Петька Дёров

Но видя, что Петька смутился, Фома тут же примирительно добавил:

— Не робей! Фрицы сюда не полезут. Им и в голову не приходит, что здесь жить можно.

Разговаривая, Фомка достал из железного ящика, заменявшего ему кладовку, хлеб и вяленую рыбину. Всю еду он разделил на равные части; свою долю получил и кот Васька.

— Ужин готов, — объявил молодой хозяин.

После ужина Фомка начал стелить постель. Дело это было несложным. Спальней ему служила маленькая ниша, где лежала свежая солома, накрытая плащ-палаткой.

— Раздевайся, вместе спать будем, — пригласил Фомка, указывая на это ложе. — Давай к стене, а я с краю.

Петька послушно улегся. Фома навел в комнате порядок, закрыл дверь на крюк и лег рядом с Петькой. Петька лежал неподвижно, глядя в потолок.

— Слушай, — вдруг спросил Фома, — а как же это случилось, что у тебя всю семью, ну… сразу?

Петька приподнялся и сел.

— Мы до войны в Гатчине жили, — помолчав, сказал он. — Хорошо жили. Отец на станции работал диспетчером, а мать дома, с нами. Нас трое было: я да еще младшие — Володя да Нина. Домик свой был, огород… Мать козу держала, Варькой звали. Озорная— чуть спиной повернешься, подойдет и боднет. Не со зла, а так, поиграть. Я ее хотел дрессировать для цирка, уже начал, только мама запретила, сказала, — молоко у Варьки испортится. Мы с отцом на рыбалку ходили, летом в отпуск он всегда меня с собой брал. Хорошо было… А тут война. Ой, что у нас на станции делалось! К фронту эшелоны военные, а оттуда раненых везут, эвакуированных… Отец и дома не ночевал. Я ему на станцию носил, что мама сварит. Оружие ему выдали — пистолет. Хороший! Батя, когда его чистил, и мне подержать давал. Батя у меня партийный был.

Он хотел, чтобы мы уехали в Ленинград, к знакомым, а мама ни за то. Уезжать, говорит, так всем вместе. Поедем, когда тебе приказ дадут эвакуироваться. У коммунистов, говорит, семьи не бегают. Она у меня тоже, знаешь, какая была твердая, мамка моя. Скажет— и всё.

Петька помолчал, отдавшись воспоминаниям. Фома нетерпеливо шевельнулся.

— Ну! И что же?

— Да вот нагрянули немцы вдруг. У нас дома всё сложено было на случай, если немцы придут, а я — за вахтенного. Отец, когда на станцию уходил, сказал: "Тебе, Петро, вахту держать. Как просигналю, — будешь грузить пассажиров, мать и ребятишек». Он раньше на флоте служил, любил сказать по-морскому. У меня и вахтенный пост был — на столбике у ворот.

И вот, слышу, стрельба страшная поднялась у станции, взрывы… Потом отец идет. Понимаешь, не бежит, а идет, только быстро-быстро так и руку зажимает, а по руке кровь… Сам спокойный, а бледный, бледный… Вошел в дом, маму обнял. «Уходим, — говорит, — Наташа… если успеем».

Я за поленницу побежал. У меня там, за дровами, здоровый нож был спрятан, совсем кинжал. Мне один раненый подарил. И только я туда, как слышу, — шум на дворе, крик. Один голос противный такой. Орет, будто и по-русски, а всё не по-нашему: «Ти коммунист, оружий в руках имеешь!» А отец спокойно так отвечает: «Да. я коммунист, и на меня не орите. Я здесь у себя, а вас сюда никто не звал!»

Что тут поднялось!..

Петька замолк. Побледневший Фома не отрываясь глядел на него.

— Ну! — наконец выдохнул он. — Ну, а ты что?

Мучительная судорога исказила лицо Петьки. Сцепленные на коленях пальцы побелели.

— Я… знаешь, Фома… я испугался. Их много, с автоматами, а у меня нож только!

Голос его прерывался, по лицу катились слезы.

— Фомка, верь мне, вот верь… Теперь бы я их руками бы, зубами… А тогда, как это было, сам не знаю. Сижу за дровами, ни рукой, ни ногой двинуть не могу. Ох, трус я, проклятый трус!..

Мальчик зарыдал в голос. Фомка притих, не по-детски серьезно сдвинув рыжие брови. Потом осторожно коснулся дрожавшего Петькиного плеча.

— Ты, брат… ты ничего, не убивайся. Большие, говорят, тоже в первый раз пугаются. Мне так один знакомый говорил, военный. Ничего, в следующий раз не струсишь.

Фомкины утешения вряд ли доходили до сознания Петьки, но рыданья его понемногу затихали, хотя всё его худенькое тело еще сотрясала нервная дрожь. Снова в его ушах звенел предсмертный крик матери, снова встала перед глазами ужасная картина…

Вот он, притаившись за поленницей дров, от которых еще пахнет лесом, слышит на дворе топот солдатских сапог, лающую чужую речь, грубую команду. Слышит спокойный и гордый голос отца: «Стреляйте, убийцы! Весь русский народ не перестреляете. Прощай, Наташа!»

Сухой треск выстрелов, жалобный вскрик сестрички Нины: «Мама!» И звук, который не забудется никогда, — последний вопль матери, собственным телом прикрывающей свое дитя, скорбный и гневный.

Когда заглохли вдали шаги убийц и Петька, дрожавший, как в ознобе, вылез из-за спасшей его поленницы, первое, что он увидел, был окровавленный труп матери, в последнее мгновение собственным телом прикрывшей Нину. Пули пронизали их обеих. Рядом — отец. Рука его, сжатая в кулак, закинута кверху. Чуть поодаль — брат Володя. Ему десять, лет, он весной перешел в четвертый класс. Пионерский галстук на его шее темнеет от крови, стекающей с лица мальчика.

— Вот так всё и было…

Голос Петьки дрогнул и затих.

Фомка, придвинувшись поближе, положил ему руку на колено и вполголоса сказал:

— Не плачь, Петя. Мы им отплатим. За всё отомстим…

Петька вытер рукою слезы и, справившись с волнением, продолжал:

— Ну вот. Тогда я пошел к Ленинграду. Три раза подходил к обороне немцев, только было их там так много, что никак не пройти. В одном месте, на станции Урицкой, чуть не убили. Три раза в меня стреляли, только я удрал. Понимаешь, Фома, всё горит кругом, трещит, пушки стреляют, пулеметы… А наши здорово дерутся. Я видел, сколько немцы своих раненых увозят и убитых хоронят! Ух, злые!..

— Чуют, что Ленинграда им не взять, — вставил Фома. — Черта в зубы они получат, а не Ленинград. У меня там тоже знакомые есть, воспитанники наши бывшие, детдомовские, из старших, в Кронштадте. Наверно, и они дерутся с фрицами. Ребята отчаянные.

— Смелей, чем ты? — вдруг спросил Петька.

Фомка внимательно и серьезно посмотрел на Петьку и, подумав, ответил:

— Ну, может и не смелей, но тоже храбрые.

Мальчики замолчали, задумавшись. Всё-таки хорошо было бы быть сейчас не в занятом немцами Пскове, а в Ленинграде или Кронштадте, где все свои, где можно не таясь спросить и даже получить оружие и драться с немцами.

— Да, так походил, походил я там, вижу, — не пройти на Ленинград, — снова заговорил Петька. — Вот я и подался в Псков. Здесь у нас родные жили — сестра отца, тетя Поля, с мужем. Пришел, а их дом немцы разбомбили, и их самих нет. А после, — Петька посмотрел на Фомку и тихо закончил, — после вот тебя встретил.

— Ну и хорошо, что ты теперь со мной! — дружески хлопнув Петьку по плечу, воскликнул Фома. — Вместе веселее. А фашистов Красная Армия разобьет, вот увидишь. Ладно, давай теперь спать, — устал, верно, болтавшись по дорогам.

Лампа была потушена, мальчики улеглись. Блаженная исгома разлилась по телу Петьки, когда он вытянулся на постели из мягкой соломы, приятно шуршавшей под плащ-палаткой. Впервые за долгие дни скитаний он лег спать в тепле, в безопасности, рядом со славным товарищем, который с первой минуты знакомства так понравился Петьке.

Петька уже засыпал, когда Фома, приподнявшись на локте, вдруг встрепенулся.

— Петь! — окрикнул он. — А кинжал-то?

— Какой кинжал? — тихо спросил Петька.

— А что у тебя там… в поленнице?

Петька взял свою курточку, пошарил в ней и, ощупью найдя руку Фомы, подал ему большой солдатский нож.

— Острый, — одобрительно промолвил Фома, проведя пальцем по лезвию.

— Острый, — откликнулся Петька. — Я его по дороге всё точил. Как сяду отдыхать, найду камень и точу. Теперь он совсем острый.

— Вот видишь, — сонным уже голосом сказал Фома. — А ты говоришь, — трус… Это только в первый раз… У меня тоже оружие есть, еще получше ножа. Вот завтра покажу.

В комнатке на церковной колокольне водворилась тишина, которую нарушало только мурлыканье кота Васьки. По-братски обняв друг друга, мальчики-сироты, лишенные родного крова, близких и друзей, под шум дождя и вой ветра заснули крепким детским сном.

ЖИЗНЬ В ПСКОВЕ

Рано утром, чуть забрезжил свет, Фома поднялся. Осторожно, чтобы не разбудить спящего Петьку, он оделся, цыкнул на завозившегося было кота и вышел. Ловко спустившись вниз по опасной лестнице, Фома вылез из своего убежища и осмотрелся. Кругом всё было спокойно. Фомка взглянул на небо. И оно не предвещало ничего худого — чистое, безоблачное после ночного дождя. «Хороший денек будет», — решил мальчик.

Он вышел на дорогу, по которой двигались по направлению к городу верхнереченские рабочие. Они шли тихо, с опущенными головами, словно на каторгу. Переждав, пока скрылся последний, Фомка быстро свернул к реке и побежал по берегу… Пробежав с полкилометра, он остановился, перевел дыхание, огляделся. Полускрытая кустами, неподалеку от берега стояла маленькая избушка. Подойдя к ней, Фома тихо постучал в окно… Никто не ответил. Мальчик снова постучал.

Дверь скрипнула, и на крыльцо вышел плечистый мужчина лет сорока — сорока пяти, прихрамывавший на одну ногу. Несмотря на хромоту, он двигался легко, почти бесшумно. Слегка сутулые плечи и крупный нос с горбинкой придавали ему сходство с большой и сильной птицей. Это сходство еще усиливали близко поставленные зоркие темные глаза. Нижнюю часть его лица закрывала недлинная, но густая темная борода. Если приглядеться внимательнее, можно было заметить, что на левой щеке под нею скрывается багровый шрам.

Увидев мальчика, он приветливо улыбнулся.

— А-а! Фома! Долго, долго ты, брат, не появлялся. Где изволил пропадать, юноша?

Позабыв поздороваться, Фома выпалил:

— После расскажу, Сергей Андреич, а сейчас — дайте молока и хлеба.

Хозяин избушки не двигался с места.

— Ой, извините… — спохватился мальчик, заметив насмешливо-выжидательный взгляд. — Здравствуйте. И… я хотел сказать, дайте, пожалуйста, молока и хлеба, если можно…

— Вот так уже лучше, — Сергей Андреевич провел рукой по Фомкиной рыжей лохматой голове. — Вежливость, друг, никогда забывать не следует. В особенности сейчас. Ну, пойдем в избу. Что же мы на улице кричать будем!

В избе, на скамье под окошком, сидела молодая женщина — жена Сергея Андреевича.

— Здравствуйте, тетя Маня, — как можно вежливее поклонился Фома. — Я к вам по делу. Дайте мне, пожалуйста, молока и хлеба кусок. Я вам заплачу.

— Здравствуй, здравствуй, племянничек, — хозяйка улыбнулась. — Ты что же это, разбогател? Ну, если уж платить собираешься, — придется дать.

С этими словами она вышла в чулан.

— Фома, ты всюду в городе бываешь. Не знаешь, что вчера было на вокзале? — спросил Сергей Андреевич.

— Не знаю. А что? Если что надо узнать, я мигом…

— Вообще-то надо, да не знаю, справишься ли.

— Я-то?.. — Фома даже захлебнулся от обиды. — Да я куда хочешь проберусь!

Я везде пройду! Я всё, что надо, узнаю!..

— Ну, раз ты всё можешь, так слушай. Вчера на станцию прибыл военный эшелон. Надо узнать, куда он направляется, в какой район.

— А зачем это, Сергей Андреевич?

— Да так, любопытно.

Может быть, кому-нибудь из нас будет по пути. Тогда попросимся, — не подвезут ли.

Голос Сергея Андреевича был вполне серьезен, но в его пристальных темных глазах Фомка уловил еле заметную хитринку. Мальчик покраснел.

— Опять, никак, я глупость ляпнул. Ладно, всё узнаю, — обещал он.

— Спасибо, — на этот раз без тени насмешки ответил Сергей Андреевич. — И помни, друг, что я всегда тебе говорю: не горячись, будь осторожен, а главное — сперва подумай, прежде чем задать вопрос. Обещаешь?

— Обещаю!.. — твердо ответил Фома.

В это время дверь открылась и вошла тетя Маня с бутылкой молока и краюхой хлеба.

— На, получай! Да смотри, не забудь рассчитаться, богач голопузый, — с ласковой улыбкой добавила она.

Взяв хлеб и молоко и поблагодарив хозяев, Фомка помчался к церкви.

Знакомство Фомы с Сергеем Андреевичем завязалось в один из самых голодных для мальчика дней. Отчаявшись раздобыть что-нибудь в городе, Фомка отправился на берег реки Псковы, в надежде наловить самодельной удочкой рыбы на уху. Но его любимое место, у глубокого омута, под корявой ивой, было уже занято каким-то незнакомым бородатым рыболовом. У незнакомца было роскошное бамбуковое удилище, не чета ореховой палке Фомы. Вот это удочка! Верно, и крючки к ней специальные.

— Черт бородатый, пожалуй, всю рыбу из омута перетаскает, — ворчал про себя недовольный Фомка, искоса поглядывая на бородача.

Увидев оборванного подростка, Сергей Андреевич подозвал его к себе, расспросил. По-братски поделился с ним взятой из дому едой и даже дал поудить своей замечательной удочкой, на которую Фомка поймал двух вполне приличных окуней. А на прощанье наказал приходить к нему в маленький домик у реки, когда мальчику будет трудно.

Вот с тех пор и подружился мальчуган с Сергеем Андреевичем и охотно выполнял его поручения, сперва мелкие, а затем, по мере того как Сергей Андреевич убеждался в смышленности мальчика, всё более серьезные.

Фома, конечно, не знал, что Сергей Андреевич Чернов, бывший кадровый советский командир, после тяжелого ранения в ногу на финской войне вынужден был выйти в отставку и стать председателем артели инвалидов «Заря» в городе Острове. Тем более не знал мальчик, что коммунист Чернов был оставлен партией для подпольной работы в тылу у немцев. Фома знал только, что до войны Сергей Андреевич жил где-то в другом месте, а сейчас работает сторожем на находившемся поблизости мыловаренном заводе.

Но инстинктивно, сам не зная почему, Фома с первой встречи почувствовал к Сергею Андреевичу безграничное доверие и уважение. Он даже ни разу не осмелился назвать его «дядей», а всегда по имени-отчеству. Озорной, непокорный мальчуган своим своеволием прибавил не один седой волос на голове снисходительной Марфы Ивановны, — заведующей детским домом, где Фома жил и воспитывался. Тогда он порой не подчинялся даже учителям, а сейчас, в дни одинокой жизни, окончательно ставший хозяином своей судьбы и поступков, всей душой потянулся к Сергею Андреевичу, чувствуя в нем твердую опору, верного человека, каждое слово которого для Фомы было законом. И сейчас мальчик спешил выполнить задание. Выйдя на берег реки, он внимательно огляделся и во весь дух побежал в город. Перед тем как отправиться на вокзал, нужно было забежать домой, в развалины церкви.

«Может, Петька уже проснулся и перепугался, увидев, что меня нет», — тревожно думал Фома.

Добежав до церкви, он остановился и опять зорко огляделся по сторонам. Всё было спокойно. Мальчик юркнул в подвал, быстро вскарабкался по разбитой лестнице и открыл дверь своей комнаты.

Петька по-прежнему крепко спал, а кот Васька пристроился у него в ногах и потихоньку мурлыкал свою песню.

«Ну и устал. Никак не отоспится», — подумал Фомка, посмотрев на спящего друга.

Выложив на стол принесенную еду, он остановился в раздумье: разбудить Петьку или нет? Уж больно сладко спит он, свернувшись калачиком. Нет, всё-таки надо разбудить, а то проснется один и еще испугается.

Фома осторожно потряс Петьку за плечо.

— Петь, а Петь, вставай!

Петька заворочался. Фома потряс его сильнее. Петька, не открывая глаз, дернулся, приподнялся…

— Дяденька, дяденька… я уйду… я сейчас… — тревожно забормотал он.

— Петь, да ведь это я. И никакого дяденьки здесь нет. Это я, Фомка. Вставай!