Письма к Андрею

Что такого познал Шекспир по сравнению с Еврипидом? А Чехов по сравнению с Шекспиром? А Стопард, прости господи, по сравнению с Чеховым?

Искусство не развивается как и сам человек. Развивается технология, цивилизация. Но человек не имеет развития. Разве что только немножко всё время улучшает свои спортивные достижения, да и то во многом благодаря технологиям. Посмотрите на современных греков и итальянцев. Где в них признаки развития по сравнению с их давними предками? Где в них развитие от Эсхила, Геродота и неизвестных архитекторов Парфенона, где новые Петрарки, Микеланджело и Ботичелли, где хотя бы тени римских легионов?

Искусство не имеет развития. Оно, как и человек, рождается и умирает. Точнее, рождается и умирает вместе с человеком, его творящим. (Я, конечно, помню утверждение, что человек смертен, а искусство вечно. Но вы же понимаете, в каком смысле в данном случае я употребил слово «умирает». В смысле процесс создания заканчивается вместе со смертью художника или когда художник прекращает заниматься созданием искусства.) То есть искусство имеет развитие внутри жизни художника.

Искусство не может развиваться последовательно от одного художника к другому, хотя многие-многие гении испытывали сильное влияние предшественников на своё творчество. Но прямого и поступательного развития искусства, как науки, быть не может. Если бы такое развитие было возможно и происходило бы, то искусство оторвалось от людей и ушло бы в нечеловеческие сферы и формы, которые мы не можем себе даже вообразить. Искусство всегда с человеком и адресовано живым людям. Искусство без человека с одной и с другой его стороны невозможно, немыслимо. Иначе это не искусство, а жульничество.

Искусство, я повторяю, может развиваться только в жизни и судьбе самого художника. Создатель искусства может идти от простых форм к более и более сложным, добиваться всё большей и большей точности, выразительности и силы. От рассказа к повести, от повести к роману, от романа к эпопее… От скромной одноактовки к большой многофигурной пьесе…

Так может развиваться художник. Но художник развивается не один. С ним вместе развиваются и те люди, которые соприкасаются с его искусством в этом развитии.

Однако даже жизнь отдельного автора не всегда является ростом. Как много раз мы видели обратное! Как ужасна и незавидна судьба художника, чьим лучшим произведением стал дебют или что-то из раннего.

Письмо пятое

Если же искусство невозможно зародить в человеке путём обучения, если никакой образовательный курс не может создать подлинного художника, то можно ли искусство изучать как что-то объективно существующее, как географию или историю? Конечно можно! Кто же такое может запретить?

Если есть произведение искусства, если известен его автор, известно время и место его создания, то можно выяснить ещё много дополнительной информации. Можно раздобыть массу документов того времени, узнать, с кем автор общался, с кем дружил, с кем враждовал, кого любил, о ком скорбел, чем болел и пр. и пр. и пр. Исследователи могут найти и прочитать переписку автора, в которой можно многое обнаружить. Все такие сведения могут быть очень и очень интересными, удивительными, любопытными и впечатляющими. Такие сведения могут объяснить, почему в тот или иной период своего творчества автор писал много о любви… А просто в это время он, например, был сильно влюблён в некую современную ему конкретную особу. Или в жизни автора случилась трагедия и беда, после чего автор больше не смог творить, или его творчество сильно изменилось и стало страшным и мистическим.

Однако никакие биографические сведения и данные, никакие письма, личные дневники и даже черновики автора не дадут ничего дополнительного для восприятия его произведения искусства. Мы можем узнать, по какой причине, возможно, изменились тональность и тематика творчества художника. Не более! Мы можем найти в биографии автора даже те факты и людей, которые попали в его произведение, можем угадать в каких-то созданных автором персонажах реальные черты его современников, родителей и даже самого автора. Но всё это не поможет нам понять чудо возникновения искусства и феномен самого художественного впечатления, исходящего от этого искусства.

