Помоги проекту - поделись книгой:
Лайза Пикард
Викторианский Лондон
Предисловие
Изабелла Битон начала свою книгу «Домоводство» так: «Должна признаться откровенно, если бы я предполагала, какого труда потребует от меня эта книга, я бы никогда не отважилась взяться за нее». Я чувствую примерно то же. Но я с удовольствием открывала для себя «подлинных» викторианцев или пыталась сделать это. О них много писали современники и последующие поколения. Где провести черту? Что это должна быть за черта? Журналисты зарабатывают на жизнь яркими репортажами, но насколько точны были викторианские журналисты? И, как бы то ни было, разве мы не имеем права принять их точку зрения и увидеть написанное их глазами?
Лучшим свидетельством мог бы стать беспристрастный рассказ тех, кто был свидетелем этих событий и не преследовал собственных корыстных целей, но такие люди очень редки. Фридрих Энгельс пробыл в Лондоне несколько недель между ноябрем 1842 и августом 1844, но у него была очень определенная корысть: ужасающие условия жизни рабочего класса в Англии, если правильно понять, должны были привести к революции. Но не привели. Большинство работ Энгельса касаются Манчестера, где он присматривал за работой отцовской текстильной фабрики, как полагается хорошему сыну буржуазного семейства, каковым он и был. Тем не менее, он действительно пытался понять рабочих своего времени. Он писал: «Я отказался от компаний и обедов, портвейна и шампанского среднего класса и посвятил свободные часы единственно тому, чтобы общаться с обыкновенными рабочими».[1] Что при этом о нем думали обыкновенные рабочие, не написано.
Другим иностранным путешественником «с миссией» была Флора Тристан, в ее случае это было желание очернить аристократию. Желание это становится понятным, когда ознакомишься с ее биографией. Ее отец, аристократ испано-перуанских кровей, женился в Испании на ее матери, французской эмигрантке. Они поселились в Париже и до самой смерти отца вели обеспеченную жизнь аристократов. Когда он умер, его имущество было конфисковано французским правительством, а Флора обнаружила, что она незаконнорожденная, потому что ее отец не был женат на матери гражданским браком, как предписывает закон. Она была вынуждена зарабатывать на жизнь писательством, в чем оказалась очень успешной, и стала известна своими феминистскими и эгалитаристскими взглядами. Я включила в книгу фрагменты из ее книги «Прогулки по Лондону» (Promenades dans Londres), опубликованной в 1842 году, хотя в «Прогулках» описан Лондон, где она последний раз была в 1839 году;[2] но допускаю, что английская аристократия, выставлявшая себя — судя по ее описаниям — в самом дурном свете, не изменила своего поведения и в дальнейшем.
Французский эрудит, ученый-философ и преподаватель, Ипполит Тэн, посещал Англию в 1859, 1862 и 1873 годах. Его «Заметки об Англии» представляют большую ценность.[3] Как не проникнуться его описанием сырого лондонского воскресенья: «вид огромного и хорошо ухоженного кладбища». Свои свидетельства оставили Эмерсон и Натаниел Готорн, даже Достоевский бывал в Лондоне и писал о нем.
Не так давно стал доступен бесценный источник: «Неопубликованные лондонские дневники», изданные Хитер Критон в 2003 году. Жаль, что у меня не было времени прочесть все документы, относящиеся к Лондону средневикторианской эпохи. Опубликовано множество прямых свидетельств жизни викторианцев, начиная с писем королевы Виктории и кончая «Некоторыми привычками и обычаями рабочего класса» Томаса Райта, опубликованными в 1867 году. Он был одним из основателей «Объединенного общества инженеров». Существуют биографии и автобиографии многих известных викторианцев и собрания их писем. Перечислять их здесь не имеет смысла, на них есть ссылки в тексте.
Журналист Генри Мейхью намного превосходит своих современников как источник информации о жизни бедняков Лондона. Мейхью был одним из семнадцати детей лондонского поверенного. В 1841 году они два его приятеля основали журнал «Панч», сатирически рисующий жизнь богатых. Возможно, для успокоения совести, а возможно, чтобы приобрести другой круг читателей, он начал писать серии статей, по большей части, для «Монинг кроникл», о тысячах способах борьбы самых нижних слоев обитателей викторианского Лондона за то, чтобы заработать на жизнь честным трудом. Большая часть этих статей была издана в трех томах в 1851 году под названием «Труженики и бедняки Лондона». В 1861 году вышло исправленное и дополненное издание, включающее четвертый, «дополнительный» том, посвященный криминальному «дну». Я пользовалась этим изданием. Не все статьи журналиста вошли в «Тружеников Лондона», их можно найти в книге «Неизвестный Мейхью. Избранное из „Монинг Кроникл“ 1849–50», изданной И. П. Томпсоном и Эйлин Йоу и опубликованной в Лондоне в 1971 году. В 1862 году Мейхью начал еще одну книгу, «Уголовные тюрьмы Лондона и сцены тюремной жизни», но у него не хватило сил дописать ее, и книга была завершена Джоном Бинни. Излюбленный прием Мейхью — перемежать документальные репортажи о бедняках, которых он интервьюировал, статистикой. Его персонажи, несомненно, убедительны, хотя иногда задумываешься, насколько они типичны, несмотря на уверения Мейхью, что он «не выискивал крайние случаи». Его цифры не всегда столь же убедительны, но, несомненно, впечатляющи. Во всяком случае, неизбежный вывод из приведенных им размеров заработка бедных швей, создававших изысканные платья для викторианских богатых дам, — они не могли прожить на эти деньги и были вынуждены заниматься проституцией, — шокировал общество.
Рисунки и гравюры Гюстава Доре, изображающие бедные кварталы Лондона, хорошо известны, но я не знала, что это иллюстрации к книге «Лондон», созданной журналистом Бланшаром Джерролдом в 1872 году. Текст Джерролда заслуживает внимания. Существует множество более ранних описаний Лондона, справочников и путеводителей по городу, предназначенных для туристов, направлявшихся на Всемирную лондонскую выставку в 1851 году. Существует множество карт Лондона различной степени достоверности, но ни одна не может сравниться с великолепной «Библиотечной картой Лондона и его пригородов», изданной Стэнфордом в 1862 году.[4] Над ней можно очень долго сидеть с большой лупой, изучая удивительное обилие деталей.
В 1841 и 1842 годах начали свою долгую жизнь «Панч» и «Иллюстрейтед Ландон ньюс». Существовало еще множество иллюстрированных журналов и газет.
Теперь, если вы все еще не отложили эту книжку, вас, наверное, страшит предстоящий краткий обзор произведений викторианских романистов во главе с Чарльзом Диккенсом и следующим за ним по пятам Энтони Троллопом. Не пугайтесь. Я приняла волевое решение с самого начала: никаких романов, никаких стихотворений. Иначе я никогда бы не закончила книгу, а все мои усилия мало что значили бы по сравнению с трудами ученых-эрудитов о викторианской литературе.
