Искушение винодела

1810

VIGNERON[4]

Собран обращался к ангелу со своим недовольством, что приносило в разговор некую изюминку, новый вкус — словно щепотка соли, брошенная в еду, которую предстоит съесть вне дома, в поле, где почти закончена жатва. Ангелу же удавалось решить или смягчить разные беды: ссоры с отцом, с братом Леоном, дурное настроение Селесты или неурожай. Собран ощущал в себе доброту и благодать заботы о будущем, ведь он воистину думал о будущем, прося совета у ангела.

До того у Собрана имелся лишь один друг, с которым можно было бы разделить бутылку вина, а потому неопытность в деле (или, напротив, предыдущий маленький опыт) несколько затрудняли общение с ангелом. Ни с одним другом Собран не общался так уважительно, подчеркнуто вежливо; ни с одним из друзей он не чувствовал во время беседы того удовлетворения и довольства, какие ощущал в присутствии ангела. Внимание ангела было приятно, но стоило самому юноше раскрыть рот, как он напоминал себе отца, когда тот обращался к графу де Вальде: о чем бы граф ни заговорил, отец, словно флюгер, послушный ветру, подхватывал тему, говоря так, как было бы угодно господину. Ту же внимательность Собран заметил и в своей речи, за что огорчался на ангела.

Собран проснулся от того, что Селеста потрясла его за плечо. Под дверью спальни он заметил мерцающую полоску света от лампы.

— Твой отец пришел, — сказала жена. — Он уже стучался.

Малютка Сабина перевернулась во сне; ее крохотная ножка вылезла из-под одеяльца и стукнулась о прутья колыбели. Собран поднялся с кровати, в темноте дотронулся до дочери — да, он все верно услышал — и подоткнул одеяльце. Стал одеваться.

Снаружи, на улице, била копытом лошадь, позвякивала упряжь.

Надев шерстяные носки и набросив на плечи шаль, Селеста сказала, что пойдет нарежет хлеба и сыра.

Внизу у очага на соломенном тюфяке сидел Леон и потирал остриженную на монашеский манер голову. Саму службу брат Собрана оставил, совершив некую непотребность, услышав о которой мать возмутилась, а отец рассмеялся (не над священниками, нет, но над самим Леоном и своей супругой, над их унижением). Вернувшись домой, Леон несколько месяцев спал на чердаке, под самой крышей, пока погода не сменилась. Когда-то они с братом делили комнату, в которой теперь спали Собран с Селестой, а их старшая сестра Софи занимала заднюю комнату, куда теперь складывали бутылки с вином. В год, когда Софи вышла замуж, Леон поступил в семинарию. В то время он был любознательным мальчиком, прилежно учился и время от времени проверял себя, отказываясь от мирского: по полгода не ел яблок (особенно в те месяцы, когда они наливались соком), хотя очень любил их, не солил еды, не укрывал шарфом головы в студеную пору.

Собран считал братца дураком и обращался с ним соответственно. Леон всегда был рад выполнить поручения отца, не роптал даже в минуты, когда отец был особенно недоволен и ворчал. До свадьбы Собрана Леона посылали на грязную, пропахшую псиной кухню к Батисту Кальману, чтобы доставить домой Собрана, упившегося бренди с другом; или в маленький домик на дороге в Алуз, у дверей которого всегда стояла герань в красном горшке, а у камина — сложенные поленья. В том домике жила молодая вдова Руло, носившая черное и вплетавшая в волосы разноцветные ленточки. Как-то раз Леон даже застал брата у очага полуголого, умывающегося, в то время как через щель в шторах над кроватью вдовы за самим Леоном следил и лыбился Батист Кальман. В комнате пахло бренди, мылом и потом. Одеваясь, Собран никуда не спешил и ничуть себя не стыдился. Однако по пути домой, стоило Леону заикнуться, будто бы отец их «не трудился над тем, чтобы построить дом, вырастить виноградники, сделать имя, наделив его честью и достоинством», Собран столкнул его в канаву и начал душить; сказал: отец не платил, а значит, никого не грабил. Более слабый Леон, задыхаясь, проговорил: «Если Кальман платит, то ты такая же шлюха, как и Анна Руло». Обозвав брата клещом, куском церковного дерьма, Собран потряс его еще немного, затем бросил и отправился дальше один.

Леон никогда не докладывал отцу о поведении брата, но не потому, что желал власти над Собраном, а лишь потому, что хотел поскорее забыть о его порочных деяниях, словно бы опасаясь заразиться греховностью.

На свадьбе Селеста спросила Собрана: «Отчего твой братец целовал меня как будто бы с жалостью?» Батист, одетый в форму канонира, подслушал это и подсказал: «Оттого что думает, будто пустить ветры — значит лишний раз доказать греховность мира», — и, вскинув брови, юный солдат поднял бокал за новобрачных.

Леон скатал тюфяк и приткнул его за дровяным ящиком, нагнулся, чтобы стянуть рубашку через голову. Заметив грязь на шее брата, Собран даже не поверил глазам, ведь Леон по природе своей чистюля.

Отец дожидался снаружи вместе с Кристофом Лизе, сестра которого, Женевьева, пропала. Он просил Жодо-старшего помочь поискать ее на том берегу реки.

Лизе на телеге, привязав позади единственную свою лошадь, и мужчины Жодо отправились к берегу и на пароме пересекли реку. Там отряд разделился: Жодо-старший вместе с Кристофом отправились вдоль реки на север, а Собран, Леон и Жюль, кузен Кристофа, — на юг. Жюль не знал, с кем Женевьева встречалась до исчезновения, во что была одета, зато он поведал о ее характере: солнечная, тихая, а значит, сама по себе пропасть, сбежать из дома она не могла.

Леон, оказывается, знал Женевьеву: детьми они впервые принимали причастие вместе; в одном классе учили катехизис у отца Леси.

— Нам тогда еще и десяти не было, — добавил Леон.

Собран помнил Женевьеву — она среди прочих девушек давила виноград в шато, потеряла головной платок прямо в бочке: все женщины Лизе славились роскошными белокурыми волосами, которые не в силах были укрыть или сдержать никакие платки, узлы, косы… Собран даже не помнил лиц дочерей Лизе, только волосы, волосы и затылки, подобные полным лунам, затмевающим лицо его друга. Как-то Батист сидел на ярме распряженной телеги перед ведром с водой; в одной руке он держал черпак, локтем другой упирался себе в бедро, поставив на кулак подбородок. Одним пальцем юноша оттягивал уголок рта, улыбаясь Собрану, и в этот момент появилась милая головка дочери Лизе, закрыв лицо парня, — девушка поцеловала Батиста.

Да, то была именно Женевьева.

Собран остановился оглядеть ивы по берегу реки — деревья гнулись под ветром. У самых ног, у каменистого берега, вода была тягучей, илистой, но под деревьями — глубокой. Жюль сказал, что из шато обещали послать людей на лодке — посмотреть у корней ив. Говорил он так, будто ищет не сестру, а ее труп. Будто знал: девушки уже нет в живых.

Они двинулись дальше. Низкое солнце освещало холмы; виноградники за рекой стояли почти голые. Земля позади них понемногу покрывалась зеленой травой, стебли которой восходили меж сухого укоса. Тучи побежали по небу; тень разлилась по земле не сразу, но когда солнце пропало, в воздухе принялись летать птицы с раздвоенными хвостами — вроде ласточек, — ловить насекомых.

Стало еще темнее. На галечном берегу, там, где река изгибалась, что-то белело. Жюль сорвался с места, Собран, чуть поколебавшись, двинулся следом. Остановились они у тела девушки с оголенными ногами и животом — вздутым и покрытым синяками. Кто-то задрал юбки девушке на голову; Жюль вернул их на место. Он всхлипывал, согнувшись пополам так, словно кто-то выпотрошил его и верхняя половина тела провалилась в пустую утробу.

