Петька Дёров

— К бабушке иду. Она здесь, в Пскове живет.

— Ну катись к своей чертовой бабушке! Много вас тут шляется.

Полицай грузно опустился на скамью возле ларька; голова его свесилась на грудь. Петька, прибавив шагу, скрылся за углом. На Советской улице он увидел лавчонку. У стеклянной двери стоял, видимо, хозяин. Его толстое лицо «украшали» усики, хитрые глазки посматривали на редких прохожих, шагавших торопливо, будто все они спешили куда-то. Лавочник был щеголевато одет и резко отличался от других псковичан в серых, давно истрепавшихся одежонках.

«Хозяин!»— подумал Петька.

Вот разрушенный дом. На его уцелевшем фасаде еще сохранилась вывеска: «Гастрономический магазин».

Петька свернул на Некрасовскую. Проходя мимо Поганкиных палат, мальчик замедлил шаг. Что-то там теперь? Раньше музей был. С отцом сюда ходил, когда в отпуск приезжали. Отец… Вспомнились его сильные добрые руки, ласковый голос. Сердце мальчика защемило. Нет больше отца, никого нет. Всех расстреляли гитлеровцы!

Из ворот Поганкиных палат шумно вышли три эсэсовца-кавалериста, о чем-то переговариваясь, прошли мимо Петьки, повернули на Советскую. Руки мальчика сжались в кулаки. Полным ненависти взглядом он проводил оккупантов.

Выйдя на Гоголевскую, Петька повернул к реке. Уже близко! Он даже забыл про усталость и зашагал быстрее.

«Вот сейчас увижу тетю Полю», — радостно думал он,

Почти бегом мальчик вышел на берег реки. Но что же это? Видно, не туда попал? Никаких домов. Кругом — груда развалин, битый кирпич, обгорелые бревна…

Однако вот же дуб, огромный вековой дуб, под которым раньше любили играть ребятишки. Только сейчас он лежит на земле, вывороченный с корнем, с изломанными и обгорелыми ветвями. А ведь домик тети Поли был совсем рядом!.. Теперь на месте дома — огромная воронка от бомбы.

Петька присел на обгоревший ствол могучего искалеченного дерева и затих. Позабытая было усталость с новой силой охватила его. Натруженные за дни скитаний ноги тупо ныли.

«Никого! Наверно, и их убили. Теперь совсем один. Куда же идти?»

Мальчик долго сидел не двигаясь, охваченный тоской и болью. Потом поднялся и тихо побрел в город.

Долго Петька бродил по городу. Очень хотелось есть. Но куда идти, к кому обратиться? Редкие прохожие шли быстро, боязливо озираясь по сторонам. Немецкие патрули то и дело попадались навстречу, и Петьке приходилось часто прятаться в калитках и подворотнях, пережидая, пока гитлеровцы пройдут дальше.

Усталый и голодный, вышел он, наконец, на берег Псковы и сел на траву отдохнуть. Обхватив колени руками, Петька смотрел на другой берег реки. Вдали виднелась большая Гремячая башня. Когда-то Петька с отцом ходил туда за реку. Тогда там было много ребятишек. Ловили рыбу, купались, играли в мяч. Теперь на противоположном берегу было тихо. Даже галок и тех не видно.

«Видно, фрицы и галок всех пожрали, — подумал Петька. — Надо пойти на рынок, может, там что-нибудь достану», — решил мальчик и медленно побрел по берегу реки.

Небогатым оказался псковский базар, до которого, наконец, добрался Петька. Пусто было в рядах, где торговали рыбой, снетками, какими-то сушеными травками и корешками. Немного оживленнее — в стороне от торговых рядов, — там, где толкучка. Но и здесь смешанной и странной была толпа. Вот у забора, присев на уличную тумбу, примостился старичок. На грязной мешковине он разложил потрепанные старинные дореволюционные книжки, старый будильник и еще какую-то мелочь. Неподалеку пожилая женщина в аккуратном, во многих местах подштопанном пальто держит за кончики вышитую салфеточку, выжидательно поглядывая на проходящих. Ясно, — это псковичи, вынесшие на продажу свое имущество, в надежде на вырученные деньги купить что-нибудь съестное. А рядом снуют какие-то темные типы, торгующие с рук вещами, то ли крадеными, то ли снятыми с убитых. Вот здоровенный полицай потряхивает добротной кофтой, показывает ее какой-то женщине. Она щупает материал, рассматривает вещь и вдруг, заметив на спине кофточки темное пятно, отступает и быстро скрывается в толпе.

— Буду я покупать с покойников! — ворчит она, торопливо проходя мимо Петьки.

Шумной оравой, грубо расталкивая встречных, идут пьяные эсэсовцы. Подойдя к старушке, торгующей семечками, с хохотом насыпают себе полные карманы и уходят, не заплатив.

— Пусто на базаре. Мяса нет, а как свинина выглядит, — я уже и забыла, — с грустью жалуется женщина с болезненно серым лицом.

— И-и, какая там свинина! Хлеб-то нынче какой — с мякиной да с льняным семенем, так и его не получишь. Всё пожрал проклятый Гитлер! — озлобленно откликается тетка, тут же испуганно оглянувшись на стоящего рядом Петьку, подталкивает собеседницу и уходит с нею с базара.

«Тут тоже голод», — тоскливо подумал Петька и двинулся дальше по базару.

Вдруг заверещал пронзительный свисток. Толстый полицай грубо разгонял народ.

Толпа ринулась в сторону. Пробегая, кто-то больно толкнул Петьку. От неожиданности мальчик едва не упал. Куда это все понеслись? Он растерянно оглядывался по сторонам.

— Эй, оголец, не спи! — услышал вдруг Петька раздавшийся сзади веселый и звонкий голос.

Он отскочил в сторону и хотел было бежать. Но сзади кто-то снова громко окликнул его. Петька оглянулся. Он увидел взобравшегося на большой чурбан рыжего взлохмаченного мальчишку. Весело приплясывая, парнишка скорчил Петьке озорную рожу, а потом обеими руками показал полицейскому длинный нос.

Полицай, торопливо расталкивая толпу, пробирался к нему.

Рыжий спрыгнул с чурбана, юркнул, как мышь, в толпу и, пробегая мимо Петьки, всё так же громко и насмешливо крикнул:

— Тикай отсюда, засоня! Облава!

Петька побежал… Все куда-то бежали. Кругом раздавались свистки полицейских. Впереди мчался рыжий мальчишка. Потом Петька потерял его из виду. Бежавшие перед Петькой молодая женщина, парень и два старика бросились в какой-то двор и притаились у забора. Инстинктивно мальчик побежал за ними. В это время полицейский со свистком в руке вбежал во двор.

Люди заметались, как в мышеловке. В углу двора стоял мусорный ящик. Парень подтащил к нему молодую женщину, подсадил ее, помог перепрыгнуть через забор и следом за нею быстро перескочил сам. Старики скрылись в доме.

Петька остался один. Полицейский побежал к нему, стараясь поймать. Но Петька, заметив дыру в заборе, протиснулся в нее и что было духу пустился бежать вниз к реке.

Пробегая мимо кустов, он снова услышал знакомый насмешливый голос:

— Эй, оголец, штаны потеряешь!

Петька остановился. Под густым кустом стоял всё тот же рыжий оборванец.

— Что, испугался? — спросил он. — Не бойся, сюда не придут. У нас часто облавы на рынке: думают партизан поймать. Дудки!

Он опять скорчил рожу в сторону отставших полицейских и засмеялся. Потом, внимательно посмотрев на Петьку, спросил:

— Что-то я тебя здесь раньше не видел! Всех псковских ребят знаю, а такого не встречал. Да иди поближе, я не фриц.

Петька подошел.

— Не бойся, я не кусаюсь, — подбодрил его рыжий.

На Петьку смотрели озорные, с хитринкой, зеленоватые глаза. Круглое лицо; курносый нос, облепленный веснушками, был весело вздернут кверху. Густые красно-рыжие волосы, видно, давно не расчесывались. Одежда была погрепана, штаны на коленях порваны, сквозь дыры видно грязное тело. На ногах — рваные сандалии, перетянутые веревочкой. Мальчишка смотрел на Петьку и дружелюбно улыбался.

— Что глаза таращишь? Будем знакомы! — И он протянул свою грязную руку. — Я рыжий Фомка. Меня все на базаре знают, весь Псков! А тебя как зовут?

— Петькой, а фамилия Дёров.

— А откуда ты?

— Из Гатчины. У нас всех немцы убили. Пришел сюда к тетке, а ее дом разбомбило и сама, не знаю, где,

— Ай-ай, — сочувственно покачал головой рыжий. — Куда же ты теперь?

— Не знаю.

Мальчики помолчали.

— Я тоже один… — сказал немного погодя Фома. — Только моих немцы не убивали. Я еще маленький был, когда отец с матерью померли и меня в детдом взяли. Там, знаешь, хорошо было. Ребята — во! Дружно жили, в школе учились, вместе в лагерь ездили… Вот только, когда война началась, всё очень глупо получилось. На фронт сразу не взяли — сперва, говорят, эвакуируйтесь, а там посмотрим. Взрослые, — разве с ними столкуешься? А тут фрицы пришли. И такая, брат, поднялась каша… Детдом разорили, а мы кто куда. Я с дружком одним в Карамышево отправился: там у него родня была. Приехали, а немцы там уже всё сожгли и родных нету, говорят, — в партизанах. Ванька, друг-то мой, у соседки остался, а я обратно в Псков пришел. Здесь вот и живу.