Я приняла еще одно решение: эта книга будет охватывать лишь средний период царствования Виктории — 1840–1870 годы. Это произвольные даты, выбранные в надежде свести книгу до пределов, приемлемых для читателя и автора.
Архивисты, библиотекари и кураторы неизменно были терпеливы и готовы помочь: что это, необходимое условие для занятия этими профессиями или приобретенный навык? Во многих случаях, когда я использовала их знания, я выражаю свою признательность в примечаниях к соответствующим главам. Надеюсь, они не сочтут, что их недооценили, если я не перечислю их здесь.
Я хочу поблагодарить всех, кто общался со мной, пока я писала «Викторианский Лондон»: друзей, скрывавших свои чувства, когда любой разговор со мной начинался со слов «Викторианцы…», Генриетту Уилсон, чей острый ум и обширные знания воодушевляли меня. Моего сына Джона, который выкроил время в своей напряженной профессиональной деятельности, чтобы спасти меня от медиков с их дурными пророчествами. Друга и соседа Питера Стокера за терпение, с которым он возился в неразберихе моего компьютера, и за умение справиться с ним, приводившее меня в смущение. (Главу третью я потеряла безвозвратно. Он в это время был за границей.)
Моего милого издателя, Бенджамина Бакана, чье мягкое проницательное руководство и ободрение помогли мне удержаться на стезе добродетели, когда я была готова прийти в отчаяние. И мисс Лоик из Лондонской библиотеки за бесконечное терпение, с которым она разбиралась с моими невразумительными запросами, и умение обнаружить в глубинах своего удивительного учреждения книги, о существовании которых я не подозревала, доставившие мне огромное удовольствие, когда я их получила.
Спасибо вам.
Глава 1
Запахи
Писатель может использовать слова, чтобы описать какую-то сцену. Художник может нарисовать ее. Композитор, используя звуковые эффекты, созданные в студии, может в какой-то мере воспроизвести звуки прошлого. Но самое мощное из чувств, обоняние, лишено своего языка. Как ни одно другое, совместно с памятью оно может воскресить прошлое человека. Но без помощи памяти, действуя само по себе, как оно может вернуть прошлое? Чтобы описать запахи прошлого, существуют лишь слова. Вот почему эта книга начинается именно так.
Подумайте о самом худшем запахе, какой вы когда-либо ощущали. Теперь представьте, что вы обоняете его день и ночь, по всему Лондону. Но дело обстояло еще хуже. Любое зловонное дуновение было опасным. Вредные испарения, дурной воздух или, как говорят итальянцы,
Темза воняла. Основной составляющей были человеческие отходы. В прежние века Темза действительно «текла светло», и в ней во множестве водились лосось и лебедь. Люди, очищавшие выгребные ямы, продавали человеческие экскременты как полезное удобрение для питомников и ферм за пределами Лондона.[5] Иногда из окна на незадачливых прохожих или на улицу выливали ночной горшок, его содержимое добавлялось к разнообразной мешанине из дохлых собак, лошадиного и коровьего навоза, гниющих овощей. Дождь смывал большую часть всего этого в Темзу. Существовали, правда, сточные трубы, но они предназначались только для поверхностных вод, и сбрасывать туда нечистоты было запрещено законом.
Затем Лондон изменился. К 1842 году, согласно переписи, в Лондоне насчитывалось 1 945 000 человек, и, вероятно, больше, если включить сюда тех, кто не стремился попасться на глаза чиновникам. В городе насчитывалось 200 000 выгребных ям,[6] полных и переливающихся через край. Чистильщики выгребных ям просили шиллинг за то, чтобы опорожнить яму, и многие жалели денег. В старых частях Лондона дома стояли на краю грязевых озер. Сточные трубы не справлялись с плавающим в них мусором, они разрывались и переливались через край. Один обеспокоенный горожанин в 1840 году написал в Министерство внутренних дел письмо с настоятельной просьбой улучшить канализацию в Пимлико, «где вряд ли существует какая-либо дренажная или канализационная система, где есть только канавы, наполненные на фут или больше песком, растительными отбросами и мусором, отчего здесь стоит жуткая вонь, порождающая малярию и лихорадку, и откуда расстояние по прямой до Букингемского дворца около ста ярдов». На письме лаконичная надпись дворцового эконома: «по сути, верно»,[7] но основания для каких-либо действий он не увидел.
В 1843 году инспектор канализации в Холборне и Финсбери, где под землей было проложено 98 миль сточных труб, не сливавшихся в Темзу, сообщал, что «в большей части зарытых труб скопившаяся грязь гниет по много лет и служит причиной самых неприятных и нездоровых испарений… средство… поднять на поверхность эту грязь ведрами, опорожнить их на улицу, затем вывезти на телегах», в этой операции не должны участвовать люди с тонким обонянием.[8] Иногда, но не всегда, сточные трубы увеличивали, чтобы они могли справиться с возросшим потоком. В 1849 году меняли сточную трубу под Флит-стрит: у новой трубы была большая пропускная способность, ее зарывали глубже, причем на время работы эта жизненно важная транспортная магистраль города была перекрыта почти полностью. В Вестминстере — в то время это был район трущоб, несмотря на то, что там стоял великолепный Вестминстерский дворец, — от сточной трубы, по данным обследования 1849 года, «тошнотворный запах проникал в дома и дворы, которым она служила».[9]
В Белгрейвии, на Гровенор-сквер, Ганновер-сквер и Беркли-сквер — в аристократических районах «в канализационных трубах было много повреждений, где скапливались вредные вещества, во многих местах трубы засорялись, и ужасно пахло»,[10] даже внутри, в домах высшего общества. Но ничего не делалось. Чернорабочий, работавший под самим Букингемским дворцом, говорил, что ему «никогда раньше не доводилось ощущать такую вонь, как в канализационных трубах и подземных помещениях дворца».[11] Часть канализационных труб была проложена столетия назад, а кирпичная кладка раскрошилась и обвалилась. Теоретически, трубы очищались людьми и случавшимися время от времени ливнями, но постепенно скапливавшиеся зловонные отложения никуда не девались.
Еще одной составляющей букета уличных ароматов были экскременты животных. По всему Лондону держали коров в коровниках в ужасных условиях, не позволяющих произвести уборку. Коровы, овцы, телята и свиньи, которых продавали на Смитфилдском рынке, проходили по улицам Лондона, оставляя по дороге около 40 000 тонн навоза в год. Движение в Лондоне обеспечивали тысячи лошадей; каждая извергала 45 фунтов фекалий и 3 ½ фунта мочи в день, около 37 000 тонн экскрементов в год.[12] Экскременты животных и людей не были единственной проблемой. Фридрих Энгельс жил в Англии с ноября 1842 года до августа 1844 года, собирая материал для работы «Положение рабочего класса в Англии».[13] Энгельс, впечатлительный, — что присуще среднему классу, — был потрясен запахами лондонских уличных рынков и трущоб. «Повсюду кучи мусора и золы, а выливаемые у дверей помои застаиваются в зловонных лужах». Но самым эффектным его
Бедняка закапывают самым небрежным образом, как издохшую скотину. Кладбище Сент-Брайдс, в Лондоне, где хоронят бедняков, представляет собой голое, болотистое место, служащее кладбищем со времен Карла II и усеянное кучами костей. Каждую среду умерших за неделю бедняков бросают в яму в 14 футов глубиной, поп торопливо бормочет свои молитвы, яма слегка засыпается землей, чтобы в ближайшую среду ее можно было опять разрыть и бросить туда новых покойников, и так до тех пор, пока яма не наполнится до отказа. Запах гниющих трупов заражает поэтому всю окрестность.