С одной стороны в черепе девушки имелась вмятина: корка спекшейся крови покрывала лицо, а волосы до самых концов окрасились розовым. Предплечья раздроблены, челюсть искривлена так, словно девица хотела напугать младшего брата, но тут ее внезапно одернула мамаша.

Подоспел Леон, чуть прихрамывая, будто в ботинок ему попал камешек. Он снял куртку и набросил девушке на лицо, опустился рядом на колени и принялся молиться. Жюль в это время сел по другую сторону трупа, опустил голову между колен и, всхлипывая, принялся раскачиваться взад-вперед.

Собран сказал, что побежит в шато и там дадут залп из пушки, как и было условлено, — отзовут остальных людей с поиска.

Жара спала, хлынул дождь — его струи проходились по глади реки, словно прутья метлы. Собран остановился, упал на колени, а проблевавшись, вновь поднялся на ноги и рванул дальше.

Позже он, с покрывалом на плечах, стоял у очага в главном зале шато-в комнате с каменным полом, четырнадцатого века, пустовавшей с середины лета. Собран рассматривал разводы сажи на выбеленной задней стенке дымохода.

Тут же рядом группа мужчин в заляпанных грязью башмаках ждала остальных — тех, кто отправился за телом Женевьевы. Граф негромко разговаривал с отцом Собрана и плачущим Кристофом Лизе. Когда они вернулись, граф посмотрел на Собрана, Собран — на него: в это смуглое лицо и голубые, подернутые капиллярной сеточкой глаза.

— Как получилось, что вы нашли ее? — спросил граф.

— Просто искали там, где нам велели, — ответил Собран и добавил: — Глупый вопрос.

Отец отвесил Собрану подзатыльник и велел вести себя пристойно.

Молодой человек уставился в пол, слушая, как отец объясняется перед графом: мол, дети могли с этого берега бросить что-нибудь в реку в одном месте и найти затем на берегу с противоположной стороны.

— Ну да, конечно же, вам ли не знать течений реки, — отвечал граф.

— Дождь, — вставил Собран, — меняет реку.

Он поднял глаза и встретился с сердитым взглядом отца.

— Ты был знаком с Женевьевой Лизе? — спросил граф.

— Немного, — ответил Собран.

Он помнил, как она давила виноград в шато и как целовалась с Батистом Кальманом.

Граф выжидал.

— Батист сейчас в Тироле, — добавил парень и помолчал, глядя на старика и пытаясь таким образом донести до него, насколько глупые вопросы тот задает.

— Что было дальше, когда вы обнаружили тело?

— Жюль заплакал, Леон стал молиться, а я побежал за помощью. Нас было ровное число — каждому нашлось свое дело.

Граф обнял Собрана и кивком велел слуге принести графин с бренди, из которого сам же налил юноше щедрую порцию в бокал.

— Присядь, — велел старик Собрану, указав на кресло. — Я скажу принести тебе еды.

Краем уха Собран услышал, как граф тихо сообщил его отцу: «Кроме него, случившееся никого более не разгневало».

1811

VIN TOURNE[5]

Собран тосковал по другу Батисте. Селеста родила вторую дочь. Отец управлял семейством и виноградниками железной рукой, а его сын был женат, достиг возраста двадцати одного года, однако по-прежнему оставался юношей, не мужчиной. Он не повидал мира, не мог сам выбрать жизненного пути, не завел наследника и не видел своего будущего. Впереди ждало исключительно тоскливое однообразие: работа, одинаково изменяющаяся от сезона к сезону, урожаи, вино, размеренная жизнь непритязательного крестьянина со своей заранее отмеренной толикой счастья. Алуз, деревня, фермы, виноградники… И случались моменты, когда Собран видел все это в исключительно мрачном свете.

Следуя душевному порыву, Собран, несмотря на протесты жены, записался в армию, устроив так, чтобы половина жалованья перечислялась домой. Он отправился смотреть на мир и новые лица, на вещи, которым даже не мог дать названия.

Случилось ему в разгар лета стоять на лоджии вестфальского публичного дома вместе с другом Батистом — вдвоем они разглядывали выставленные напоказ прелести дешевых шлюх. Женщина, которую Собран с товарищем намеревались купить сегодня на двоих, подмывалась в комнатушке за их спинами, присев над тазом с водой и завязав задранную юбку на поясе. Сквозь окошко в двери между комнатами, слегка прикрытое кожаной занавеской, Собран рассмотрел соседнее помещение: там он заметил чьи-то протертые до блеска спущенные штаны и тощий гладкий розовый зад. Батист передал ему третью бутылку украденного зеевейна, сухого легкого белого вина, которое они выиграли в карты у кавалеристов. Они — двое канониров с легкими пушками — кавалеристы и кузнец ждали, пока лопнувший буксирный трос на барже заменят на новый, коротая время за игрой. Батист поставил на кон кисет табака, Собран — миниатюрку в серебряном ларце, которую снял с трупа, когда мародерствовал после перестрелки.

Шлюха тем временем кликнула их: «Готовы?» добавив затем на своем языке: «По одному идете или оба сразу?» — и улыбнулась, делая приглашающий жест.

Полчаса спустя Собран, опустошенный, дожидался Батиста. Пока он был со шлюхой, та нежно шептала ему на ухо, а сейчас, с Батистом, кричала. Интересно, почему эта падшая женщина с такой нежностью приняла Собрана или хотя бы притворялась ласковой? Собран вспомнил, как после акта любви любил положить голову на грудь жены и как Селеста гладила его волосы.

Ему внезапно сделалось худо. Перегнувшись через перила, он сблевал вином и желчью. Все еще цепляясь за перила, Собран спустился во двор и по устеленному соломой плитняку добрел до ворот. Упершись в ворота ладонями, он снова сблевал. И дело было вовсе не в том, что он вспомнил Селесту, ощущая одновременно привкус пота шлюхи и мыла он увидел луну, и та холодно напомнила про объятия на гребне холма, напомнила, что сегодня ангел будет дожидаться его — сколь угодно долго, терпеливо и безропотно будет ждать встречи, на которую Собран не придет, потому что сейчас он за шесть сотен миль от родного дома, пьянствует и прелюбодействует со шлюхой.

Собран прижался лбом к воротам.

Батист нашел Собрана и, утерев пот со лба волосатым предплечьем, дал другу еще вина. Позднее Собран пробудился, когда в комнату проникло солнце, окрасив стены холодным цветом, похожим на цвет вина с флором. Рядом возлежала шлюха, подле нее — Батист, оба, как и Собран, липкие от пота. Собран прислушался, пытаясь разобрать звук, причудившийся ему при пробуждении: не крик петуха, не канонада, а дробное постукивание, вроде как когда на крышку гроба сыплются комья сухой земли или когда опускается гигантское крыло. Но звук не повторился, он лишь почудился Собрану.

1812

VIN DE GLACIER[6]

Годом позже, невзирая на все обстоятельства, Собран понял, когда пришла та самая ночь. Он отправился в церковь, где всю мессу отстоял в заднем ряду, в то время как прихожане — люди, которых его армия грабила: преуспевающие, состоятельные, почтенные горожане и их слуги, — поглядывали на него с неприкрытой враждебностью. Бедные, несчастные. Священник, потрепанный мужчина, борода которого в свете свечей походила на бурлящее волосяное море, оказался не готов проводить службу в столь большой церкви. Он не поскупился на ладан, дым от которого медленно шел из кадил в руках двух престарелых служек. На потолке, куда не доставал свет, позолоченная мозаика поблескивала, напоминая гнездо извивающихся змей. Собран заметил статую Христа с воздетыми руками, ангелов в тяжелых одеяниях и с какими-то хлипкими крыльями без мышц и сухожилий. Среди них — с позолоченными волосами и в позолоченных одеждах — был один с лицом и конечностями черными, будто пораженными гангреной или отмороженными.

Опустив взгляд, Собран заметил женщину — та смотрела прямо на него. Под свободно повязанным платком виднелись волосы цвета масла, кожа отдавала белизной свежего среза на сырой картофелине, а брови и ресницы были цвета соломы. Женщина не отвернулась, но и не улыбнулась; в ее глазах Собран видел только холодный расчет. Кивком головы она указала юноше на дверь.

Собран проследовал за ней на улицу, заполненную дымом от огней китайского базара. Площадь перед церковью переполнял мусор, тут же валялись телега со сломанным колесом, разбитая бочка, спутанные узлы белья или одежды, которые беженцы оставили, дабы не остаться самим в виде бездыханных тел.

Женщина привела Собрана к себе в дом, второй этаж которого был заставлен пыльными вещами; без денег, без еды, на сносях — последнее Собран понял, только когда поднимался по лестнице. До того женщина ступала величаво, и тело ее казалось крепким. Сейчас Собран ни слова не понимал из того, что она ему говорила, стоя посреди комнаты и указывая на себя саму. Она не умоляла, ибо голос ее звучал ровно, гордо, пока сама женщина снимала платок с головы и расстегивала пуговицы на рубахе.

Полные, упругие груди расчерчивала венозная сеточка. Собран не касался их — только взял женщину за руки, помог ступить на ящик и повернуться к нему спиной. Потом задрал на ней юбку — нижнего белья на женщине не оказалось, он сразу увидел женские прелести, набухшие и темные от подступившей крови, обрамленные светлой порослью. Брюхо женщины тяжело отвисло, пупок напоминал обескровленный сосок. Собран приспустил штаны, поплевал на руку и, увлажнив проход женщины, двинулся вглубь. Запустил руки в локоны, помял груди — тяжелые и податливые, как бурдюки с вином, притянул женщину ближе, ощущая, как дрожат ее напряженные ноги и руки, и, проходя в ее мокрое лоно, он взорвался, как сухой подожженный порох, целых четыре раза, загорелся и стал угасать.

Собран ничего не видел, в ушах громко звенело, но он почувствовал, как в пах ему ударила горячая волна, вытолкнув из утробы женщины сжавшийся член. То начали отходить воды.

Минуты не прошло, а Собран оделся и выбежал из комнаты на лестницу, спустился… Он не заплатил женщине — она и не кричала ничего вслед, слышалось только ее нытье.

Собран вернулся, обернул женщину одеялом и уложил на кровать. Сказал, что сейчас приведет соседа, то есть лучше соседку. Затем достал кошель, а из него несколько монет и бросил их в деревянный горшочек у кровати, где уже хранились две высохшие груши и трупики двух ос.

Дом не был какой-то там грязной лачугой; Собран насчитал несколько этажей и на каждом — не одну приличных размеров комнату; вдобавок тут имелись тесноватые чердаки. Только все это пустовало, везде пылилась огромная мебель; в дверном проеме сиротливо приткнулся свернутый матрац.

Собран выбрался на улицу. Завидев его, какие-то люди поспешили отойти; у костра он нашел своих земляков-солдат: те смеялись, говорили, мол, оставь ты эту русскую шлюху. Один, особенно угрюмый, поинтересовался, не осталось ли чего дострелять? Надув щеки, он сделал несколько движений бедрами. Солдаты рассмеялись. Собран покинул их, обернулся на слепые окна домов, замусоренную дорогу, задымленное небо над блестящими куполами, на золотые цепи и шпили, уходящие высоко, словно пронзающие облака.

Собран вернулся в церковь, где безуспешно попытался объяснить суть дела одной женщине, а после — священнику. Откуда-то из боковой капеллы приковылял старик в черном — он молился на могиле некой знатной семьи. Как слуга аристократического рода, он знал французский и перевел просьбу Собрана: в доме неподалеку женщина вот-вот родит, нужна помощь. Священник попросил двух старушек пойти с ним к роженице. Собран указал путь, провел до самой комнаты, где все засуетились вокруг женщины. А Собран тем временем удалился. Напоследок он успел заметить, как пухлая белая рука высунулась из-под одеяла и взяла священника за руку.

Собран прошел мимо однополчан у костра, мимо мародерствующих австрийцев, перебегавших от дома к дому, подобно пчелам, ищущим улей. Направился в Кремль, где расквартировали его полк, к Батисту, наказанному за пьянство и полирующему упряжь офицерских лошадей. Когда Собран сообщил другу о происшествии с русской женщиной, тот отвечал, что нападать на эту страну вообще столь же бессмысленно, сколь трахать беременных шлюх, раз уж даже царская армия предпочла не защищать этот паршивый город, а спряталась на болоте. Город по ту сторону реки снова горит, сообщил Батист. Нападать на Россию — все равно что ловить ящерицу.

— Нам достался только хвост. И есть нечего — хлеб недельной давности да суп из дважды сваренных цыплячьих костей.

Седло, которое Батист начищал, уже сверкало.

Пятью месяцами позже они отступали, а холодный ветер, дувший, казалось, из самой Сибири, задерживал, не давал идти, словно Россия, несмотря ни на что, как какая-то ледяная блудница, не спешила отпускать солдат императора.

Собран шагал среди прочих канониров; уже давно они бросили за спиной пушку. Влажное дыхание замерзало на морозе, шарф пристал к губам, но Собран оставил все как есть — еды не было, говорить не хотелось. Пять дней он убеждал Батиста не сдаваться, теперь же просто тащил друга на себе. Оборачиваясь назад, на грязный след на снегу, который оставляла за собой колонна, Собран видел солдат, отбившихся от строя, — всех он знал поименно, хоть и видел сейчас лишь размытые силуэты, пятна сквозь пелену снега. Кричать не получалось — Собран просто забыл, как это делается. Еще недавно, заметив туманные пятна, он подумал, что это казаки устраивают засады, однако быстро понял: местным жителям вовсе не надо нападать на императорскую армию — достаточно оставить ее в покое, и она издохнет сама по себе. Собран вот уже день ни с кем не говорил, и вчера же Батист произнес последние свои осмысленные слова: «Где наше знамя?» Три полка смешались в единую толпу отступающих.

Собран поднял взгляд: снег сверкал. Люди в колонне задавались вопросами: не перестанет ли снегопад, не утихнет ли ветер хоть чуточку? Один солдат родом из Альп сказал: пусть уж лучше снежит, ведь, если небо расчистится прямо сейчас, все замерзнут насмерть, едва минует полночь. Поговаривали, будто впереди их ждет укрытие: каменные стены, пища, огонь — лучшее, на что солдаты могли сейчас надеяться.

Внезапно Батист оступился, и они с Собраном повалились в снег. Так и остались бы лежать в нем, никто бы им не помог, если б у одного сослуживца еще не сохранилось чувство товарищества — он подошел, подал руку, и втроем (Собран и Батист по бокам) они пошли дальше. Краем глаза Собран уловил смутную широкоплечую фигуру в буране. Колонна тем временем поворачивала к неясному силуэту, замершему посреди бури. Это оказалась придорожная деревянная церквушка за железной оградой, словно пухом присыпанной снегом. Волна облегчения прошлась по колонне. Значит, слух об укрытии оправдался.

Собран заглянул в лицо Батисту — обветренное до крови, покрытое снежной коркой, потемневшее. Глаза друга подернулись пленкой.

Солдаты зашагали дальше.

Под конец этого длиннейшего отступления Собрану казалось, что они просто ходили кругами, каждый раз промахиваясь мимо укрытия, а теперь вот наконец наткнулись на него. Он сам не заметил, как вошел в коровник, миновав то ли живую изгородь, то ли дощатый забор, — только переступил через каменную перемычку, шагнул на плитняк, усыпанный соломой, еще хранящей отблески лета. Затем перешагнул через поток крови, хлынувшей из распоротой коровьей шеи; горячий пар, исходящий от красного ручья, окутал солдат, будто болотный туман. Дыхание самих солдат напоминало призраков, явивших себя на пороге могилы.

Приметив свободное место, Собран усадил там Батиста. От усталости он не стал дожидаться, пока шарфы на его лице и на лице Батиста оттают, чтобы их можно было безболезненно снять. Он просто уснул.

Его плоть окаменела, будто бревно, в котором древесину вытеснили кристаллики соли. Но он согрелся, лежа в теплой кровати. Матрас порвался, и он провалился в гладкое содержимое — словно бы в чашу, в лодку, упал на два сложенных вместе крыла или на две ладони, в которые набирают воду. Прозвучал голос, четкий голос, и слова были как блестящая на солнце росинка, упавшая в центр паутины: «Ты — животное».

Собран зарыдал. Кожа, те ее участки, что не были покрыты щетиной, отошла вместе с шарфом. Покрытый струпьями кончик носа онемел, однако запах жареного мяса Собран учуял. Кто-то помог сесть, дал в руки нож с насаженным на него жирным ломтем говядины.

— Счастливчик! — послышался голос сержанта-канонира. — Я приберег для тебя еды. А вот Кальман умер. Мы вынесли его тело наружу вместе с остальными: Леборд и Анри Типу.

Собран хотел скорбеть по другу, но видел перед собой лишь кусок мяса. Есть не хотелось, однако пища…

— Я уже видал такое, — говорил сержант, — когда люди добираются до убежища и там умирают. Ешь, Жодо.

И Собран откусил краешек кровавого мяса.

1813

VINAIGRE[7]

Душеприказчик своего друга, а теперь и владелец виноградников на двух южных склонах (ибо Жодо-старший, как и Батист Кальман, преставился и покоился на погосте в трех милях от дома, а друг Собрана — в сырой земле под Вильно), Собран Жодо спустя неделю после летнего солнцестояния пришел на гребень холма, более не деливший его имение на две части. Лицом он повернулся прямо к луне, чтобы шрамы не мешали ангелу узнать его.

Прилетев, ангел встал между луной и Собраном.

— Посмотри на меня, — велел юноша.

— Мороз и лед? — мягким и любопытным голосом спросил ангел.

— Почему ты не сказал мне оставаться дома?

— Я не даю советов.

— Но в первую нашу встречу давал. Посоветовал мне жениться на Селесте.

Какое-то время ангел сохранял неподвижность, затем слегка наклонил голову и произнес:

— Мне так не показалось.

— Ты говорил, что будешь пить за мой брак.

— Но ведь я ничего не предсказывал.

— Все эти годы случались моменты, когда я думал, будто ты со мной. Но то были неподходящие моменты, неподходящие, чтобы поминать хранителя.

Ангел не обратил на эту речь внимания, будто вообще не слышал. Он продолжил обычным ровным голосом, произнося краткие фразы, разбавив их совсем малой долей надменности:

— Два года, что тебя не было, я приходил в условленную ночь. Один раз шел дождь, и я прошел к тебе в дом. Заглянул на кухню поглядеть на свое отражение в начищенных медных кастрюлях твоей супруги. Видел целый табун игрушечных лошадок — вороных, сивых, бурых. Их сделала твоя дочурка из папиных носков. Твое отсутствие породило стольких лошадей.

— Зачем ты приходишь сюда?

— Обещал.