— Один? — спросил Петька.

— Один.

Смеркалось. От реки потянуло холодом.

— Где спать-то будешь? — спросил рыжий.

— Не знаю.

— Идем вместе, — предложил Фома.

Мальчики спустились к реке, потом прошли вдоль берега, по настилу из двух досок перебрались на другую сторону, повернули направо и стали подниматься в гору.

— Стой! — вдруг сказал рыжий.

Петька остановился.

— Ты пионер?

— Да, — твердо ответил Петька. — Только не знаю, как теперь. Теперь же оккупанты здесь, немцы…

— Всё равно пионер. Тебя ведь никто не исключил из пионеров?

— Нет, что ты!

— Ну, так вот, дай честное пионерское, что ты никому не расскажешь, где я живу, даже если пытать будут.

Петька посмотрел на рыжего.

— Честное пионерское!

— Вот теперь вместе будем, — протянул руку Фомка. — Пошли.

Он быстро побежал в гору. Петька едва поспевал за ним. Поднявшись на вершину, Фома остановился. Петька догнал его, оглянулся… Город лежал внизу. Наверху высилась почти совсем разрушенная церковь.

— Далеко еще до твоего дома? — спросил усталый Петька.

— Нет, уже пришли. Вот мой дом… — и Фомка указал на развалины церкви. — Только, смотри, я тебе первому дорогу показываю. Ты вроде свойский, — несколько смущенно добавил рыжий.

Обойдя развалины кругом, он юркнул под большую плиту, Петька последовал за ним. Затем Фомка отодвинул в сторону замшелую доску, за которой оказалась довольно большая дыра.

— Лезь за мной, не бойся, — пригласил он и быстро спустился в подземелье.

Не без колебания Петька влез в темный ход. Рыжий прикрыл дыру доской и сказал:

— Держись за меня, я на память дорогу знаю. И голову пригни, а то разобьешь.

Мальчики долго пробирались среди развалин. Наконец рыжий остановился.

— Сейчас зажгу свет, — сообщил он и, повозившись в темноте, зажег свечу, по-видимому заранее припрятанную на такой случай где-то среди кирпичей. — У меня тут, брат, всё организовано, — продолжал он, посмотрев на своего нового друга.

— Как же ты тут ночуешь? — удивился Петька.-^ Здесь холоднее, чем на улице.

— А я не тут сплю, — ответил Фомка. — Теперь только подъем начнется. Лестница-то плоховата, но ты держись.

Фомка пошел вперед. Петька последовал за ним, цепляясь руками за кирпичи и выступы.

— Не бойся, вот так… — подбадривал Фома. — Ничего, привыкнешь. Потом сам в темноте будешь свободно лазать. Я тоже сначала не умел.

Мальчики поднялись еще выше. Показалось синее небо. Высоко над Петькиной головой блеснули звезды, видневшиеся в проломах крыши. Но Фома продолжал карабкаться вверх по шаткой лестнице.

— Вот и пришли, — заявил он, когда мальчики очутились на площадке перед небольшой узкой дверцей. При свете свечи Петька прочитал вырезанную ножом на двери надпись: «ФОМА!»

Дверь отворилась, и Петька перешагнул через порог Фомкиной квартиры.

— Сейчас зажжем «большой» свет, — сказал Фома тоном гостеприимного хозяина. — Только окно закроем.

Пока Фомка возился с окном, брякая чем-то в темноте, Петька стоял насторожившись.

Вдруг из полутьмы к нему на плечо прыгнул какой-то мохнатый зверь.

— Ой! — испуганно вскрикнул Петька.

— Это Васька, кот, — успокоил его Фома. — Вася, друг, ты что это людей пугать вздумал?

Кот перескочил к Фоме и, потершись головой о рыжие лохмы мальчика, ласково замурлыкал.

При свете маленькой лампочки Петька смог осмотреть, наконец, жилище Фомы.

На стене висел аккуратно вставленный в позолоченную рамку портрет Кирова. На узком выступе другой стены — портрет Ленина в черной рамке с золотым венком вокруг. Откуда только Фома раздобыл эти портреты и старинные рамки? Вглядевшись, Петька увидел на стенах еще портреты Ворошилова, Буденного.

Посмотрев на Фому, мальчик спросил:

— А ты не боишься?

— Чего? — удивился рыжий.

— Как чего? — в свою очередь изумился Петька. — А немцев? Ведь за такие портреты вешают.

— Тебе сколько лет? — неожиданно спросил Фомка.

— Четырнадцать… — недоуменно протянул Петька.

— Вот и мне столько же, — важно молвил Фома. — А если четырнадцать, — что же ты трусишь, как маленький? Не знал я, что ты такой трус, а еще говорил, — пионер! Разве пионеры боятся? Я вот год с этими портретами живу и никого не боюсь.