Возможно, Энгельс не видел этого собственными глазами, а посчитал «ужастик» реальной современной историей, потому что рассказ служил иллюстрацией к его теме, хотя на самом деле относился к предыдущему столетию; однако по всему Лондону были разбросаны церковные кладбища, расположенные поодаль от церкви, они постепенно переполнялись, так что, возможно, он и прав.
Каменноугольный газ, которым начали пользоваться, обладал отвратительным запахом, совсем не таким, как современный газ. Как можно было предвидеть, газовые магистрали подтекали. Даже сейчас, если оказаться на земляных работах на какой-нибудь лондонской улице, иногда можно уловить запах каменноугольного газа, которым пропитана почва. К газовым трубам даже тайно подключались — не всегда удачно — те, кому не хотелось платить за газ.[14] Газовые заводы в различных частях Лондона распространяли вокруг отвратительный запах.
Кажется странным, что в рассказах как приезжих-иностранцев, так и английских туристов редко встречаются упоминания об ужасных запахах. Но их, несомненно, ощутила королева, когда приехала посетить «Грейт Истерн» в Миллуолл на Собачьем острове, ниже по реке. Одна из сопровождавших ее дам писала своей сестре: «запах стоял неописуемый. Королева
Одни районы в этом отношении были хуже других. Трущобы отравляли своим зловонием грязные переулки за самыми модными магазинами и домами. Но первое место, несомненно, принадлежало Бермондси, на южном берегу Темзы напротив лондонского Тауэра. Здесь выделывали кожу, это был долгий, требующий мастерства процесс, в котором применялись, в частности, собачьи экскременты. Неудивительно, что «в воздухе стоял отвратительный запах».[16]
В январе 1862 года уважаемый специальный журнал, «Билдер», подчеркивает необходимость перемен:
Когда прилив достигает высшей точки, низко расположенные районы оказываются затоплены — но не водой, а сточными водами… грязью, которая вызывает брожение и наполняет наши дома и улицы газами, невероятно разреженными, содержащими в себе гораздо больше, чем ватерклозетная жидкость. Переполненные погосты подтекают, дождь смывает с улицы и уносит с собой… грязь, лошадиные и коровьи экскременты… больничные отходы… отбросы и помои торговцев рыбы и рыбных рынков; отбросы скотобойни; жидкие отходы скорняков, клеевщиков, свечников, торговцев костями, кожевников, живодеров, требушинников… отходы химических фабрик, газовых заводов, красилен… уносит дохлых крыс, дохлых собак и кошек, и, как ни печально говорить, мертвых младенцев.
Когда ватерклозеты стали обычным явлением, викторианцам следовало прежде всего поздравить себя с прорывом в очистке территории Лондона. К 1857 году число ватерклозетов достигло 200 000,[17] они надлежащим образом заменили выгребные ямы, а опорожнялись прямо в Темзу по канализационным трубам. Результатом, несколько отсроченным, но неизбежным, было Великое Зловоние 1858 года. В июне Темза воняла настолько сильно, что находиться в Вестминстерском дворце в покоях, выходивших на реку, стало не только непереносимым, но и — если верить в теорию миазмов — опасным. Это, наконец-то, привело к тем действиям, которые должны были совершить комитеты, созданные десяток лет назад.
Лондонцы начали понимать, что управление городом посредством средневековых приходских советов в условиях девятнадцатого столетия нежизнеспособно, и в 1845 году был создан Первый лондонский столичный совет по городским работам. Впервые канализация рассматривалась как общегородская проблема. Но все было очень сложно. Прецедентов не было, а местные руководящие чиновники любят прецеденты. Разрешение строить или перестраивать дома после 1848 года предусматривало прокладку канализационных труб, но эта перемена принесла больше вреда, чем пользы. В 1849 году Чарльз Диккенс определял Городскую комиссию по стокам как «абсурдную смесь тупоумия и продажности».[18] По счастью, в комиссию в том же году вошел в качестве помощника инженера Джозеф Базалджетт, а когда три года спустя его начальник умер от переутомления, именно он был утвержден на должность главного инженера.
Дед Базалджетта эмигрировал из Франции в конце 1770 года. Джозеф родился в 1819 году. Пройдя обучение у инженера-строителя с хорошей репутацией, двадцатитрехлетний Джозеф начал работать самостоятельно в 1842 году. Широкие взгляды, организаторская энергия и инженерный гений сделали невозможное. На набережной Виктории стоит скромный бюст Базалджетта с надписью «Создатель главной дренажной системы Лондона и этой набережной». Но он достоин эпитафии, которую заслужил Кристофер Рен своим последним достижением, собором Святого Павла —
Лондон расположен на отлогом склоне, идущем с севера на юг, от холмов Хэмпстеда до болот Ламбета и Гринвича. Кроме того, часть города лежит в неглубокой чаше, центр которой находится около Поплара/Дептфорда. (Представьте себе блюдечко, слегка наклоненное в вашу сторону, левая часть которого выше, чем правая, с рекой, извивающейся посередине.) Старые сточные трубы были проложены к Темзе или одному из множества ее притоков. Базалджетт, фигурально выражаясь, взял ручку и провел прямые вдоль сторон блюдечка, приблизительно параллельные реке, перпендикулярно старым сточным трубам и притокам Темзы. Эти линии доходили до реки гораздо дальше по течению, далеко за границами (тогдашней) застройки. К северу от реки было три линии: верхний уровень, средний уровень и нижний уровень — они соединялись около Стратфорда в Восточном Лондоне; две линии шли по южному берегу и соединялись в Дептфорде.
Весь проект, оцененный в 3 миллиона фунтов и осуществленный благодаря частным инвестициям и государственному финансированию, занял пять лет, не считая периода тщательной подготовки, характерной для Базалджетта. Зачастую старые сточные трубы нужно было отследить и нанести на карту; их местонахождения никто не знал, что свидетельствует о том, насколько часто их чистили.[19] Работа над «перехватывающими канализационными трубами» началась в феврале 1859 года и продолжалась по всему Лондону, препятствуя уличному движению, но в какой-то мере ослабляя прежние запахи. В августе 1859 года «было подсчитано, что 200 000 выгребных ям за последние годы были убраны из-под наших домов».[20] Но все же в 1861 году лондонский житель писал: «нам приходилось переживать жаркие летние месяцы как мы пережили бы чуму… потому что в знойные августовские дни от Темзы всегда поднимался такой густой мерзкий запах, что ее берега становились отвратительны и вынуждали нас убираться как можно дальше от них. Но наступают лучшие времена…».[21]
К ноябрю 1861 года «около 1000 человек работали [над северным средним уровнем], и он быстро продвигался».[22] В большинстве случаев туннели закладывались под улицами, «выкапывались и засыпались», иногда на 30 футов ниже уровня земли. Тысяча рабочих прокладывала трубы от Кенсал-Грина до Ноттинг-Хилла, затем вдоль Оксфорд-стрит — вообразите себе это столпотворение — через Шордич и под Риджентс-канал к Стратфорду. Труд рабочих облегчали только паровые подъемные краны и, разумеется, лошади. К 1862 году Лондонский столичный совет по городским работам даже провел экскурсии. Одна группа осматривала канализационную трубу на Олд-Форд в Хакни, а затем «шла по длинному туннелю, который был освещен примерно на милю». Затем все участники экскурсии были посажены в грузовой поезд и проехали по месту работ примерно 7 миль, до Баркинга, «где должен быть северный выход. Здесь была предложена легкая закуска, а после ланча нас провезли на трех пароходах [очевидно, группа была большая] вверх по реке к Гринвичу и спустили в туннель, который должен был вести к канализационной системе южной части Лондона».[23]
Другая сложность, которая, возможно, становится яснее благодаря моему сравнению с блюдечком: если 29 квадратных миль канализации, проведенной на северном верхнем уровне, могли использовать силу тяжести, поддерживающую ровное течение со скоростью 3 миль в час вниз, к конечному выходу, то на участке канализации на среднем и нижнем уровне — еще 28 квадратных миль — пришлось запустить паровые насосы, чтобы вся система работала надлежащим образом. На южном берегу Темзы около 20 квадратных миль канализации работали на силе тяжести, а 22 квадратные мили не могли. Поэтому были сооружены две насосные станции, одна в Абби-Миллзе около Стратфорда, в восточном Лондоне, для северных уровней, и другая в Кросснессе, на южном берегу реки, тоже в отдалении от существовавшей застройки, для южного нижнего уровня.
На эти насосные станции стоит посмотреть… Вероятно, Базалджетту надоело, что вся его замечательная работа скрыта от людских глаз, и он решил воспользоваться последней возможностью выразить свою артистическую душу и произвести впечатление на публику. Насосная станция Абби-Миллз, где соединялись северные верхний и средний уровень канализации, была зданием, в котором Кубла-хан Колриджа чувствовал бы себя как дома, — с минаретами и тому подобным.[24] Всей сети перехватывающих канализационных труб северного берега реки пришлось дожидаться завершения строительства набережной Темзы, что произошло в 1868 году, — еще одно достижение Базалджетта, — прежде чем она смогла полностью функционировать, но на южном берегу такой задержки не было. Об официальном открытии Кросснесской насосной станции принцем Уэльским взахлеб писала «Иллюстрейтед Ландон ньюс» от 15 апреля 1865 года. Принц прибыл на королевской барке из Вестминстерского дворца в сопровождении двух архиепископов, двух епископов, двух принцев, двух герцогов, двух графов, нескольких счастливцев-членов парламента и других сановников; были задействованы все имеющиеся в распоряжении силы. (Обе насосные станции сохранились до сих пор, их можно посетить по предварительной договоренности.)
Барка остановилась сначала на северном берегу, где высокопоставленные гости осматривали северный выход в Бектоне и, несомненно, с умным видом кивали головами, выслушивая объяснения председателя Лондонского столичного совета по городским работам и Базалджетта. Возможно, они при этом могли даже не сходить с парохода, поскольку на берегу не было ничего интересного. (Абби-Миллз находится в двух с половиной милях от реки.) Затем барка перевезла их через реку и спустилась немного вниз по течению к пункту назначения, в Кросснесс. «Кусты и цветы в горшках придавали очень нарядный вид» этому памятнику канализации — будем надеяться, что они к тому же приятно пахли. Оркестр королевской морской пехоты играл соответствующие мелодии, и Его королевскому высочеству вместе с его окружением продемонстрировали машинное отделение и котельную, провели их в штольню, где были проложены канализационные трубы, «длинный высокий туннель отличной кирпичной кладки… освещенный рядами светильников». Визитерам была предоставлена уникальная возможность гулять в огромном резервуаре, «освещенном мириадами разноцветных огней», который весьма скоро должен был наполниться сточными водами. Затем они прошли в лекционный зал и выслушали адрес, который читал — мог ли это быть кто другой? — Базалджетт, в то время как чудесные огни торопливо убирали. После этого гостей провели в машинное отделение:
Здесь, после внимательного осмотра бесчисленных насосов и топок, принц Уэльский под руководством дежурных инженеров включил чудесный механизм. Как только Его королевское высочество повернул рукоять, по зданию прошла ощутимая вибрация, означавшая, что поршни и маховые колеса действуют и что сточные воды, находившиеся до тех пор в подземных хранилищах, чтобы быть сброшенными в Темзу, закачиваются в резервуар. Его королевское высочество успешно запустил четыре механизма, а рабочие, забравшиеся на галереи наверху, приветствовали его действия ободряющими криками.
Его королевское высочество, наверное, ощутил огромное облегчение, когда следующим мероприятием оказался «превосходный торжественный завтрак на 500 человек», с тостами. Все гости отправились домой в 3 часа дня и, отлично исполнив свой долг, прибыли в Вестминстер в 4.15.
Однако остается неразрешимой загадкой, что сделали эти джентльмены со своими цилиндрами? На фотографии в «Иллюстрейтед Ландон ньюс» они почтительно держат шляпы в руках, пока принц демонстрирует свои удивительные инженерные способности, некоторые настолько взволнованы, что машут шляпами в воздухе. Но на парадном завтраке они все плотно сидят за длинными столами. Куда же они положили цилиндры? В проекте не предусматривался ни лекционный зал, ни помещение для завтрака, то есть, там наверняка не было места и нельзя было организовать гардероб на 500 цилиндров. Разумеется, газета и словом не обмолвилась о том, что у высокопоставленных визитеров возникала необходимость внести свой собственный вклад в эту канализационную систему.
Репортаж в «Иллюстрейтед Ландон ньюс» об открытии насосной канализационной станции сочетал в себе типично викторианское низкопоклонство с гордостью достижениями Базалджетта, реалистическое изображение уравновешивало очарование принца и низменность материи, ставшей причиной его визита. Чтобы ввести в строй лондонскую канализацию, понадобились объединенные силы короны, церкви и политических деятелей, не говоря уже о высокой квалификации представителя новой профессии, инженера-строителя. Без сомнения, читатели «Иллюстрейтед Ландон ньюс» были в восторге.
Однако самый важный визитер прибыл почти незамеченным. К маю 1864 года большая часть канализационной системы уже действовала. «Но результат можно было признать удовлетворительным не раньше, чем славный лосось, подыскивая чистую свежую воду, появился в Темзе».[25]
Глава 2
Река
Когда в 1837 году Виктория взошла на трон, Темза все еще оставалась широкой, извилистой рекой, водной магистралью и местом отдыха и развлечений лондонцев, какой была с незапамятных времен, но впоследствии она «загрязнилась и потемнела, приобретя серовато-синий неестественный оттенок».[26] Приливная вода поднималась до Теддингтона и ежедневно дважды приливала и отступала. Газеты публиковали время «полной воды», наивысшей точки прилива.
В хронике «Компании перевозчиков людей и грузов по Темзе», которую вел клерк по имени Генри Хамфрюз, дана подробная картина приливов и изменений погоды.[27] Девять раз с 1841 по 1869 год случались аномально высокие приливы, на 3 фута 7 дюймов превышающие стандартную отметку «полной воды», и это означало, что низко расположенные районы, такие как Уоппинг, Ламбет, Бермондси, Баттерси и Вестминстер бывали затоплены. Зимой 1850 года вода поднялась так высоко, что залила топки котлов на газовом заводе в Уондсворте, и «вся округа погрузилась во тьму». 17 ноября 1852 года, в день похорон герцога Веллингтонского, все кругом было затоплено, так как дождь лил беспрерывно уже два месяца. Особенно высокий прилив в тот день назвали «наводнением Герцога». Неделю спустя случился еще один необыкновенно высокий прилив, и многих жителей Бермондси, района, особенно подверженного наводнениям, пришлось спасать с верхних этажей и вывозить на телегах. Вода прилива представляла собой отвратительную смесь грязи и нечистот.
В 1840 году Темза, впав в другую крайность, «усохла до размеров ручья», так что «люди могли перейти через нее», то же самое повторилось десять лет спустя. Это не было заманчивой прогулкой, несмотря на то, что можно было сэкономить на лодочной переправе или пошлине за переход через мост. Нужно было идти по концентрированному экстракту сточных вод; с каждым отливом обнажались грязевые отмели, «кишевшие ярко-красными червями… мальчишки называли их „кровяными“».[28] При «низкой воде» лодки оказывались более жизнестойкими, чем пароходы, которые, как замечает Хамфрюз без малейшего сочувствия, — «очень страдали от нехватки воды, многие из них сели на мель и в течение какого-то времени не могли двигаться».
Зимой 1840 года дважды был такой густой туман, что корабли сталкивались. В январе 1842 года случилась сильная снежная буря и мороз, а летом 1846 года прошел сильный град, побивший стекла по всему Лондону, в том числе и в Букингемском дворце, и на их замену пришлось истратить 4000 фунтов. Ураганные ветры иногда дули по два дня подряд, так что кораблям приходилось ложиться в дрейф, при этом существовала опасность сесть на мель, и много барж затонуло вместе с грузом угля и зерна. После одного урагана «река утром была покрыта бревнами, обрывками такелажа, досками, разбитыми лодками, баржами и прочим». Дважды Темза замерзала, в 1846 и в 1855 годах: не так крепко, чтобы можно было повторить на льду Зимнюю ярмарку предшествующих столетий, но достаточно, чтобы не дать лодочникам заработать себе на жизнь.
Старинный обычай вести учет лебедей и кольцевать их продолжал существовать: каждый год в августе королевские знатоки лебедей и две привилегированные «ливрейные компании», Красильщики и Виноделы, пересчитывали всех лебедей на реке и кольцевали молодые особи. В 1841 году у королевы было 232 лебедя, у Компании красильщиков 105, у Компании виноделов 100, намного меньше пятисот, которые насчитывались у них три столетия назад, когда Темза была знаменита своими огромными стаями лебедей. Но если принять во внимание загрязнение реки, удивительно, что лебеди вообще выжили. В 1842 году на причале в Дептфорде был пойман кит. Его измерили — 16 футов в длину, и взвесили — 2 тонны, и выставили в ближайшем пабе, «где за один день 2000 человек заплатили, чтобы войти и посмотреть». Еще один кит был вытащен на берег около Грейс, Эссекс, семь лет спустя, но все, что Хамфрюз счел нужным записать о нем, это его длина, 21 фут.
С 1197 года Темза находилась под юрисдикцией лондонского Сити. Когда новый лорд-мэр города каждый год приезжал в Вестминстер, чтобы принести присягу, он прибывал по реке, возглавляя величественную процессию празднично украшенных баркасов. «День принесения присяги всегда считался удачным для лодочников, поскольку — вне зависимости от того, сколько их было нанято на различные баркасы, — множество бедных лодочников в этот день находило работу». Отношения между Сити и правительством часто бывали напряженными. Результатом этих отношений стал принятый в 1857 году первый закон об охране Темзы, который передавал реку из-под юрисдикции Сити под юрисдикцию установленного законом органа, именуемого Советом по охране (впоследствии «Совет по охране Темзы»). Компания перевозчиков, сохранявшая хорошие отношения с Сити, расценивала Охранителей как «крайне злонамеренных». Одним из первых результатов этой передачи была отмена речных процессий лорд-мэра.[29] Его прекрасный баркас был продан в 1860 всего за 105 фунтов. Начиная с 1857 года, Компании перевозчиков приходилось отражать постоянные попытки Совета лишить ее традиционных привилегий. Генри Хамфрюз, не претендуя на яркие описания (и с прискорбным пристрастием к Компании), был сосредоточен на борьбе между его Компанией — интересы которой он соблюдал неукоснительно — и ненавистными Охранителями. Старый Лондонский мост с мельничными колесами между быками давно был разобран, а новые девять мостов не представляли особой опасности для речных судов, если не считать «чрезвычайного происшествия, случившегося во время процессии лорд-мэра и городского совета вверх по реке на баркасе, принадлежавшем Сити, [в сентябре 1844-го], мощного столкновения с быками Вестминстерского моста, когда лорд-мэр, шерифы и олдермены, избранные шерифы и все остальные попадали со своих мест, жезл лорд-мэра, графины, рюмки и тому подобное скатились на пол [наверное, и сам лорд-мэр со всей компанией], ужасно всех напугав».
Город разросся, и появилась новая опасность в виде пароходов, обслуживающих пригородных жителей. Пар начал заменять традиционную рабочую силу примерно с 1818 года.[30] Пароходы, у которых по бокам были колеса с лопастями, шли с постоянной скоростью 4 мили в час против прилива и 7 миль в час и более с приливом, их не останавливала опасность погубить хрупкие деревянные ялики и лодки. В 1844 году пароход налетел на лодку и потопил лодочника. Шкипер был призван виновным в убийстве по неосторожности, но приговор составил всего четыре месяца заключения. Во многих случаях халатность капитана или владельца парохода было трудно доказать в суде. Между пароходами и лодочниками происходили постоянные стычки, вплоть до уничтожения пристаней, которые использовались противником. В 1844 году сорок человек, собиравшихся посчитаться с противниками, были в конце концов остановлены отрядом полисменов, прибывших в кэбах.
Пароходы имели скверное обыкновение отходить от пристани на полной скорости, прежде чем все пассажиры благополучно сойдут на берег или взойдут на борт. В 1843 году таким образом в Темзу упало тринадцать детей. Трое из них утонули, а у остальных шансы выжить были довольно слабы, поскольку они наглотались грязной речной воды. «Почти ежедневно» происходили столкновения между конкурирующими пароходами. Иногда пароходы выходили из строя и без всякого столкновения. В 1847 году пароход «Крикет», «взяв на борт от семидесяти до ста пассажиров, собирался отойти от причала [у Лондонского моста], как вдруг котел взорвался, причинив ужасные разрушения. Шестеро погибли, двенадцать получили серьезные ранения, остальные отделались легкими ранениями, большинство пассажиров упали в реку, но были спасены лодочниками. Механика потом привлекли к судебной ответственности и обвинили в убийстве по неосторожности, поскольку он привязал предохранительный клапан» — несомненно, надеясь нарастить скорость и обогнать конкурента. «Иск о возмещении убытков был подан человеком по фамилии Редгрейв, получившим серьезные ранения, против мистера Октавиуса Смита, владельца, и решением присяжных был… штраф в 200 фунтов».
Самый напряженный участок маршрута пароходов был между Челси и Вулиджем, из Челси ежедневно ездили на работу принадлежавшие к среднему классу жители пригорода, а из Вулиджа ремесленники, и тех и других доставляли к пристани у Лондонского моста за один пенни. Под одной из арок моста была пристань, вполне удобная в дурную погоду при отливе. Но при приливе пароходную трубу приходилось опускать, чтобы не задеть мост, и пассажиры на палубе становились совершенно черными от копоти.
Существовали регулярные рейсы на более далекие расстояния. В обычае среднего класса было отправлять жен и детей на лето на какой-нибудь курорт, вроде Маргейта, Грейвсенда и Рамсгейта, чтобы они могли отдохнуть от напряженной городской жизни и удушающих запахов Лондона. Мужья вели холостяцкий образ жизни вплоть до утра субботы, когда садились на «пароход для мужей», чтобы соединиться со своими самыми близкими и дорогими. Эти пароходы были довольно комфортабельными. Там подавали еду, часто играл оркестр, а пассажиры первого класса могли отдохнуть на палубе полуюта под полотняным тентом. Единственным изъяном были молитвы и песнопения, навязываемые религиозными энтузиастами пассажирам, которым некуда было деться, и небольшой риск морской болезни, для спасения от которой рекомендовалось «лежать с закрытыми глазами… выпить немного бренди с водой и иногда съесть простой бисквит».[31] В 1844 году «было подсчитано, что по Темзе постоянно плавают двести пароходов, конкуренция все так же очень велика, „Даймонд Компани“ перевозит пассажиров из Грейвзенда в Лондон за один шиллинг в носовой каюте и за восемь пенсов на палубе».
В 1848 году пароходы начали тянуть баржи. Как теперешние «черные кэбы», они могли развернуться на месте, потому что колеса с лопастями могли работать раздельно.[32] Сено и солому для лондонских лошадей привозили на баржах, с приливом, баржи везли зерно и строительный камень вверх по реке из Кента и, проходя под Лондонским мостом, спускали паруса и мачты.[33] Флотилии из 200–300 парусников, которые столетиями привозили в Лондон уголь во все возрастающем количестве, начиная с 1852 года, постепенно заменялись винтовыми пароходами. (А те, в свою очередь, начиная с 1864 года, были вытеснены железными дорогами.)
Трехмачтовые парусники все еще оставались основным коммерческим транспортным средством на дальние расстояния. Эти «клипера» представляли собой чудесное зрелище, когда поднимались по реке до Пула или до доков. Около высшей точки прилива каждые несколько минут проходили буксиры с парусными судами на тросе, часто довольно большими. В начале шестидесятых годов парусников было очень много, и почти все они, вплоть до самых малых, поднимались вверх по реке с помощью пароходов.[34] Иногда они шли самостоятельно, в частности, когда соревновались, кто первый придет в Лондон из Китая с грузом чая нового урожая. Новый чай продавался с надбавкой в 10 шиллингов на тонну, а капитану выигравшего судна платили премию в то фунтов. В 1850-х годах состязание выигрывали клипера из Бостона, но с 1859 года британцы взяли верх, плавая на клиперах, построенных на верфях Абердина.[35] 30 мая 1866 года шестнадцать парусников отплыли из китайского города Фучжоу. Через девяносто девять дней, пройдя Индийский океан и обогнув мыс Доброй Надежды, три из них вошли в Темзу с одним и тем же приливом. Выиграл парусник «Ариэль», он же выиграл еще раз спустя два года, побив рекорд и завершив плавание за девяносто семь дней. После открытия Суэцкого канала в 1869 году «чайные гонки» прекратились.[36] (Чайный клипер «Катти Сарк», превосходно сохранившийся, можно и сейчас увидеть в Гринвиче.)
Причал у Лондонского моста был свидетелем не одного великосветского события. Скажем, когда королева и принц Альберт и кто-то из королевских детей плыли на адмиральском катере к королевской паровой яхте «Виктория и Альберт», чтобы отбыть на ежегодные каникулы в Шотландию. Когда беременность не мешала королеве наслаждаться путешествием по воде, королевская чета часто использовала речной путь для государственных визитов. Принц Альберт совершил поездку на королевском баркасе от Уайтхолла до Брунсвикской пристани в Блэкуэлле с целью осмотра яхты «Виктория и Альберт», которую спустили на воду в Пембруке 25 апреля 1844 года и привели в Ост-индские доки. Баркас, который только что отремонтировали и заново украсили позолотой на вулиджской верфи, имел 64 фута в длину и около 7 футов в ширину, нос и корма его были украшены искусной резьбой, позолочены и отлакированы. На корабле было 22 гребца в алых ливреях, а на сопровождавшем его адмиральском катере десять гребцов в алых куртках. Королевский баркас во время пути в Блэкуэлл и обратно привлек немало зрителей на реке и на берегу, вместе с адмиральским катером они представляли великолепное зрелище.
В 1845 году «королева и принц Альберт со свитой из высшего офицерства… взошли на борт королевской яхты в Вулидже, чтобы отплыть в Германию», нанести визит семье Альберта. Принц Альберт, придававший большое значение королевскому появлению на публике, воспользовался королевской яхтой в 1849 году, чтобы проплыть от Уайтхолла до Лондонского моста на открытие Угольной биржи, «в отсутствие королевы вследствие недомогания». Своей пышностью процессия напоминала тюдоровские времена. У лестницы Уайтхолла собралась в ожидании
большая флотилия лодок, часть их принадлежала военным кораблям, некоторые были синего цвета с позолоченными лепными украшениями, они принадлежали королевской яхте… Ряд пароходов стоял на якоре по северному берегу реки, между Уайтхоллом и Таможней, баркасы тоже стояли на якоре, но по южному берегу до самого Лондонского моста, так, чтобы освободить для прохождения расстояние в 100 футов; для этого понадобилось 5 миль якорной цепи. [Шесть пароходов, принадлежащих различным «ливрейным компаниям», стояли на якоре за Лондонским мостом], снабженные сидениями и помостами для привилегированных зрителей. Ко времени прибытия процессии к Лондонскому мосту ниже по реке стояли празднично украшенные суда, а толпы народа на палубах и на такелаже приветствовали ее громкими криками… Лодочники неплохо заработали, перевозя зрителей с берега на корабли баркасы и пр., стоявшие в ряд на якоре. Закончив церемонию, королевская свита взошла на яхту и вернулась в Уайтхолл тем же путем. Процессию на воде видели тысячи людей, дома, верфи и мосты были заполнены зрителями.
Мосты и берега реки были идеальными наблюдательными пунктами и в других случаях.
В 1848 году британские моряки протестовали против предложенных поправок в законы о судоходстве, которые позволили бы иностранным морякам работать на британских судах.
Около 3000 человек приняли участие в процессии на реке на кораблях, многие из которых были украшены флагами. Плывущие один за другим корабли с развевающимися флагами выглядели достойно и внушительно. Во время процессии стреляли из орудий с берега и с кораблей, украшенных флагами, со стоявшими на палубе и громко восклицающими моряками. Все они вышли на берег у Вестминстера и прошествовали на Трафальгарскую площадь… река была заполнена самыми разными судами и лодками со зрителями.
Не один принц Альберт использовал реку в качестве зрительного зала. В ноябре 1841 года, безусловно, в самое неподходящее время года, с дождями и туманами,
Сэмюэл Скотт, американский ныряльщик, совершал прыжки с разбега с реи брамстеньги угольного брига из Ротерхита на глазах многочисленных зрителей, которых он сначала развлекал в течение часа демонстрацией своей ловкости на рее. Несмотря на порывистый ветер, он вставал головой на мачту и в течение некоторого времени болтал ногами в воздухе, затем пробегал из конца в конец реи, не держась за канаты. Он завязал скользящую петлю и надел себе на шею, затем бросился вниз с реи и несколько секунд оставался подвешенным на канате, державшемся под подбородком, затем с удивительной ловкостью снова взобрался на рею и сказал: «Приходите завтра, и вы увидите, как я снова повешусь».
Наверное, Скотт гордился своей изобретательностью. Он «продолжал свои представления на реке, прыгая с мостов в реку, где в то время было полно льда». Но
11 января [1842] около десяти тысяч зрителей собралось [на мосту Ватерлоо] и в лодках на реке. Он устроил подобие эшафота в десять футов высотой над вторым пролетом, и обернул веревку вокруг шеи, чтобы выполнить свой танец в воздухе. Сначала он повисал за голову, потом за ноги, головой вниз. После этого он снова надел петлю на шее, она затянулась и задушила его. Его срезали с веревки, но слишком поздно, потому что его помощники решили, что это часть представления.
И то же самое в течение некоторого времени думали 10 000 зрителей. Через двадцать лет, когда канатоходец Блондин потрясал толпы зрителей в Хрустальном дворце,
дама, именовавшая себя «Блондинкой» собиралась перейти через реку по канату, протянутому из [Креморн-гарденс, Челси] к верфи в Баттерси. Проход не был завершен… потому что канат был натянут недостаточно туго, и когда дама, выйдя из Баттерси, прошла почти четыре пятых опасного пути, ей пришлось сесть и в конце концов спуститься в лодку. Отвага, проявленная в этих трудных обстоятельствах, заставила людей восхищаться Блондинкой едва ли не больше, чем если бы она прошла весь путь.[37]
Британцы умеют ценить доблесть потерпевших неудачу.
Первая регата состоялась в 1843 году в Патни. Лодочные гонки между Оксфордом и Кембриджем проходили успешно. (Наверное, болельщикам будет интересно узнать, что с 1829 года, когда соревнования начались, до 1882-го, когда Генри Хамфрюз закончил свои записи, Оксфорд выиграл 21 раз, Кембридж 17, а в 1877 году была ничья. С 1856 года гонки проводились ежегодно.)
Многие суда на Темзе заслуживали того, чтобы любоваться ими. В январе 1845 года огромный винтовой корабль со стальным корпусом, «Грейт Бритн», прибыл в Блекуэлл и
произвел сенсацию, так как насчитывал триста двадцать футов в длину, на треть больше самого крупного трехпалубного «Судана». На берегах поблизости стояли толпы людей, пришедших приветствовать проход судна вверх по реке, и к месту швартовки его сопровождало множество лодок. Во время стоянки тысячи людей ежедневно подъезжали к судну, чтобы рассмотреть его получше, на пароходах и лодках с лодочниками, тем самым, давая им возможность заработать. Подняться на борт стоило два шиллинга шесть пенсов с человека… «Грейт Бритн» стояла на якоре до 12 июня, и ее отплытие сопровождалось подобными же проявлениями восторга.
В 1848 году в Темзу вплыла китайская джонка. «Какое-то время она стояла в Блэкуэлле, где ее посетили тысячи людей», затем переместилась выше, к мосту Ватерлоо. Чарльз Диккенс высказался по ее поводу весьма язвительно. По всей видимости, экзотическое судно проделало путь из Китая только «благодаря уменью и спокойствию десятка английских матросов… оно, скорее, похоже на домик наверху общественного здания… чем на судно… представьте себе команду корабля, работающую без всякой четкости, в кисейных халатах без рукавов и с заплетенными в косы волосами, матросов, которые носят жесткие башмаки на деревянной подошве толщиною в четверть фута, а ночью спят в маленьких надушенных ящичках, словно для игры в триктрак…».[38] Но джонка, приплывшая на Темзу в 1851 году, больше походила на настоящую. Ее капитаном был таинственный мандарин, материализовавшийся перед королевой, когда она открывала Всемирную выставку; никто не знал, кто он такой, поэтому его наскоро включили в королевский кортеж, совершавший обход Хрустального дворца. Его «очень неуклюжее» судно стояло на якоре около Лондонского моста, и его можно было посетить за шиллинг.[39]
Людям нравится наблюдать трагедии, находясь в безопасности, и пожары на берегах Темзы привлекали многих. В 1842 году
большой пожар случился в лондонском Тауэре, он разрушил Круглую башню, Арсенал, Часовую башню и так далее. Был отлив, воду пришлось подавать плавучим насосом через семисотфутовый шланг к насосам на земле, Белый дом, часовню и Сокровищницу британской короны с трудом спасли, Сокровищница и стальная ограда были вскрыты с помощью ломов, и полисмены уносили сокровища, проходя через отряд солдат. Ущерб был огромен. Огонь бушевал несколько дней. Вид с реки был великолепен, и суденышки лодочников были полны зрителей.
Только что основанный «Панч» писал: «В первую очередь были приняты меры, чтобы обеспечить сохранность собственности: к зданию никого не допускали, а поскольку военные правила не знают исключений, приказ исполнялся буквально, пожарным, повиновавшимся другому приказу, препятствовали войти в здание. Это, разумеется, заняло какое-то время, позволяя огню пожирать в свое удовольствие огромные порции пищи, уготованной ему судьбой». А Хамфрюз, возможно, не знал, что «трудность» спасения Сокровищницы в том, что единственный ключ хранился у лорда-гофмейстера, которого не сразу нашли.
Постоянной опасности пожара подвергались склады. Горели не только склады и их содержимое, но и стоявшие поблизости корабли — если был отлив, и их нельзя было отбуксировать. При отливе они увязали в грязи и разделяли судьбу складов. Зачастую искры пожара зажигали склад поблизости, особенно если речь шла о дровяных или нефтяных складах. В 1845 году
случился большой пожар в Найн-Элмсе [Баттерси], разрушивший производивший креозот и перерабатывающий нефть завод мистера Бетеля, где было несколько резервуаров с битумом, дегтем и пр. Все лесопилки и тысячи железнодорожных шпал разделили их судьбу… Битум в цистернах закипел, выплеснулся в реку, и поверхность… представляла собой озеро огня.
В том же году сгорел склад с маслом и скипидаром:
Кипящий скипидар и масло лились из окон на прилегающую к реке верфь, они уничтожили один из пожарных насосов и одного пожарника. Люди убегали на самые разные суда, стоявшие у берега, и на плавучий насос, но горящий скипидар и прочие вещества зажгли суда и плавучий насос, заставив людей покинуть их. Жар был так велик, что небольшие суда не могли подойти к горящим кораблям, чтобы снять с них людей, поскольку их тоже охватывало пламя. Людям пришлось бросаться в реку, покрытую горящим скипидаром и маслом, их подобрали и спасли, хотя и не всех… Большой пожар произошел на находившемся неподалеку Газовом заводе в Сити, тогда владельцам близлежащих магазинов приказали зажечь светильники, чтобы снизить давление в трубах.
В 1851 году сгорело хранилище Банка Темзы. «Огромное количество мебели, картин и дорогостоящих вещей, которые здесь хранились, были по большей части уничтожены, ущерб оценивался в 100 000 фунтов» — невероятная сумма для того времени, и у меня нет никакой уверенности, что вещи были застрахованы.
«Самый разрушительный [пожар] в Лондоне со времени памятного пожара 1666 года» вспыхнул на Тули-стрит, на южном берегу Темзы в июне 1861 года. «Горящий жир стекал в реку, угрожая деревянным судам, стоящим на якоре в Пуле. Несколько дней спустя в Ирите [15 миль ниже по течению] берег
Ниже по реке расположены судостроительные верфи. «Грейт-Истерн», тогда называвшийся «Левиафан», был построен в Миллуолле и, несмотря на бесчисленные трудности, спущен на воду в январе 1858 года. На Темзе никак не случалось достаточно высоких приливов, которые помогли бы спустить корабль. В знаменательный день пресса сообщала:
Мужчины и женщины всех сословий собрались вместе в мирное паломничество к Востоку, поскольку… в Миллуолле должны были спускать на воду «Левиафан». Два года лондонцы… жили в ожидании этого колоссального эксперимента, и их возбуждение и решимость любой ценой присутствовать при этом были неудивительны, если принять во внимание отличную возможность быть свидетелем ужасной катастрофы… [В Миллуолле] каждая комната в каждом доме… если из нее можно было хотя бы мимолетно увидеть над верхушками деревьев огромный корабль, была буквально перевернута вверх дном, чтобы разместить людей ради дружеских или родственных отношений или ради наживы.[41]
«Ужасной катастрофы» не случилось, если не считать гибели рабочего и ранений нескольких его товарищей во время первых попыток спустить корабль на воду. Когда он, в конце концов, величественно соскользнул боком в реку, его отбуксировали вниз по течению в Дептфорд для дальнейшей доработки, где, как можно было предположить, его посетили «гигантские толпы народа».[42]
Приезжий из сельской местности не был особо впечатлен видом «Грейт-Истерна», его восхищение вызвала дептфордская верфь, где он «увидел… три строящихся корабля, огромный трехпалубный корабль, который должен был называться „Ариадна“, другой однопалубный, который должен был называться „Хамелеон“».[43] «Превосходные суда для Ост-индской торговой компании, вплоть до 1840-х, в основном, строились на Темзе».[44] Но по мере того, как дерево вытеснялось железом, с коммерческой точки зрения стало выгоднее переместить судостроительные верфи севернее, в Клайд в Шотландии и на северо-восточное побережье Англии, где труд был дешевле, а рабочие опытнее в обращении с железом и сталью. В 1852 году «Агамемнон», «величественный линейный корабль, был спущен на воду на Вулиджских верфях… огромное количество людей наблюдало за этим с лодок, и река представляла собой очень привлекательное зрелище». Два года спустя на воду в Дептфорде было спущено 91-пушечное судно «Ганнибал». Бронированный винтовой шлюп «Энтерпрайз» также сошел со стапелей Дептфорда, в 1864 году, но после спуска на воду корвета «Друид» в 1869 году верфь была продана, поскольку «не подходила для создания нового класса судов».[45] В 1865 году Металлургическая компания Темзы построила в Блэкуолле новый военный корабль, «Минотавр», на нем было 36 орудий, броня толщиной в 5 ½ дюймов, винтовой двигатель и пять стальных мачт.[46] Лондонские верфи привлекали иностранных покупателей. В 1864 году прусский военно-морской флот заказал «Арминикус» и в 1867 году бронированный шестнадцатипушечный фрегат «Кронпринц» Братьям Сэмьюда в Попларе.[47] Но кораблестроение покидало Лондон.
Старые корабли, как и старые здания, еще можно было использовать. «Дредноут» в свое время участвовал в сражении при Трафальгаре. Теперь же он стоял на якоре в Гринвиче как плавучий госпиталь для моряков. Когда стало понятно, что он выходит из строя, его заменили другим трехпалубным кораблем. За двадцать лет на этих кораблях перебывало более 63 000 пациентов. Ни одному больному моряку, какого бы подданства он ни был, не отказали в приеме.[48] Еще дальше вниз по реке, в Вулидже, стояли два больших неуклюжих судна, старые военные корабли, служившие тюрьмой, и корабль поменьше, облегчавший существование плавучих тюрем тем, что сушил выстиранное заключенными белье, развешанное, словно флажки, между укороченными мачтами.[49]
Лондонский Пул, участок реки вниз от Лондонского моста к Лаймхаузу, был главным портом Лондона со времен римлян. К девятнадцатому веку он стал заметно переполняться. Корабли могли стоять здесь месяцами, дожидаясь разгрузки, отданные на милость штормов, огня и воров. В 1798 году была создана речная полиция, это был первый организованный полицейский отряд в стране. В 1839 году речная полиция вошла в новый Столичный отряд полиции. В «Иллюстрейтед Ландон ньюс» от 17 апреля 1869 года было напечатано изображение новой набережной от Темпла до Сомерсет-хауса, на которой красовался аккуратный маленький кораблик с названием «Полицейский участок на Темзе». Движения заметно не было, но, возможно, художник не был силен в навигации. Скорее всего, корабль просто плыл на скорости, которую ему обеспечивал паровой двигатель.
Поделиться книгой: