Помоги проекту - поделись книгой:
— Дурацкий характер… Простите за резкость, но он, кажется, под стать вашему… В праздничные дни люди должны забывать о работе, о всяких служебных нервотрепках, пить, есть, развлекаться и к чертям собачьим выкинуть из головы всякие собрания, политзанятия, хозрасчет, рентабельность. А я не могу… До чего же она, наша жизнь…
Не досказав, умолк, а потом задал совершенно неожиданный вопрос:
— Вам не приходилось бывать где-нибудь на Западе? Нет? Жаль… Я знаю, что там люди живут совсем по-другому. На первом плане дом, быт, семья, отдых, развлечения, путешествия, спорт. А работа на заднем плане. Мне вспомнились мудрые слова одного моего московского знакомого, иностранца, с которым я потом случайно встретился за рубежом: «У нас, на Западе, человек живет, чтобы наслаждаться жизнью, а не работой…»
— А вас далеко уносили ветры странствий?
— Увы, нет… Не дальше Праги. Это, конечно, не Лондон, не Париж. И все же было очень интересно. Не только потому, что я впервые оказался за границей… Это было в конце шестьдесят седьмого, начале шестьдесят восьмого…
— И что же?..
— Странный вопрос… Я мог наблюдать жизнь страны лишь как турист, и тем не менее чувствовался канун больших перемен… Все там бурлило… Заря просвещенного социализма…
— Это нечто новое… Нас такому социализму не учили.
— Вы имеете в виду семинары по диамату и истмату? Вузовский учебник?
— А вы? Что вы имеете в виду?
— Ученики Маркса живут и творят не только в Советском Союзе… Вы что-нибудь слышали, Ириночка, об австрийце Фишере или французе Гароди? Титаны мысли…
Ирина рассмеялась.
— Вы не смейтесь, Ирина… Надо понимать, уважать… Общество — организм сложный. И нужно внимательно прислушиваться ко всем, кто пытается лечить его болезни… Позволю высказать крамолу — марксизм можно ведь трактовать по-разному.
Глебов говорил в свойственной ему манере — напыщенно и безапелляционно.
Ирина спросила:
— А ваш московский знакомый, который хочет жить, чтобы только наслаждаться жизнью, он из числа борцов за просвещенный социализм?
— Нет, он — подданный другой страны. Англичанин…
И Глебов вспомнил, как в пражском универмаге он встретил господина Дюка, который когда-то учился в аспирантуре МГУ, в порядке обмена иностранными студентами, и с которым Вася познакомился на квартире Владика. В Праге они жили в одной гостинице, и господин Дюк любезно пригласил Глебова заглянуть к нему в номер на чашку кофе. Поздно вечером Глебов спросил у портье: «Господин Дюк из двести двадцатого дома?» Портье ответил, что двести двадцатый дома, но в этом номере живет не господин Дюк, а господин Вестон. Глебов удивленно пожал плечами, достал записную книжку и, убедившись, что Дюк назвал ему номер 220, решил позвонить по телефону.
— Хелло! О, Василь, я очень рад. Жду вас… Да, да, это я. О, то есть маленькое недоразумение… Я не есть богатый человек, но фамилий у меня две сразу: Вестон-Дюк…
— Мы мило провели вечер, — рассказывал Глебов, — пили, впрочем весьма умеренно, говорили о разных разностях. Дюк довольно точно подметил некоторые, как он выразился, гипертрофированные черты нашего образа жизни. Он удивлялся тому, что советские газеты заполнены статьями о труде, производстве, рассказами о том, как люди работают, иронизировал, что мы, словно одержимые, все время твердим — труд, работа, производство. Будто человек рожден только для того, чтобы всю жизнь отдавать себя работе, а не брать у жизни лучшее, что она может дать.
— Взгляд с чужого берега… Труд создал человека и всегда облагораживал его, даже неандертальца, — огрызнулась Ирина.
— Мы с ним говорили, — продолжал Василий, пропустив мимо ушей реплику спутницы, — и о демократии, и о свободе мнений, и о политической погоде в Европе. Далеко не все, что утверждал Дюк, я приемлю. Но согласитесь, Ирина, со стороны бывает виднее. Мне сейчас вспомнилась огорчительная история с шофером, который ухаживает за моей «Волгой». На общем собрании автоколонны он резко критиковал начальство. Его поддержали еще двое. И что же… Всех троих уволили… Вот вам и свобода мнений.
— И не восстановили?
— Восстановили, но сколько хлопот было. До райкома партии дошли…
— Значит, правда восторжествовала? Виновников наказали?
— Меня не это интересует.
— А что же? На мой взгляд, в этой истории важно то, что люди, смело высказавшие свои мнения, правильно критиковавшие недостатки, нашли в обществе поддержку…
— А для меня во всем этом важен принцип: о какой же свободе мнений может идти речь?
Ирина усмехнулась.
— Как говорил Горький, есть точка и кочка зрения… Но вы, пожалуйста, не кукситесь. И развлекайте вашу даму! А не то я буду жаловаться на вас. Я привыкла видеть Глебова душой общества. Вам, вероятно, скучно со мной?
— Что вы, как вам могла прийти в голову такая мысль… Да, забыл сказать. Вчера поздно вечером я выполнил вашу просьбу. Звонил Сергею, крепко отругал его за дурацкую телеграмму и сообщил, что мы с вами отправляемся в Карпаты.
— А он что?
— Небрежно обронил: «Старик, ты там не очень-то…» Это, конечно, в шутку. Сергей, кажется, не принадлежит к числу ревнивых. И верит в силу большого чувства…
— А вы?
Глебов многозначительно посмотрел на Ирину и тихо сказал:
— Я многому не верю. И большое чувство отнюдь не исключение. К сожалению, жизнь наша довольно часто дает нам поводы, чтобы не верить… Иллюзии…
— Тут я в какой-то мере могу и поддержать вас. Я не люблю скептиков, но сама не чужда духа критицизма. Говорят, что это болезнь молодых. Возможно… Ну, вот мы опять повели разговор на той же волне. Довольно!
— Ну, что же, довольно… Давайте помолчим… И если хотите, почитаем. — Не ожидая ответа, он достал из портфеля книгу Кафки. — Вы принимаете этого автора?
— О нем много спорят…
— Вы, вероятно, в числе тех, кто объявил Франца Кафку мрачным человеконенавистником. А по-моему, это — пламенный гуманист… Ведь тут тоже есть точка и кочка зрения… С некоторых пор я заинтересовался Кафкой.
— Модно?
— Нет… Интересно… Мне открыл глаза на этого писателя человек, с которым случай свел… Нас познакомил Вестон-Дюк…
— Кто же он, открыватель ваших глаз?..
— А вы не иронизируйте. Это очень умный и образованный человек. Побольше таких, и общество прогрессировало бы куда быстрее. Кстати, от него я впервые и услышал — просвещенный социализм…
— Я заинтригована. Кто он?
— Когда-то этот человек усиленно занимался изучением германистики и в связи с этим творчеством Франца Кафки. В шестьдесят третьем был одним из инициаторов созыва симпозиума, посвященного творчеству этого талантливого писателя…
— Вася, можно подумать, что вы не инженер, а литературовед. — Ирина удивленно посмотрела на Глебова. — Мне казалось, что вы принадлежите к числу людей, влюбленных в свою профессию, одержимых своей работой…
— Увы, Ириночка, мой брак с госпожой техникой — брак не по любви. Я мечтал о филологии, философии. А отец настоял на своем. Впрочем, теперь я не жалею. На арене гуманитарных битв Глебов всегда был бы под щитом. Тем, кто смеет быть не ортодоксом, туго приходится. А я хочу другой жизни. Что же касается Кафки… — И он неожиданно спросил: — Вы следили за дискуссией — физики и лирики? Хочу обратить ваше внимание на то, что иные физики куда более эрудированы в литературе, искусстве, чем гуманитарии.
— Однако, вы задавака.
— Простите, но я вовсе не себя имел в виду. И я отнюдь не кафковед. Просто случайно познакомился с настоящим знатоком Кафки. Вот и пытаюсь убить вас своей эрудицией… Между прочим, на упомянутом мною симпозиуме был принят любопытный тезис, над которым нельзя не призадуматься: отчуждение личности — явление одинаково характерное и для капитализма и для социализма.
— Позвольте, позвольте, дорогой Вася. Над чем вы хотите задуматься? Это же явно антимарксистский тезис. Я не очень сильна в социальных науках, в философии, но азы мне известны. Отчуждение личности вытекает из сущности капиталистической эксплуатации. Так кажется? Молчите? Ну и молчите на здоровье… А кто же он, ваш кафковед? Вы так и не назвали его?
— Возможно, что в эти дни вам встречалось его имя и в нашей прессе. Профессор Гольдштюккер… Видный политический и литературный деятель сегодняшней Чехословакии… Кумир молодежи. В пятидесятые годы его посадили в тюрьму, а сегодня он там, где развивается знамя борьбы за возрождение партии, за демократический социализм, за новую модель социализма. Председатель союза писателей Чехословакии, он стоял у колыбели ныне самой боевой чехословацкой газеты «Литерарны листы». Вы что-нибудь слыхали о такой газете?
Она не ответила, хотя из газет ей уже было известно «кто есть кто» — за что ратовали в ту пору «Литерарны листы» и их крестный отец, профессор Гольдштюккер, трубадур чехословацкой контрреволюции. Но у Ирины исчезло всякое желание продолжать спор, и неожиданно для Глебова она весело воскликнула:
— Милый Вася, что же это такое — вы, видимо, решили доконать меня? Я поехала подышать горным воздухом, а вы задавили меня своей эрудицией. Пощадите же! Давайте любоваться природой и вспоминать стихи. Согласны?
— Согласен. Более того. Предлагаю остановиться, сделать привал и закусить… Нет, нет, пить не будем. Ничего, кроме горячего кофе.
Заботливый Глебов все учел — есть термос, кое-какие закуски, имеется магнитофон и записи очаровательных французских песен…
На землю лег пенопластовый коврик, а из багажника был извлечен чемодан с провизией. Все очень мило и вкусно. Но вдруг, прервав бесшабашную песенку, из магнитофона послышалась русская речь. Человек с нерезким иностранным акцентом призывал к поискам «иного пути» в «храм социализма», к осуществлению основных человеческих прав, хотя бы в масштабах буржуазно-демократической страны… Призывал и угрожал, призывал и поливал грязью страну, построившую социализм.
Когда ролик кончился, Глебов подсел к Ирине.
— Ну, как, интересно? Вы просили развлечь вас, вот я постарался это сделать. Хотите еще одну запись?.. Я мог бы дать вам две-три такие катушки. — И он протянул руку к чемодану…
— Не беспокойтесь, Глебов. Не требуется. — И с раздражением отрезала: — А вам не кажется, что вы смешны?
— Ой, как грубо! Но я не обижаюсь. Все равно — если надумаете…
— А вы не боитесь?
— Как вам сказать? Во-первых, надо же, чтобы кто-то и не боялся. А во-вторых…
Глебов в упор посмотрел на нее и тихо сказал:
— Я вам верю, Ирина. Хотя по некоторым спорным проблемам у одного из нас точка, а другого кочка зрения. Но у обоих критический ум. Так мне показалось…
— А я не хочу, чтобы вы мне верили, не хочу, чтобы вы дарили мне эти ролики. И не зачисляйте, пожалуйста, меня в свою компанию «критически мыслящих личностей». — Ирина уже была не в силах сдерживаться, лицо ее раскраснелось, глаза заблестели, и взгляд стал жестким.
— Зачем же столь строго?.. Согласитесь, что критически мыслящие личности — это не худшая часть интеллигенции.
— Я прошу вас немедленно отвезти меня домой… В Ужгород я не поеду.
— Ириночка… — Он придвинулся ближе, взял ее за руку.
— Отойдите, убирайтесь к черту! — задыхаясь, прокричала она и вскочила. — О какой правде вы говорите? О той, что вы преподнесли мне в музыкальном сопровождении? Если вы сейчас же не отвезете меня…
— Ну что ж, как угодно…
…Сгустились сумерки, поднялся туман, и хлынул дождь. Мутные конусы света фар едва пробивались к асфальту. Глебов уверенно вел машину, но на повороте из белой пелены внезапно вынырнула громада бензовоза. Рывок влево, и «Волга», врезавшись в столб, почти повисла над обрывом…
Что было потом, Ирина не помнит. Очнулась ома уже в больнице. Рядом сидела тетя Маша и незнакомый ей человек в небрежно наброшенном на плечи халате. Догадалась — не доктор. От нее не скрыли — Глебов погиб. Позже она узнала и все остальное. Это «все остальное» было зафиксировано в протоколах. При обыске покойного, его квартиры и его машины нашли набор кассет с магнитофонными записями, такими же, какими он «услаждал» Ирину. Дома, в тайнике, устроенном в стенном шкафу, было обнаружено несколько библий, микропленка с записью передачи «Свободной Европы», два номера «Граней», изданная в Италии листовка «За свободу». Над заголовком призыв: «Читай и передай другому». В один из номеров журнала вложена фотокопия письма некоего Соловьева. В письме — подробное изложение целей и задач зарубежного сборища «спасителей» России, инструкции, как поддерживать с ними связь, приглашение активно сотрудничать, помогать. Найдено было и чье-то недописанное письмо. Сразу же установили — Глебова.
На этом письмо обрывалось.
В тайнике лежал также листок с двумя лондонскими адресами. И почтовая открытка с видом Московского университета. На ней неизвестным, во всяком случае не Глебовым, по-английски был написан адрес получателя. Позднее Бутов проверит: скромная булочная на окраине Лондона. И еще листок. Буквы и цифры «З. Р. Р.» и «И. Р.» Нетрудно догадаться: «Захар Романович Рубин» и «Ирина Рубина». Цифры — номера телефонов. Домашний и служебные.
На письменном столе лежало письмо из Москвы, подписанное инициалами «З. Р.». Автор благодарил за книгу и сообщал, что «общий знакомый» не звонил и обещанных Глебовым катушек не передавал. Теперь Бутову уже точно известно: З. Р. — это Захар Рубин. И почерк его.
Какая связь между всем найденным у Глебова и тем интересом, который был проявлен покойным к дочери доктора Рубина, — все это для Бутова оставалось неизвестным, Не внесли ясность и первые данные о Глебове: инженер-строитель, беспартийный, холост. В Москве живет его мать. Больше родных нет. Жил на квартире у богобоязненной старушки, владелицы собственного особнячка. Любил принимать гостей и ходить в гости. И все.
…Бутов уже собирался идти на доклад к генералу, когда позвонил Покровский.
— В приемной Захар Романович Рубин. Да, да, сам пожаловал. С чем? Не знаю…
ТРИСТА ШАГОВ
…От четвертого подъезда дома № 2 по улице Дзержинского до дома № 24 на Кузнецком мосту, где помещается приемная КГБ, триста шагов — это уже выверено.
Что скажет ему человек в приемной? Поможет ли внести ясность в сообщения Михеева? Не случайное же это совпадение: таинственная телеграмма пока еще неизвестного Сергея, приключение Ирины Рубиной в Карпатах, автомобильная катастрофа, антисоветские магнитофонные записи и прочие дурно пахнущие материалы, найденные в квартире инженера Глебова, — и появление в приемной КГБ Рубина, отчима Ирины, человека, видимо, причастного к событиям последних дней? Зачем пришел? Внести ясность, помочь? Или наоборот — запутать следы? Спешит выгородить себя, Ирину?
Каждый раз, когда Бутову звонили из приемной КГБ, его охватывало нетерпение: что сулит разговор с неизвестным человеком, который, надо полагать, пришел сюда по долгу гражданской совести? А если не по долгу совести? Всякое ведь бывало…
Иногда приходили с самым неожиданным для чекистов заявлением. Бутов вспомнил сухонькую, морщинистую, седовласую бабку, которая просила урезонить сына. Строитель-техник, хорошо зарабатывает. Женился, переселился к жене и забыл о той, которая дала ему жизнь: «И глаз не кажет. Ходила к нему два раза, стыдила. Обещал наведаться… Вот уж два года, как обещает». Чекист искренне посочувствовал бабке, нещадно корил ее сына, но…
— Уважаемая Елена Борисовна! При чем тут Комитет государственной безопасности? Чем он поможет вашему горю?
Старушка удивленно и сурово посмотрела на Бутова.
— Странный вопрос задаете. Как это «при чем тут чека?» Раз есть несправедливость, значит, чека меры должно принять… Я так понимаю. И вы, пожалуйста, не посылайте меня в другое учреждение…
Немало времени отнял у чекиста этот семейный конфликт. Но что поделаешь, пришлось вызывать непутевого сына, отчитывать. Подействовало…
Приемная КГБ! Один приходит сюда с сообщением, после которого, как по тревоге, в тот же час выходит «на линию огня» целая группа чекистов. Другой явился с повинной. А третий…
…У него красивое, четко вылепленное, уже немолодое лицо: волевой подбородок, длинный тонкий нос с горбинкой, широкий покатый лоб, прорезанный глубокими морщинами, и совершенно лысая круглая голова.
Полковник подошел к нему и негромко спросил:
— Захар Романович?
Рубин вздрогнул, посмотрел на Бутова и едва слышно ответил:
— Да… Это я…
— Будем знакомы. Милости прошу. — И, распахнув дверь кабинета, Бутов пропустил Рубина вперед.
— Садитесь. Видимо, у нас будет долгий разговор. Не так ли?
— Да, мне надо рассказать о многом… — И Рубин положил перед собой листок бумаги, испещренный пометками.
На лице Захара Романовича можно было уловить испуг и растерянность, надежду и тревогу. Видимо, противоборство этих чувств мешало ему начать разговор.
— Я, право, не знаю, с чего начать…
Поделиться книгой: