Помоги проекту - поделись книгой:
Элизабет Нокс
Искушение винодела
Может ли камень преодолеть силу притяжения? Такое попросту невозможно, как невозможен союз добра и зла.
1808
VIN BOURRU[2]
Спустя неделю после летнего солнцестояния, когда уже погасли и остыли праздничные огни, и спустя час после захода солнца, когда все достойные люди легли спать, юноша по имени Собран Жодо стащил две бутылки молодого вина, дабы утопить в них первое в жизни большое горе.
Хоть праздник прошел, все в ночи пело: лягушки в пруду, кузнечики в винограднике. Собран свернул с тропинки и случайно наступил на какое-то насекомое. Дождавшись, пока стихнут конвульсии маленького блестящего тельца, юноша присел на землю и присмотрелся к своей тени. В свете полной луны она казалась на песчаной почве очень плотной, почти осязаемой.
Собран откупорил первую бутыль, поддев пробку ножом, и приложился к горлышку. Ощутил вкус, свежесть вина, дух которого словно отнес юношу в позапрошлое лето, когда вино еще только было разлито по сосудам. А через несколько глотков оно обернулось вдруг просто «напитком», как говаривал отец Леси, монах, обучавший Собрана и его брата Леона грамоте. Уже чистой химией алкоголь влился в кровь юноши. Тот почувствовал себя жалким; облегчения и след простыл.
В доме у двоюродной бабушки по материнской линии прислуживала дочь бедной вдовы Селеста. Девушку гоняли по дому между кухней и гостиной, ибо двигалась она куда проворнее хромой служанки, однако обращались к ней при этом «дорогая»: «Дорогая, сбегай-ка туда-то… Дорогая, принеси-ка то-то…» Селеста была единственной компанией тетушки Аньес, сидела подле нее — такая тихая и внимательная, почти незаметная, пока старушка что-то рассказывала или сучила пряжу. В шестнадцать лет Собран просто влюбился бы в девицу по уши, но так как ему было уже восемнадцать, о себе напомнили чресла. При взгляде на губы Селесты, на прикрытые шалью груди и на розовые кончики пальцев, трудящихся над вышивкой, член Собрана твердел и напрягался, будто натянутый лук. Подобно своему другу Батисте юноша перестал исповедоваться у священника, и Леон начал поглядывать на брата с завистью и отвращением. Мать только пожимала плечами и со вздохом прощала сыну все. Когда же Собран открылся отцу, сообщив о намерении жениться на Селесте, тот отказал в благословении.
Старший Жодо сильно разгневался на родню жены: как, о как они могли не предупредить его сына! Ведь девчонка, хоть и не думала заманивать его в западню, о своих-то прелестях и чарах знает прекрасно. Отец ее умер безумным — прожил несколько лет до момента кончины, лишенный рассудка: не разговаривал, только лаял подобно собаке. А на праздник летнего солнцестояния дядюшка Собрана, будучи навеселе, приобнял племянника за плечи и предупредил: не подходи, мол, к этой девице, ибо ее чрево — не чрево, но бездонный колодец, ловушка, провалившись в которую мужчина не сумеет спастись. В ушах у Собрана так и звучал дядин наказ: «Попомни мои слова».
После праздника во время службы в церкви Собрана окружали серые лица, дух тошноты и раскаяния. Он ничего не просил у Селесты, ничего не обещал, но, встретившись взглядом с девушкой, прочел по ее лицу: «Хорош любовничек». Собран чуть не заплакал; ему не хотелось обладать Селестой, не хотелось быть ее мужем, ему хотелось отдаться ей, принадлежать. Так в муках он прождал до окончания службы, а потом в доме у двоюродной бабушки Селеста подала ему бокал малаги, проговорив ледяным голосом: «Твое здоровье», будто его здоровье стояло сейчас между ними, будто своим тостом она проклинала юношу.
Поднявшись с земли, Собран стал взбираться к гребню холма, по обеим сторонам которого и лежал виноградник Кло-Жодо. Его обнимал кривой рукав дороги, ведущей через деревеньку Алуз и дальше — мимо шато Вюйи на берегу реки Соны. У самой реки дорога встречалась с другим путем, покрупнее, — он вел в Боне. Урожай с южного склона холма оставался у семьи Жодо, с северного склона — шел на продажу в шато Вюйи. Вино Кло-Жодо вкус имело замечательный, отличный от вина из шато.
Собран взбирался на холм к пяти вишневым деревьям; под рубашкой билась о ребра вторая бутылка вина. На вершине он глянул себе под ноги — луна висела за спиной, высоко над крышей дома, и тень юноши убегала далеко вперед.
В прошлое воскресенье Собран с родителями навещал тетушку Аньес. Юноша покинул дом раньше родных и отправился к задней двери, на кухню, где и нашел Селесту.