Необходимо признать, что самого произведения искусства достаточно для того, чтобы чудо переживания и сопереживания возникло. Всё, что находится за пределами произведения, будь то события, связанные с созданием оного, эпоха его создания и даже личные человеческие качества автора являются лишними, ничего в суть произведения не добавляющими. Если быть совсем точным, то даже имени самого автора нет необходимости знать для того, чтобы получить то впечатление, на которое направлено его произведение.

Но изучение жизни авторов – дело интересное и увлекательное. Судьбы художников часто запутаны и сложны. В них много волнующих, роковых подробностей, удивительных случайностей, почти мистических знаков и необъяснимых, кажущихся волшебными, событий.

Исследователи и историки искусства с азартом берутся за белые или тёмные пятна биографий художников. Работа литературных историков чрезвычайно интересна! Она похожа на детективные расследования. Исследователи, изучая тайны и загадочные страницы жизни авторов, как бы идут по следу замыслов тех или иных произведений, совершенно забывая и даже отвергая чудесность рождения искусства.

А если сами исследователи счастливы от своих исследований, значит, эта деятельность не бесполезна! К тому же в результате этой деятельности появляются увлекательные, почти детективные работы, которые могут порадовать ещё и многих любознательных читателей. Не исключён тот факт, что истории жизней художников, жизнеописания их удивительных судеб и талант исследователей, написавших эти жизнеописания, привлекут и привлекают людей к искусству самих авторов. Каким бы путём человек ни пришёл к встрече с искусством, главное, чтобы эта встреча случилась.

А скольких зрителей и читателей приобщил к искусству сам азарт, сама страсть и талант исследователей истории искусств! Честь им за это и хвала! Их же практические выводы и конкретные толкования произведений пусть останутся на их совести в виде вознаграждения им за труды. Видит Бог, они имеют на это право, несмотря на то количество дров, которые наломали.

Есть и другие исследователи. Это по сути совершенно другие люди. Они исследуют только и сугубо сами произведения. Они ставят перед собой задачи, по их мнению, высшего порядка, чем те, что ставят перед собой историки. Они занимаются анализом только и исключительно созданного текста, фильма, спектакля. Всё, что находится за пределами, за границами произведения искусства, ими отвергается как лишняя информация. Само определение и выявление таких границ – это уже важно, ценно и мужественно! Такое определение и утверждение верно, потому что ведёт к пониманию произведения как самоценного и самодостаточного явления.

Однако таким исследователям в массе своей и чаще всего недостаточно признания того, что то, что хотел сказать автор, это и есть само его произведение от первой буквы до последней или от первого кадра до финальных титров. Они хотят добраться до глубин иного уровня и качества. Им интересен способ создания произведения. Они жаждут его выяснить на молекулярном уровне. Их интересует чуть ли не химический состав каждой детали художественного произведения.

Такие исследователи приходят к поразительным выводам! А гениальные произведения искусства обладая, как и сама жизнь, бесконечностью, многозначностью и многослойностью, позволяют делать любые выводы и подтверждать практически любые концепции.

Чего только не находят теоретики в произведениях искусства!!! С какой бы концепцией они ни приступили к анализу оных, любая найдёт в тексте или в фильме своё подтверждение.

Ищет теоретик в произведении мифы и аллюзии – найдёт и мифы и аллюзии. Интересует исследователя оппозиции чёрного и белого, статичного и подвижного, чётного и нечётного в том или ином романе – и вот уже весь текст романа вдруг окажется насыщен этими оппозициями. Мало того, покажется, что автор только и думал о том, чтобы наполнить своё произведение соотношениями чёрного и белого, подвижного и статичного. Исследователь легко сведёт всю многозначность произведения к той концепции, с которой он взялся за его анализ.

Исследователь-теоретик если хочет найти символы, он их найдёт и докажет. Он обнаружит метафоры даже в описании пейзажа или в эпизоде фильма, где на экране только струится вода, колышатся водоросли и больше ничего. Или, увидев в кадре собаку, такой теоретик обоснует её появление всей возможной историей участия образа собаки в мировом искусстве, мифологии и религии.

Анализирующий произведение исследователь, оснащённый культурно-философско-художественным багажом и инструментарием, извлечёт вам из организма произведения такие подробности его происхождения, что диву можно даться. Он обнаружит и убедительнейшим образом подтвердит, например, связь облика и имени героя современного произведения с античными героями, а то и с героями более древних мифов. Обнаружит, докажет и объяснит тем самым его поведение и поступки.

Теоретики могут доказать не только неслучайность и продуманность каждого слова в тексте или кадре каждого произведения искусства, но обнаружат и обоснуют тайну его происхождения и появления.

От результата работы таких исследователей у любого человека, просто любящего искусство и живущего впечатлениями, возникает страх перед этим самым искусством, а также ощущение своей убогости, дремучести и неспособности со своим жалким впечатлением постичь все глубины и бесконечные смыслы того произведения, которое он просто и по-человечески любит. В результате деятельности таких теоретиков автор, к которому читатель или зритель прежде относился просто с почтением, доверием и любовью, вдруг начнёт вызывать благоговейный ужас и отторжение как гигант ума и духа.

Как были бы потрясены авторы, будь у них возможность прочитать те диссертации и материалы разнообразных литературоведческих конференций, которые написаны и пишутся по их книгам. Они были бы потрясены той продуманностью и той невероятной изощрённостью, которую им приписали аналитики их произведений.

Рьяные теоретики не согласятся с простотой и ясностью автора. С той простотой и ясностью, из которой происходит бесконечность искусства и его неуловимость. Они, теоретики, скорее сведут простоту к сложной системе взаимоотношений того, из чего создано и соткано произведение. В ясности они выявят символы и к ним опять же всё сведут.

Символ же в этом случае – не что иное, как зашифрованный, но конкретный смысл. И пусть в глазах теоретика чистое, ясное произведение предстанет как целая гора сложнейших символов, переплетённых между собой аллюзий и многоуровневая пирамида смыслов, устроенная чрезвычайно сложно, но системно… главное, чтобы его можно было проанализировать и понять.

Исследователь и в этом случае стремится к пониманию. Ибо исследователь – теоретик искусства – считает и видит себя учёным. Ему нужен ясный результат. Понимание, как я уже говорил в предыдущих записях, – это желанный и ясный результат. А понимание произведения пусть даже как невероятно сложного устройства – это всё равно понимание. Такому исследователю необходимо, можно сказать, жизненно необходимо, выяснить механику устройства произведения искусства.

Но самое, даже чрезмерно сложное, многофигурное и поликомпонентное устройство космически, бесконечно проще чуда. Даже утверждая гениальность конструкции произведения и тем самым убеждаясь в гениальности автора как невероятно мастеровитого создателя сложнейшей конструкции, теоретик искусства как бы отвергает непостижимую человеком многозначность произведения искусства. Теоретик не признаёт неформулируемого. Он поёт гимн уму опыту мастерству познаниям, трудолюбию и пр. автора… Или же находит у автора ошибки и указывает на них.

Вот только почему произведение одного автора вызывает любовь, слёзы и непостижимое впечатление, а произведение другого, пусть более образованного, умного, мастеровитого, опытного, имеющего школу и учеников, автора учебников и монографий, происходящего из прекрасной, давно культурной или даже аристократической семьи, ничего, кроме уважения и интереса, не вызывает. А то не вызывает и этого. Связи символов и аллюзий в произведении второго, может быть, намного больше. Смыслы его могут быть много глубже. Но наличие в нём искусства или его отсутствие останутся неформулируемы и таинственны.

Однако неугомонному теоретику это не важно! Он может проанализировать и расшифровать что угодно. Для него в этом смысле искусства и не существует. Есть текст или есть фильм – значит, можно работать.

Если такая деятельность им нравится, если это доставляет им радость – пусть будут счастливы! Не надо им мешать! В конце концов, они же возвеличивают, воспевают труд художников-творцов! Они создают им имидж умнейших и продуманнейших людей.

Плюс ко всему труды теоретиков и аналитиков искусства могут заставить кого-то из авторов быть поаккуратнее, попроще, собраннее и внимательнее относиться к словам, кадрам, мизансценам.

Но были и есть особые люди!!! Их мало, но они есть… Их формально тоже относят к литературоведам, исследователям искусства и культуры, а иногда, крайне ошибочно, к критикам. Эти люди, занимаясь осмыслением искусства, ставили и ставят перед собой задачи предельного порядка.

Они рассматривают художественное произведение, произведение искусства, искусство как таковое, как необъяснимое чудо в смысле его воздействия на человека. Они ставят перед собой такие же невыполнимые задачи, как и сами художники. Они занимаются бесконечным и непостижимым.

Занимаясь феноменом того или иного вида искусства или вопросами жанра или утверждая и доказывая, что художественное произведение имеет не механическую, а органическую, живую цельность и целостность, они пытаются ответить на вопросы, на которые до сих пор нет ответа: что такое книга и почему человек, знающий, что книга – вымысел, а сам человек живёт очень непростой жизнью, почему он читает эту книгу, страдает, и сопереживает, не в силах отказаться от этого переживания, не в силах книгу закрыть?.. Почему человек, знающий, что на сцене или на экране актёры, смотрит на сцену или на экран и плачет, не скрывая слёз?.. Почему «над вымыслом слезами обольюсь»?

Такие люди, ставящие перед собой такие вопросы, были и есть. Их очень мало. Их почти нет. Их практически не осталось… Бахтин был гораздо больше, чем литературовед, к Лотману ездили со всей страны чуть ли не за житейскими советами, а на Лихачёва приезжали даже просто посмотреть.

Такие исследователи самим своим трудом и любовью к искусству доказывали и доказывают великое! Они доказывают, что сопереживание и восприятие искусства – это не менее ценно и величественно, чем его создание.

Человек, глубоко переживающий книгу, проделывает не меньшую душевную работу, чем автор, её написавший. В отдельных случаях даже большую…

Письмо шестое

Меня часто удивляло, вызывало изумление и полное непонимание стремление богатых людей, людей, достигших огромных финансовых состояний и в этом смысле практически неограниченных возможностей, покупать чрезвычайно дорогие произведения живописи, скульптуры, редкие музыкальные инструменты или ценные рукописи, принадлежащие перу великих литераторов.

Большое всего меня поражало и поражает то, что они часто покупают за баснословные деньги даже не шедевры, а просто работы известных и безусловно признанных мастеров. А эти работы, например, никогда не считались шедеврами и даже не являлись значительными. Так, написал что-то Поленов или Коровин… Что-то, что и сам никому не показывал, не выставлял… Как-то переходила картина из рук в руки… Дошла до аукциона… И вот она куплена за огромные деньги только благодаря имени автора и, что самое главное, благодаря экспертной оценке её подлинности. В таком случае формат картины и её стопроцентно надёжная принадлежность кисти знаменитого мастера являются более важными факторами, определяющими цену, чем художественное её содержание.

Да и покупка подлинного шедевра меня удивляла и удивляет. Как можно обладать шедевром? Как можно этого хотеть? Зачем? И даже если желание приобрести шедевр у кого-то появляется, с таким желанием нужно бороться! Шедевр не может принадлежать кому-то. Шедевр принадлежит всем. Нельзя приобрести и упрятать шедевр от людей, заключить его в коллекцию. Искусство не может быть сокрыто от всех без исключения и каждого желающего. Шедевр – это живое и бесценное существо, которое не может и не должно быть пришпилено булавкой, как бабочка, в чьей-то коллекции. «Неужели не понимают этого те, кто шедевры покупают?» – думалось мне.

Ну а если даже владелец шедевра предоставляет его на выставки или сам выставляет его… Неужели он не понимает, что выступает в этом случае в глазах людей как довольно странный и неприятный персонаж, соизволивший ненадолго показать свою собственность остальным, чтобы потом утащить и спрятать её в своих чертогах?

У меня также вызывала недоумение та готовность и кажущаяся лёгкость, с которой богатые люди платят деньги за то, чтобы поддерживать так называемое академическое искусство. Они охотно или неохотно, но с видимой охотой дают существенные суммы на процветание и без того богатых и знаменитых оперных театров, балетных трупп, симфонических оркестров. Эти весьма затратные и абсолютно оторванные от современности «творческие коллективы» и устраиваемые ими мероприятия находят поддержку как от государства, так и от богатых меценатов. По сути же деньги тратятся на то, чтобы в очередной раз в роскошных условиях просто воспроизвести уже давно существующее, признанное и осмысленное произведение.

То есть богатый человек легче даст значительные деньги на один из концертов прославленного дирижёра, чем поддержит труды композитора, который, возможно, именно теперь, сейчас, пишет музыку, которая прославит и освятит эпоху её создания – нашу эпоху.

Мне было невдомёк, почему люди, заработавшие огромные деньги, которые на своём жизненном пути много рисковали, принимали те самые, возможно никому не понятные, опережающие ситуацию и время решения, те самые решения, которые обогатили их… Почему они не видят никакого желания и интереса поучаствовать в судьбе создания настоящего искусства? Почему они готовы платить за то, что и так уже оплачено, осмыслено и признано? Или же готовы швырнуть деньги на жульнические и шарлатанские поделки так называемого современного искусства, которые вдруг были назначены модными?

Мне было долго всё это непонятно. Теперь я нашёл этому объяснение… хотя бы самому себе.

Искусство, подлинное искусство, а самое главное, служение искусству, преданность ему, труд во имя его – это самая иррациональная деятельность, которой только может заниматься человек. Дружба и любовь тоже иррациональны, но ни дружбу, ни любовь нельзя назвать деятельностью, работой. Хоть и то и другое требует постоянных свершений и поступков.

Но искусство – это работа. Это профессиональная деятельность. Это труд. В известной степени труд каторжный, который подлинный художник осознаёт как приговор для себя. Художник понимает, что может обратить свой талант и в деньги. Окружающий художника мир и общество беспрерывно подталкивают его к этому, соблазняют. Однако подлинный художник понимает невозможность пойти на соблазн не потому что он этого совсем не хочет… Нет! Художник – человек, и ему не может не хотеться простых радостей и удовольствия, не может не хотеться комфорта… Но художник понимает свой труд как иррациональный, поскольку воплощает и может воплощать только собственные идеи. Подлинный художник осознаёт своё неумение работать на заказ, то есть во исполнение чужой воли и чужого замысла. Художник может воплощать только ниспосланный ему Богом замысел. Он понимает всю трагедию ответственности перед данным ему талантом и идёт бескомпромиссно путём создания искусства.

А создание и восприятие искусства – это, как я уже говорил, совершенно иррациональное, бесполезное с практической точки зрения дело.

Все виды деятельности человека, даже рождение и воспитание детей, направлены на выживание, обогащение и безопасность. Безопасность как способ выжить и сохранить нажитое.

Искусство само по себе не отвергает ценностей рационального мира. Искусство гуманно. Но искусство самим фактом своего существования и фактами жизней и судеб художников с несгибаемым упорством и постоянством сообщает человечеству, людям, обществу о том, что жизнь больше представлений о ней, что жизнь прекраснее, чем кто-то может даже вообразить, что не всё в человеческом мире рационально и что человек способен на проявление самых сильных, иррациональных и высоких чувств и проявлений – на любовь, милосердие, веру, надежду, самоотверженность. Искусство всё время напоминает человеку о человеческом в нём. Эти напоминания часто кажутся людям неуместными, болезненными и ненужными. Они мешают рациональному.

В этом смысле искусство – почти религия. Подлинный художник служит искусству религиозно. Поэтому встреча человека с искусством вызывает религиозные чувства. Это чувства просветления, очищения, скорби, раскаяния и какой-то непосильной и нестерпимой радости. Это божественные чувства. Гуманизм же искусства, в отличие от религии, близость искусства к человеку заключаются в том, что у искусства, в понимании людей, всегда есть автор. И этот автор всегда человек. Это делает искусство ближе к человеку, приземляет его.

Правда, религию тоже придумал и создал человек, но тут же старательно забыл о своём авторстве. Человек придумал религию и создал её из своего величия. Тем самым он доказал, что человек прекрасен, велик и бесстрашен. В то же самое время человек слаб, жалок и труслив. Именно поэтому, создав религию, человек из слабости придумал и построил церковь.

Подлинный художник лучше всех в мире понимает всю непостижимость искусства, осознаёт свои далеко не безграничные возможности его воплощения и понимает абсурдность и бесполезность существования искусства в мире, направленном на конкретные и практические цели и результаты. Художник всегда трагичен в этом своём знании и понимании, а также в своей обречённости на искусство. В отказе художника от искусства для него также нет спасения…

Человек же богатый, человек, чья жизнь целиком и полностью оказалась связана с деньгами, также лучше всех в мире понимает их суть, их природу и мощь. Никто кроме них этого так не понимает.

Мы, те кого нельзя назвать богатыми, можем только предполагать то, что известно людям богатым. И в нашем понимании человек, обладающий девятизначным состоянием, не кто иной, как миллиардер. Миллиардер – и всё. Миллиардер – это и есть его суть! Можно даже сказать, что это его профессия. Нам, а возможно и ему, совершенно не важно, владелец чего он. Не важно, какие у него заводы, газеты и пароходы. Нам не важно, любит он спорт, хороший он семьянин или исключительный ловелас. Не важны его политические и религиозные взгляды. Всё второстепенно. Он миллиардер – и баста! Таково его место в обществе и понимание его обществом. Не будь у него миллиарда, никто даже не поинтересовался его личной жизнью, пристрастиями и мнением.

Богатый человек, миллиардер, притягателен и интересен своей непостижимостью. Но непостижим в нём именно его миллиард или миллиарды. Потому что миллиард – это непостижимая сумма денег. Ни один человек, живущий пусть даже на очень хорошую зарплату, не сможет себе представить, как можно жить с миллиардом и зачем что-то ещё делать, имея миллиард. Какие человеческие желания и потребности могут быть у миллиардера? Никто этого понять не может. В свою очередь ни один миллиардер не сможет дать на этот счёт никаких сколько-нибудь понятных объяснений.

У миллиардера, особенно у того, который не получил своё состояние по наследству, а приобрёл его в течение своей жизни, должны быть особенные взаимоотношения и понимание сути денег. Это понимание предельно и абсурдно одновременно.

Ясно, что миллиардер умеет считать деньги много лучше человека, которому нужно рассчитывать и экономить каждый божий день, проживая от зарплаты до зарплаты. Миллиардер лучше всех умеет считать деньги, иначе он не был бы тем, кем является.

Человек, обладающий миллиардом, не может жить нормальной жизнью. Нормальная жизнь, жизненная норма – это то, что в первую очередь приносится в жертву гигантским деньгам. Человек с миллиардом не может жить нормально, потому что он слишком много знает. Он знает то, что скрыто от нормального члена общества. Миллиардер знает природу денег и природу их приобретения. Он знает политическое и экономическое устройство не только страны, в которой живёт, но и мировое устройство. Он знает весь кошмар этого устройства. Его знания огромны и специфичны. Он должен обладать этими знаниями, чтобы сохранить и приумножить своё состояние, потому что его состояние является его же сутью. Сутью его жизни.

Миллиардер так же глубоко знает и человеческую природу. Но знает он её глубже и полнее всего с той стороны, которая связана с деньгами. Он знает самое страшное и безобразное о человеке. Никто, как богатый человек, знает что способен совершить человек ради денег. Он видел это бесконечное количество раз. Ему не раз приходилось убеждаться, что из-за денег человек может сделать всё! Всё, без исключения!!!! Может быть, поэтому богатые люди – самые недоверчивые люди из всех. Они недоверчивы настолько, что шпионы и сотрудники силовых структур – наивные романтики по сравнению с ними.

Владельцы огромных состояний знают также лучше всех, что количество денег никогда не может быть достаточным и оно всегда прямо пропорционально переживаниям, страхам, одиночеству и глубокому осознанию бессмысленности жизни.

Однако они никогда не признаются вслух и прилюдно в том, что признают всесилие и всевластие денег. Наверное, мне так кажется, они не признаются в этом и самим себе. Иначе им пришлось бы признать власть денег и над ними самими. При этом всей своей жизнью, всем своим существованием они доказывают это всевластие. Иначе они прожили бы иную жизнь.

Искусство и жизнь художника в искусстве опровергают, противоречат всевластию денег. Подлинное искусство не имеет цены.

Произведение искусства можно купить как предмет, но его невозможно присвоить. Абсолютно не важно теперь, на чьи деньги работал и писал фрески Андрей Рублёв или Микеланджело. Не важно, кто платил деньги Шекспиру и кому принадлежала его труппа. Не имеет значения, какой чиновник выделил деньги Тарковскому на съёмки «Зеркала». Искусство не оценивается никакой суммой. Можно как-то оценить человеческую работу художника, создавшего произведение. То есть найти какую-то финансовую оценку его трудозатрат, оценить время, потраченное на работу, какие-то физические усилия. Но само произведение бесценно. Бесценно не в смысле очень-очень дорогое, а в смысле, что искусство не может быть оценено конкретной денежной суммой.

К тому же искусство, создаваемое ныне живущим художником, очень трудно становится товаром, предметом. Чтобы стать дорогостоящим предметом, произведение должно обрести признание, некое всеобщее признание. Но к тому моменту, когда произведение становится общепризнанным, чаще всего уже нечего покупать. С живописью или скульптурой всё просто – можно купить картину или изваяние. А как быть со спектаклем или фильмом? Как быть с книгой, музыкой? Что покупать? Костюмы актёров? Дом, в котором происходили съёмки великого фильма? Рукописи покупать? Ноты?

Купить нечего! При этом произведение искусства есть! Купить нечего, а искусство есть! Очевидно противоречие даже на самом поверхностном уровне.

Вот богатые люди и тратят деньги на полотна великих мастеров, стараясь приобрести шедевр. Они оплачивают дорогие оперные спектакли и балеты, которые уже давно стали классикой и превратились в затвердевшие формы. Режиссёры и хореографы, «новаторы» в опере и в балете, осовременивая спектакли, делают попытки за счёт современных костюмов и декораций или за счёт «злободневности» трактовки раскрасить и подновить давно затвердевшие формы, чтобы снова и снова продать то, что уже давно куплено и продано. Но если заказчику будет угодно, то «новаторы» могут и застарить произведение.

Богатым людям просто необходимо подтверждение всесилия денег, утверждение их понимания жизни, человеческой природы и их представлений о мире.

Они покупают признанные шедевры, оперные спектакли, концерты симфонических оркестров, балеты и… И это их успокаивает. Они платят много. Платят столько, сколько никто другой заплатить не может. Стараются платить за самое лучшее, самое признанное. И чем больше они платят, прекрасно понимая цену деньгам, тем более они успокаиваются.

Это их стремление исходит не из банального желания всему определить конкретную цену, расставить всё по ранжиру и соответственно, как в магазине, то есть по цене… В этом есть их попытка утверждения своего образа жизни, который, как ни крути, ни усложняй и ни добирайся до глубин природы и сущности жизни богатых людей, всё равно приводит к всепоглощающей власти денег…

Купил картину, оплатил балет, построил церковь – вот тебе проблемы духовности и духа решены.

По тем же самым причинам богатые люди приближают к себе, заводят «дружбу», некоторые даже создают себе свиты из известных артистов, кинематографистов, балерин, музыкантов. Но только обязательно известных! Это также успокаивает богатого человека, который, будучи умным, прозорливым и по-своему глубоко знающим людскую природу, всегда понимает, что общение с ним известных деятелей культуры всегда объясняется и обусловлено исключительно его деньгами, и только вслед за этим – иными его качествами. Всевластие денег получает дополнительное подтверждение.

Богатый человек с удовольствием платит за то, чтобы любимые им музыканты, певцы, артисты выступали у него дома, на даче или в других несвойственных искусству местах, по случаю юбилеев, рядовых дней рождения или других праздников. Для чего это делает богатый человек? Казалось бы, происходит странное…

После того как богатый человек не пришёл на выступление любимого исполнителя в театр или концертный зал, а исполнитель сам явился к нему домой или на дачу за деньги, прежнее почтительное отношение к артисту, как правило, утрачивается или сильно ослабевает, как бы дорого это выступление ни стоило. Причём чем больше запросил за такое своё выступление артист, тем меньше к нему почтения. Но именно в этой утрате почтения и кроется успокоение.

В случае покупки выступления артиста на частной вечеринке богатый человек в очередной раз убеждается, что за деньги человек может всё. Если же за маленькие деньги не согласился, а за большие согласился, то это ещё убедительнее доказывает всевластие денег.

Искусство противоречит этому всевластию. Покупка же человека, занимающегося искусством, всевластие доказывает.

И пусть не тешат себя иллюзиями ни те ни другие. Одним нужны деньги, другим спокойствие и убеждённость в своей правоте. Остальное – мишура и демагогия.

Не потому ли так называемое современное искусство столь обласкано богатыми меценатами и покупателями. Оно прямо-таки льнёт к деньгам, идёт на их запах, борется за гранты разных частных фондов, рвётся в модные галереи и на биеннале.

То самое современное искусство, которое вроде бы демонстрирует кажущуюся независимость и чуть ли не маргинальность. Оно же каждую секунду готово на компромисс и чуть ли не услужливость.

«Современный художник» видит себя над обществом. Он занимается своими выдумками и изобретениями, утверждая свои поступки как искусство. На самом деле он демонстрирует только себя и свою волю. Фигура художника в «современном искусстве» всегда важнее его поделок. Он делает всё, чтобы привлечь внимание не к искусству, а к своей персоне. Он настаивает на своей элитарности. Ему комфортно только в узком кругу неких специалистов по «современному искусству», критиков и агентов по продвижению к покупателям его изделий. Вся эта милая компания так и вьётся вокруг богатых и скучающих от пресыщенности людей.

Современное искусство и его представители дают богатому человеку ощущение связи с передовыми веяниями искусства и иллюзию наполненности жизни. Представители «современного искусства» очень ловко умеют это делать. Но главное, они дают своим заказчикам и меценатам уверенность в том, что они, художники и их искусство, целиком и полностью от них, богатых своих покровителей, зависят. Взамен представители «современного искусства» получают то, что нужно им, то есть деньги.

Несмотря на свой гордый и независимый образ, «современные художники» на самом деле готовы на всё ради денег. Они готовы даже на то, чтобы делать дизайн интерьеров. Они готовы подобрать плитку и зеркала для сортира богатого человека.