд ходит, книга издана, Существует телефон. Польза есть, притом великая, Массовая, как кирпич. Человек, склонясь над книгою, Может истину постичь. Может на плите на газовой Приготовить он обед. Польза есть, но также массовый От наук бывает вред. Где былая удаль русская, Что гремела с давних пор? Человек стал слабым: мускулы Заменил ему мотор. Он, познавший плод учения, Чуть простудится — апчхи! На глазах его для чтения Приспособлены очки. Ну, а мне милы традиции Презираемых веков. Кое-что готов у рыцарей Перенять поэт Глазков. Не чуму, не мракобесие, Не магический обряд, Не отвергнутый поэзией Крепостнический уклад, Не геральдику рутинную, Не знамена, не гербы, А романтику спортивную Долгих странствий и борьбы! 1954 Про чертей