Девушка с решетом склонилась над бадьей — повар в это время сливал на марлю скисшее молоко. Они готовили творог. Селеста собрала края марли и стала скручивать сверток с творогом, так чтобы стекли остатки жидкости. Увидев Собрана, Селеста подошла к нему, не прекращая работы, роняя капли на пол и себе на фартук.
— Найди себе жену, — сказала она, яростно сверкая глазами: и без того темные радужки, казалось, потемнели еще больше, вытеснив собою белки.
Страсть Собрана бежала, но не рассеялась. Ему нужно было прощение и сострадание — прощение и сострадание Селесты.
Не допив вино из второй бутылки, Собран швырнул полупустой сосуд прочь, и тот покатился вниз по склону, расталкивая опавшие и покрытые белесой плесенью ягоды вишни. Воздух благоухал, и к запаху созревающих вишен примешивался удивительно сильный аромат свежей холодной воды из далекого колодца. Луна светила так ярко, что различались даже краски пейзажа.
Чуть вдалеке на гребне Собран заприметил статую. Моргнув и покачиваясь, он недолго рассматривал ее — знакомую фигуру ангела, позолоченную, расписанную красками, покрытую глазурью. Подойдя поближе, юноша обмер — ангел внезапно встал и схватил его.
Собран ощущал, как к нему прижимается крепкое, теплое, мускулистое тело. Юношу обхватили крылья: самые обыкновенные кости и сухожилия под покровом из кожи и перьев. Ангел дышал ровно, от него веяло снегом. В великом ужасе Собран чувствовал странное спокойствие, хладнокровие, о котором как-то рассказывал священник-миссионер, попавший в пасть ко льву. Некоторое время длилась тишина, потом юноша заметил: луна поднялась еще выше, а его собственное сердцебиение вошло в такт с пульсом ангела.
Собран поднял взгляд. Красота и молодость ангела казались маской, поверх которой была надета другая — маска терпеливого любопытства. Ангел подождал, пока Собран наконец всмотрится в его лицо, и произнес:
— Ты уснул. — И тут же добавил: — Не упал в обморок, просто уснул.
Страх прошел. Ангела совершенно точно послали к Собрану, но не в утешение, а дать совет. Однако даже если он не сообщит ничего, само явление — объятия, такие теплые и живительные, бодрящие, словно морской бриз, — дорогого стоит.
— Я хочу сесть, — сказал Собран, и ангел поставил его на ноги, отпуская.
Юноша успел напоследок ощутить, какие мозолистые руки у ангела. А тот, словно опасаясь напугать человека, плавно выпрямил крылья — чуть темнее его белого лица — перед собой и сложил их. Потом сел так, что видны остались голова, шея и плечи.
Освободившись от объятий ангела, Собран будто бы вернулся в настоящий мир: услышал стрекот кузнечиков, лай собаки, доносящийся из дома Батиста Кальмана. Точно, лаяла любимая собака Батиста, верная Эме.
Собран поведал ангелу о своих любовных бедах — говорил коротко и сжато, словно за привилегию быть услышанным брали деньги. Юноша рассказал о любви, о запрете батюшки, о безумии отца Селесты, ни словом не обмолвившись о плотском желании.
Ангел задумчиво смотрел куда-то вниз по склону. Проследив за его взглядом, Собран заметил вторую бутылку вина, подобрал ее, стер песок со стенок и протянул ангелу. Тот легким прикосновением руки вынул пробку и приложился к горлышку. В свете луны Собран заметил на боку у ангела, под поднятой рукой, некий знак: не то игра света, не то шрам, не то татуировка, похожая на два переплетенных слова, одно из которых блеснуло подобно солнечному лучу сквозь поднявшуюся морскую волну.
— Молодое вино, — сказал ангел. — Прибереги эту бутылку, и, когда напиток созреет, мы с тобой вновь отведаем его.
Собран принял у ангела бутылку и сам приложился к горлышку — влажному и теплому. Вновь ощутил игру вкуса, подобную флирту, но никак не любви.
— Был ли отец Селесты безумцем? — спросил ангел.
Облизнув пальцы, Собран приложил их ко лбу и зашипел, как масло на сковородке.
— Лаял, — ответил юноша, — как собака.
— На луну или на людей, которых недолюбливал?
Моргнув, Собран рассмеялся, а вместе с ним и ангел. Рассмеялся он сухо, но естественно.
— На твоем месте я бы в этом разобрался, — заметил юноше ангел.
— Тут все дело в чистоте крови, — сказал Собран. — Есть множество историй об обманутых невестах и женихах, мужчинах и женщинах, благое семя которых загнивает в их собственных детях.
Юноша предложил ангелу вина. Тот поднял руку в знак отказа.
— Знаю, оно слишком молодое, — извинился Собран.
— Думаешь, я питаюсь исключительно тысячелетними яйцами?
Собран не понял, о чем речь, и ангел пояснил:
— В Китае, в провинции Сычуань, люди закапывают яйца в углях, а потом откапывают и едят. Скорлупа приобретает пепельный оттенок.
— Зарывают на тысячу лет? — рассмеялся ангел.
— По-твоему, человек способен прождать так долго или хотя бы вспомнить, куда он зарыл на тысячу лет что бы то ни было — питательное ли, ядовитое ли…
Юноша зарделся, решив, будто ангел намекает на таинство евхаристии, тысячелетнее благословение, которого губы Собрана не знали вот уже пятое воскресенье.
— Прости, — произнес Собран.
— За вино?
— Я не причащался пять недель подряд.
— О-о, — ровным голосом произнес ангел, встал на ноги и, обняв ствол одной из вишен, наклонил ее так, что листья кроны коснулись головы Собрана.
Юноша сорвал три вишенки на одном стебельке, и ангел мягко отпустил ствол дерева. Потом вновь присел рядом с человеком, сложив крылья.
Собран положил ягоды в рот и съел их, языком отделяя косточки от сочной мякоти. Ангел тем временем велел:
— Ты ведь не знаешь того, что на самом деле знает Селеста, не знаешь, о чем она думает. Пойди к ней и позволь высказаться: говори открыто и искренне, но и слушать не забывай. Если бы я переделил тебе все законы, по которым живу сам, этот бы я назвал первым.
Собран будто очнулся от незрелого, детского самосозерцания, от ощущения, словно бы ночь пришла, дабы напитать его одного, и ангел здесь — дабы утешить и дать руководство ему одному.
— Твой первый закон, — ответил юноша, — станет нашей первой заповедью.
— Каждый ангел любит Господа, одного-единственного. Он — наша путеводная звезда. Плывя по течению темных вод, мы ориентируемся на Него. Бог создал нас, но Он есть любовь, не закон.
Ангел вздохнул, словно бы собираясь что-то добавить, да так и замер, раскрыв рот. Поднялся ветер, зашевелил кроны вишен и верхние перья ангельских крыльев. Собран заметил перемену в глазах ангела и даже на секунду подумал, будто вот-вот в них блеснет зеленоватый огонек, какой можно видеть в глазах кошек.
Заливалась лаем собака Батиста, словно учуяла лису. Собран поначалу подумал о лисах, затем — о том, что Бог сейчас слушает его, что Его ухо направлено на холм.
Ангел вскочил, как солдат, готовый поприветствовать внезапно появившегося офицера. Новый порыв ветра пригнул деревья, и Собран вздрогнул.
— Через год, — сказал ангел, — в эту же ночь мы вместе будем пить за твою свадьбу.
Ветер закрутился в тугую воронку из листьев, песка и веток. Извиваясь подобно змее, она проглотила ангела, закружила его. Черные волосы облепили бледное лицо, а шелковистые перья — тело. Ангел вдруг расправил крылья, как некий парус, тут же наполнившийся ветром, и через мгновение был уже далеко, за целую лигу отсюда.
Ветер успокоился; веточки, листья и несколько перьев упали на северный склон холма.
Те перья Собран принес домой; два связал черной шерстяной нитью и подвесил к потолочной балке над изголовьем кровати, третье, восемнадцати дюймов длиной, приспособил для письма. И хотя оно толком не затачивалось, писать им получалось довольно неплохо. Сев за кухонный стол, окруженный домашними и в то же время соблюдая тайну (никто, кроме самого Собрана да его братца, в семье писать и читать не умел), Собран начал письмо Селесте: обмакнул перо в чернила, посмотрел, как они заполняют полость внутри пера, и начертал на листке бумаги обращение к любимой. Далее юноша писал о собственной грубости и — как следствие — их взаимном непонимании. Приостановился проверить, нет ли ошибок; прикусил перо, ощутив во рту привкус снега, и, чувствуя разлившуюся по губам нежность, снова обмакнул перо в чернильницу. В конце письма он молил Селесту о свидании.
1809
VIN DE COUCHER[3]
В полночь Собран лежал на гребне холма, поставив рядом с собой неоткупоренную бутылку вина. Высокая облачность протянулась по всему небосводу, словно тонкий покров, сквозь который просвечивала полная луна в ореоле — то розоватом, то цвета голубой стали, то бронзовом. Глядя на такую луну, мать Собрана неизменно крестилась, но для самого юноши это было просто-напросто зрелище.
Он был счастлив, расслаблен; ночной воздух свободно проникал под расстегнутую рубашку, ласкал кожу. Чувство пресыщения наполняло Собрана: сегодня он лег рано, занялся любовью с женой, после омылся и отправился на холм — негоже представать перед ангелом покрытым любовными соками, что твоя сдобная булочка яичным белком.
Раздался треск, будто заскрипели корабельные снасти, засвистело, и рядом с Собраном, тяжело дыша, приземлился ангел. Юноша сел, и оба они улыбнулись друг другу. Волосы ангела схватил мороз, по крыльям стекал подтаявший лед. Смеясь, ангел пояснил, что летел очень высоко, а затем передал Собрану квадратную бутылку темного стекла.
— «Ксинистери», вино с Кипра, — сказал он. — Выпьешь с супругой. Уверен, ты женился.
Собран развернул два бокала, принесенных с собой, и поставил их на землю. Распечатав бутылку, разлили вино.
— Это наше свадебное вино, подарок из шато, в котором покупают наше же «Жодо» в качестве столового вина. Оно получается из винограда с южного склона. Для себя мы делаем вино из того же винограда «пино-нуар», и на этом склоне он созревает лучше, но погреба в шато крупнее и старше.
Собран протянул бокал с вином ангелу. В лунном свете напиток сделался полупрозрачным, лишившись цвета; на поверхность его будто положили белый сверкающий диск.
Приняв бокал, ангел предложил тост: «За тебя, Собран», а не «Да благословит тебя Господь».
Собран открылся, что совет ангела помог ему притупить в себе боль от любви к Селесте.
— Разговор с тобою был как противоядие, ты научил меня вере, терпению и стойкости.
Юноша чуть было не сказал «воздержание», но то была часть мыслей, которую он скрыл — скромно, как укрывает женщина платком голову, входя в церковь. К тому же все обстояло не совсем так: именно невоздержанность Собрана решила исход дела. Как-то поздним летом, в первый дождь, они с Селестой возвращались от сестры Собрана; он отвел ее всего на несколько ярдов с тропинки, прижал к развилистому деревцу и, задрав юбки, проник в святая святых. Потом у Селесты случилась задержка, и они поженились.
— Выпьем же и за мою дочь, Сабину, за свадьбу и за крестины, — произнес Собран и покраснел. — Да, быстро я…
— Остановишься на этом?
— Нет, в следующем году думаем завести мальчика.
Некоторое время они молчали, затем Собран стал рассказывать о Кло-Жодо, своей будущей доле отцовских виноградников, о том, как он присматривает за виноградниками своего друга Батиста Кальмана, пока тот служит в армии.
— Если б не виноградники Батиста, Селеста не отпустила бы меня сегодня ночью. Кло-Кальман пребывают в довольно-таки плачевном состоянии, и спать из-за них мне почти не удается. — Юноша обернулся и отыскал взглядом среднее окно на верхнем этаже дома. — Как только уверюсь, что Селеста крепко спит, то принесу лампу.
— Ты хочешь сказать, на следующий год? — улыбнулся ангел.
Собран покраснел до самых корней волос, его бросило в пот. Сглотнув, юноша спросил:
— А ты придешь?
— Да.
— Я читал письма Батиста и решил, что… тоже должен последовать за императором.
— Значит, быть здесь через год ты не обещаешь. Но я обещать должен.
— Наступает время больших перемен, — попытался объяснить Собран, в то же время не понимая, как объяснить важность преходящих вещей неземному созданию. И потому добавил: — Больших перемен для всей Франции.
— Для всей Франции? Странно для бургундца думать обо всей Франции.
— Ладно, так и быть. Я буду здесь, — пообещал Собран.
— Приходи сюда в ту же ночь весь остаток жизни. Обещаешь? Или это для тебя неприемлемо?
Слова ангела польстили юноше, но он-то был земной тварью.
— Что, если в это время я окажусь в другой стране? До конца жизни всякое может случиться.
Ангел пожал плечами.
— Кое в чем ты уже поклялся…
Ангел, будто хитрый священник, напомнил о принесенных свадебных клятвах: любить до конца жизни, хранить верность в богатстве и бедности, в болезни и здравии… Но все казалось легче, нежели в одну и ту же ночь каждый год приходить на это место.
— Нарушить данную тебе клятву означает навлечь на себя неудачу?
— Я же не больную свинью тебе продаю, Собран.
— Если я позволяю себе торговаться, словно крестьянин на рынке, — оскорбился юноша, — то это потому, что я и есть крестьянин.
Ангел погрузился в мысли, прикусив, словно девушка, кончик локона. Слышно было, как волосы хрустят у него на зубах. Потом он выплюнул их и произнес:
— Об удаче мне неизвестно ничего. Я не обещаю тебе наград или же кары. Потому не обещай — просто приходи.
Собран сказал, что придет. Он забыл об осторожности, об учтивости — слова ангела его тронули.
Ангел протянул руку с бокалом, и юноша наполнил его посуду по новой.
— Расскажи мне о Селесте, Сабине, Леоне, твоем брате, ушедшем к монахам, и о Батисте Кальмане, а еще — что ты думаешь об императоре.
Поделиться книгой: