Помоги проекту - поделись книгой:
— Виктор Иванович, посмотрите, — капитан передал Татаринову бинокль.
Даже невооруженным глазом было видно, как небольшое суденышко покоилось на тихой воде в нескольких кабельтовых от южной оконечности острова.
— Это бот экспериментальной базы, — сказал, возвращая бинокль хозяину, Виктор Иванович.— Стоит спокойно. Значит, документы в порядке. У них здесь свое хозяйство.
Я и сам знал со слов Чугунова, что на южном участке заповедника отводится место для разведения промысловых организмов. Здесь будет продолжаться искусственное выращивание гребешка, устриц, трепанга...
— А теперь глядите вон туда, — спокойно, но с улыбкой капитан снова передал Татаринову бинокль.
Виктор Иванович лишь на секунду приник к окулярам и тут же с высоты рубки крикнул на палубу: — Приготовить катер к спуску!
У самого берега стояла моторка, и в ней засуетился человек в гидрокостюме: что-то быстро стал выкидывать в воду, а другой, на корме, чувствовалось, никак не мог завести мотор. Наш катер, уже застропленный к грузовой стрелке, был наготове, только «Берилл» хотел подойти поближе. На палубе ребята тоже увидели «ловцов» и теперь наблюдали, что же они будут делать дальше. Вдруг моторка, оставляя бурунный след, пулей направилась к боту. Наш капитан лишь успел переложить ручку телеграфа на «Полный вперед», но в это время бот принял конец с моторки и вместе с ней стал уходить в сторону залива Посьет.
— Держись за ними, — бросил капитан рулевому и сказал: — Подозрительно. Если они занимались дозволенным, то чего это так заторопились? — Парфёнов нажал на кнопку тифона, и над заливом несколько раз заревел гудок.
Чайки с криками разлетелись от нашего судна в стороны, а бот, не обращая на патруль внимания, уходил. Но услышав снова гудки и, видимо, поняв, что «Берилл» не отстанет и пойдет вслед за ним в Посьет, свернул и направился к нам навстречу. Парфёнов переключил телеграф на «Стоп».
Небольшое суденышко с бортовым номером «МБ-301» зашло к нам с кормы и встало лагом к «Бериллу». Люди с двух сторон некоторое время разглядывали друг друга.
На чистой, добела выскобленной палубе стояли в выжидающей позе несколько человек, а на крыше трюма торчал худой длинный белобрысый парень в мокром еще, наполовину скатанном у пояса черно-желтом гидрокостюме... У его ног валялись ласты, акваланг, шланги, грузики... Первым нарушил молчание Татаринов.
— Документы на право работы есть? — обратился он ко всем.
Никто ему не ответил.
— Ладно, — прохрипел он. Чувствовалось, что Виктор Иванович волнуется. — Кто старший?
— Я, — сказал небольшого росточка мужик в хромовых вычищенных сапогах. Его маленькие глаза забегали. Он сделал шаг к нашему борту.
— Прошу документы!
— Нету у меня их.
Татаринов перелез на палубу бота и велел то же самое сделать Игорю Сажину.
Но пока они перелезали через борт, мужичок, объявивший себя старшиной, скрылся во внутренних помещениях бота. Татаринов подошел к аквалангисту, с которого все еще стекала вода на палубу.
— Ну как? Хорошо ловится гребешок?
— Мы, — нервно заявил парень, — готовили к постановке коллекторы...
— Не вижу документов. Если вы занимались законным делом, то, во-первых, почему вы ныряли, и притом у самого берега, во-вторых, стали убегать...
— А в-третьих? — сострил один из мужиков.
— В-третьих, вы браконьеры, — жестко ответил Татаринов и сел на крышку трюма. Он открыл полевую сумку, извлек оттуда чистые бланки и сказал:
— Будем составлять акт.
Татаринов опрашивал парня, записывал. Мужички же пытались острить, шутить.
— Позовите вашего старшину, — попросил Татаринов одного из них.
Когда тот вышел на палубу, Виктор Иванович взял у него паспорт, данные занес в акт и попросил расписаться.
Бот отошел. Люди в нем даже не оглянулись...
Спустив катер, Татаринов предложил, прежде чем высадиться на остров, обойти его. Вскоре, обогнув Северную бухту, мы оказались у подножия обрывистых скал. Сажин сидел за рулем и выжимал из мотора «Прогресса» все, что можно: здесь, у гряды надводных камней, накат волны был сильным и опасным, а скорость катера позволяла пройти этот участок на самом гребне. В кипящих водоворотах виднелись подводные рифы. Виктор Иванович все время просил держаться поодаль, сам же рассматривал склоны, трещины и, находя среди сотен и сотен чаек то черного баклана с красными лапами, то серую цаплю, показывал Кате, которая, прижав к коленям полевую тетрадку, увертывалась от холодных брызг, пыталась увидеть птицу, записать ее... Шапки серых берегов, окропленные точечками чаек, казались усеянными белыми цветами. А ближе, над бурунами, плыл в воздухе разноголосый крик птиц, взволнованных то ли шумом мотора, то ли грохотом раскалывающихся волн. Изредка на самой верхотуре, на пути всех ветров, показывалась одинокая могильная сосна — длинный голый ствол и плоская шапка зелени...
Когда вышли, наконец, к тихой воде, у самого берега вдруг наткнулись на белые буйки. Поначалу ребята решили, что от этих поплавков на капроновых концах в глубину идут коллекторы для сбора личинок. Но, оставляя за кормой последний буй, Татаринов вдруг попросил развернуть катер. Заглушив мотор, мы оказались у буя. Виктор Иванович поднял его, и мы увидели, что от поплавка тянется лишь голый капроновый конец. Подошли к другому — то же самое. Буй на каменном якоре, и никакого коллектора.
— Но, возможно, они так отметили места постановки коллекторов, — вслух размышлял Татаринов. — Тогда гидрокостюм им не понадобился бы... Скорее всего они ныряли за гребешками. Иначе чего им было при виде нас драпать? Значит, браконьерничали. А буи всего лишь отметка для ныряльщиков...
Все еще рассуждая об этом, мы вышли на берег, на чистый кварцевый песок. Стоило поднять голову, сразу же в глаза ударила буйная растительность: кусты шиповника, багульника, красными пятнами в поле высоких трав прошлогодней полыни, взбиравшейся на крутой склон... Катя сразу ушла вперед, мы же с Татариновым — Игорь остался у катера — сначала двинулись по ее следу, а потом — вдоль ручья меж рощ низких, корявых деревьев с густой разбросанной кроной. Виноградная лоза толщиной с крепкий канат тянулась по сырой зелени, исчезала в густых зарослях и снова выходила к ручью... Остановишься, осмотришься: высокогорный ясень, ольха, а еще выше по соседнему склону ползут хвойные деревья... И вдруг неожиданно — целая поляна папоротника или «страусовых» перьев.
Татаринов вел на ближнюю скалу уже через камыши и упругие кустики, больно бьющие по телу. Кажется, после недавних передряг здесь, на острове, напряжение Татаринова отпустило. На голой выветренной скале он остановился.
— Ничего не видите? — спросил Виктор Иванович.
Перед нами расстилался свинцовый залив, и там, примерно в миле от нас, стоял белеющий, как парус, «Берилл», вокруг него кружилось множество чаек.
— Посмотрите под ноги...
В трещинах окал лежали крупные яйца зелено-землистого цвета с бурыми пятнами.
— Надо вертаться, — вдруг заторопился Татаринов. — Ветер усиливается. — Он глянул на соседний выступ скалы и несколько раз громко позвал студентку. — Пошли... — сказал он мне. — Жаль, не пришлось походить.
Внизу Игорь показал нам неполную свежую пачку «Примы».
— Кто-то выронил. На траве нашел. Значит, эти, с бота, были здесь.
Татаринов ничего не сказал, сел на траву, достал бланк радиограммы и стал писать: «Институт биологии моря. Чугунову. На борту «Берилла» четыре человека по несению охраны акватории морского заповедника. У острова Фуругельма задержан мотобот МБ-301 без документов. Татаринов».
Я только сейчас сообразил, что Виктор Иванович причислял к охранной команде и меня и студентку.
Спустилась Катя. Она положила на траву чернохвостую чайку с окровавленным крылом.
— Наверное, разбилась о скалу... — Помолчав, она обратилась к Виктору Ивановичу: — Чего звали?
— Надо уходить, — Татаринов встал, — накат волны усиливается...
И тут же мы услышали тревожные гудки «Берилла», зовущего нас.
Со стороны смотришь на остров, и кажется: попади туда, и ты легко пройдешь его вдоль и поперек. Но стоит только ступить на его берег, как этот обособленный морем мирок разрушает твое изначальное представление о нем... Нужно много исходить, не день, не два, чтобы случайно выйти к новой бухте или мыску: не раз уставать, искать пристанища и, все еще чувствуя боль в мышцах, снова пускаться в путь. Ты поймешь, что каждый клочок земли по-своему безмерен... Тебя будет притягивать высота, а там — парящие запахи полыни и дрожание ветра. Вот тогда-то, увидев, как заходит и восходит солнце, как после дождей наступают ясные дни, а в звездном небе ночи одна и та же звезда светится ярче остальных, ты можешь сказать: я знаю этот остров и там у меня есть своя бухточка...
Исидоро Каррильо — шахтер из лоты
Стояла пора тополиного пуха. В напоенном горячим солнцем воздухе кружили шелковистые белые хлопья. И мне вспомнилось: в Чили не бывает тополиных метелей; там растут лишь пирамидальные тополя, с которых ветер не срывает серебристые снежинки. Вспомнилось потому, что я приехал в Запорожье, чтобы услышать от прибывших туда чилийцев рассказ о последних днях жизни члена ЦК Компартии Чили Исидоро Каррильо.
Еще в годы правительства Народного единства, работая в Чили корреспондентом, я собирался написать об этом человеке, шахтере и сыне шахтера, которого высоко подняла революция. Старые горняки с навсегда въевшейся в лицо угольной пылью не могли сдержать радости, когда президент Сальвадор Альенде с трибуны городской площади объявил о назначении Исидоро Каррильо генеральным директором национализированных шахт Лоты.
К сожалению, этот замысел остался неосуществленным: моему пребыванию в Чили положил конец «кровавый вторник» фашистского переворота 11 сентября 1973 года. О судьбе Исидоро Каррильо тогда ничего не было известно. И только через несколько месяцев, уже в Москву, дошла страшная весть: генерального директора шахт Лоты расстреляли.
Узнав о гибели Исидоро Каррильо, горняки Лоты, работавшие под присмотром вооруженной охраны, бросили вызов убийцам. В условленный час в забоях смолк стрекот отбойных молотков, остановились вагонетки. Шахтеры сняли черные от угольной пыли каски. В мрачных подземных галереях наступила щемящая душу тишина — минуты скорбного молчания, которыми почтили память Исидоро Каррильо.
Случилось так, что вырвавшись из мрачной ночи Чили, приехала с детьми в Запорожье жена Исидоро — Исабэль и стала стерженщицей на заводе «Запорожсталь». В этом украинском городе также нашла свой второй дом семья забойщика из Лоты Селедонио Мартинеса, теперь слесаря автозавода «Коммунар». Он провел с Исидоро Каррильо последние дни в камере смертников, чудом остался в живых и с помощью Международного Красного Креста вырвался из Чили.
Запорожские чилийцы — а здесь живут и другие чилийские семьи — привыкли к Днепру, к украинской речи и к тополиному пуху... Но разве могут они забыть дикие цветы чилийского леса — ослепительно алые колокольчики копиуэ, которые стали поэтическим народным символом Чили. Этим цветам издревле поклонялись коренные обитатели страны у подножия Анд, индейцы арауканы. Поклонялись потому, что они казались посланцами богов. Ведь копиуэ распускают свои огненные лепестки не на земле, а высоко на деревьях, которые обвивают своей гибкой лозой. Из мира арауканских верований красные лесные колокольчики пришли в поэзию и песни чилийцев, на полотна художников, в национальные орнаменты, которыми расшивают пончо.
Ныне красный цвет копиуэ напоминает о крови тысяч уничтоженных фашистами патриотов, таких, как Исидоро Каррильо.
Но где находится могила Исидоро? Об этом до сих пор неизвестно. Расстреляв Каррильо, фашисты похоронили его в тайном месте. И вовсе не для того, чтобы замести следы своего преступления. Пиночетовцы не хотели, чтобы к этой могиле шли отдать последний долг рабочему вожаку, коммунисту простые люди; боялись, что она может стать памятником мужеству народных избранников, зовущим на борьбу.
Интернациональные имена
Молодая воспитательница, взволнованная, прибежала к заведующей детским садом:
— Посмотрите, во что играют чилийские дети!..
Нет, это была не игра в войну. Только что приехавшие в Запорожье маленькие чилийцы разыгрывали жуткую сцену похорон: они покрывали кукол платками и укладывали аккуратным рядком перед тем, как закопать в вырытые в песке могилки. Среди этих малышей был и Гало, младший сын Исидоро Каррильо.
Через два года после страшного эпизода, о котором мне рассказали, я встретил этого смуглого мальчугана с непокорным вихром и широко раскрытыми темно-коричневыми глазами во дворе дома на Украинской улице, где он тоже возился в песке. Мне показали его соседи. Гало строил дом. Ему помогал синеглазый светловолосый малыш, подвигая ладошками к зыбкому сооружению «строительный материал».
В этот момент я подошел к ним:
— Буэнос диас, Гало!
— Буэнос диас! — ответил Гало, чуть растерявшись.
— А я приехал к вам. Ты проводишь меня к себе домой?
— Да! А вы откуда приехали?
— Из Москвы. Но когда я жил и работал в Чили, я несколько раз встречался с твоим папой.
— А я все знаю о моем папе.
— Кто же тебе рассказывал о нем?
— Мама...
Когда Исабэль Каррильо открыла нам дверь, я увидел типичную смуглую чилийку юга. У Исабэль густые черные волосы и светящиеся спокойной добротой темные глаза, в которых гибель мужа оставила печальный след. Говорит она, перемежая русские и испанские слова. По ее внешнему виду трудно представить, что она — мать двенадцати детей. В Чили я много слышал об этой большой, замечательной семье. Но знаком был только с ее главой — Исидоро.
— Ты можешь, Гало, перечислить имена всех твоих братьев и сестер?— спрашиваю мальчика.
Гало начинает перечислять по пальчикам:
— Эдита, Чавелла, Соня, Лус, Виола, Елена, Валентин, Василий, Федор, Владимир, Горький.
Заметив мою реакцию на последние имена, Исабэль говорит:
— Не удивляйтесь, что у нас в семье русские и даже не совсем обычные русские имена. Для Исидоро Советский Союз всегда был мечтой. Знаете, почему мы назвали нашего первенца Федором? Ему сейчас уже 25 лет. Во время второй мировой войны — Исидоро был еще подростком — Лоту всколыхнуло неожиданное известие: в бухте бросило якорь советское судно, чтобы пополнить запасы угля. Весь шахтерский городок устремился к причалам. И как власти ни пытались не допустить встречи с советскими моряками, им это не удалось. Стихийно возник митинг, на котором попросили выступить белокурого моряка. Говорил он по-русски, и поэтому никто не понимал ни слова. Но когда советский моряк поднимал вверх руку со сжатым кулаком и произносил слово «фашизм», все было ясно. Это означало: да, мы разгромим фашизм. Того русского моряка звали Федором. На всю жизнь врезалась в память Исидоро эта встреча, это имя. Мы хотели, чтобы наши дети пошли по пути отца, чтобы это чувствовалось даже в их именах. И Исидоро был свидетелем твердости Федора, которого держали и пытали в той же самой тюрьме города Консепьсон. Во время последнего свидания с сыном Исидоро сказал ему: «Ты должен быть готов к тому, чтобы позаботиться о своих братьях и сестрах и помочь матери. Ты должен знать: самое великое, что я узнал в жизни, — это коммунистическая партия, ей я обязан всем. Работайте вместе с партией и верьте ей всегда!..»
Исабэль показывает картину на деревянной плашке: унылые ряды серых бараков за колючей проволокой напоминают гитлеровские лагеря смерти. Это концлагерь Чакабуко, изображенный рукой его узника Федора Каррильо, который провел там два бесконечных года. Чилийские фашисты специально выбрали это место для заключения патриотов. Мне довелось в годы демократической власти проезжать мимо заброшенных селитряных копей Чакабуко, окруженных мертвыми песками пустыни. Ни кактусов, ни трав, ни птиц, ни облаков. Солнце, как раскаленный белый шар, висит над головой, обжигая кожу. Жара под сорок градусов. Бежать отсюда было невозможно. Жить тоже. В тяжелые минуты Федор не раз вспоминал последнюю встречу с отцом. Он очень беспокоился за мать, на которую так беспощадно обрушились жестокие удары судьбы. «Я должен выдержать этот ад, — говорил он себе. — Выдержать ради матери, ради дела, которому до своего последнего дыхания остался верен отец». И выдержал...
Сейчас Федор живет на Кубе, в ГДР — Василий, остальные братья и сестры учатся в Ивановской интернациональной школе-интернате имени Е. Д. Стасовой. Вместе с Исабэль и Гало я слушаю «говорящее письмо», которое прислала из Иванова Соня. «Дорогая мамочка и Гальито! Почти все мы закончили четверть хорошо. И вообще у нас здесь все очень хорошо...
Мамочка! Ты не волнуйся за нас. Мы тебе желаем здоровья и успехов в твоей работе на заводе. Не болей. Мы здесь часто собираемся вместе. Все мы живем дружно и помогаем друг другу, как говорил нам папа...»
Вот таким же Исидор был и в жизни, как на этом портрете, который висит на стене. Знакомое лицо с мягкой улыбкой и чуть прищуренными глазами. А за портретом встает образ коренастого невысокого человека, волевого, полного жизненной энергии. Настоящего шахтера Лоты...
Таким он мне запомнился, когда в Сантьяго в здании ЦК Компартии Чили на улице Театинос с ним познакомили группу иностранных журналистов, у которых было много вопросов к только что назначенному генеральному директору шахт Лоты. Но он сказал:
— Приезжайте к нам. На месте все виднее.
Дорога, подобно туннелю, прорезала густой хвойный лес. Словно раздуваемые ветром искры пламенели в листве красные копиуэ. Затем пейзаж резко изменился: потянулись голые холмы с изредка мелькавшими у дороги тополями. Чувствовалось приближение угольного края. И вот она, шахтерская Лота. Пыльные улицы с редкими деревцами. Деревянные дома, похожие на бараки. Воздух насыщен запахом угля и морской соли. Рядом тяжело дышал Тихий океан. Там, под толщей его дна, на глубине до километра шахтеры в удушливой духоте добывали уголь.
Вот как «выжимали» горняков владельцы компании «Лота-Швагер», принадлежащей семье Коусиньо. Она ввела здесь систему так называемых «неостывающих коек». Одна койка в бараке выделялась для двух или трех шахтеров, работавших в разные смены. Они поочередно спали на ней, так что постель никогда «не остывала». А рядом с грязными улицами и убогими деревянными домишками горняков огромную территорию занимал роскошный эвкалиптовый парк. Не только мраморные статуи, но даже скамейки привозились сюда из Парижа. По парку разгуливали павлины. Но шахтеры не могли ступить на эту территорию, принадлежавшую Коусиньо.
— Нас всегда называли бунтарями, — рассказывал мне старый шахтер на пути к открывавшемуся в тот день первому дому отдыха для них. — И Исидоро вышел из горнила этой борьбы, став нашим профсоюзным вожаком. Под его руководством созданы советы по управлению производством. Мы начали больше добывать угля. Впервые наши женщины получили возможность работать. Строится жилье для шахтеров, улучшилось медицинское обслуживание, повысилась зарплата. А теперь вот, видите, открывается для нас дом отдыха. Все это, конечно, только первые шаги... Трудностей хоть отбавляй. Есть у нас еще и саботажники, и несогласные с новой властью. Но главное в том, что шахтеры впервые почувствовали заботу о себе...
Тысячи людей заполнили берег перед легкими корпусами только что построенного дома отдыха. Многие шахтеры в касках, в окружении своих семей, с детьми на руках. Они пришли на митинг, как на праздник. Да, эти люди отдали за «дона Чичо», как с любовью называли Сальвадора Альенде, свои голоса. Сальвадор Альенде поднялся на трибуну, оживленно разговаривая с Исидоро Каррильо. Легкий ветерок слегка шевелил его седые волосы. Предыдущие правительства боялись гнева шахтеров, их забастовок и демонстраций, предпочитая объезжать стороной Лоту, эти «красные баррикады Чили». А теперь президент здесь желанный гость. Никакая революция, говорил он, не может дать народу все немедленно, как по мановению волшебной палочки. И рабочие Лоты, как всегда, демонстрируют свое классовое сознание, давая отпор саботажникам и реакционерам. Еще не закончив свою речь, президент пожал руку Исидоро Каррильо...
«На наше место встанут новые товарищи...»
В сентябре начинается чилийская весна, яркая, безоблачная, с ослепительно синим небом над исполинскими стенами Анд, облаченных в белые одежды снегов.
Но весна, приносящая радость, в 1973 году не заглушила тревогу чилийцев за будущее своих завоеваний. Каждый день приносил новые свидетельства перемен в армии в пользу реакционных генералов и офицеров. Исидоро Каррильо обратил внимание, что на этот раз, 4 сентября, в очередную годовщину победы Альенде на президентских выборах, командование военным округом Консепсьона не прислало своих представителей в Лоту, хотя приглашение было передано заблаговременно. Сослались на занятость. Чувствовалось, что назревало что-то недоброе. У Исабэль осталось тяжелое чувство на душе, когда она случайно услышала, как один из друзей Исидоро спросил:
— Что будет, если произойдет военный переворот?
— Тогда к власти придут фашисты. Для коммунистов не будет ни тюрем, ни ссылок — только пули...
Утром 11 сентября Исидоро, как всегда, включил радиоприемник. Но вместо обычной передачи новостей раздался голос незнакомого диктора из Сантьяго. Пункт за пунктом, тоном военного приказа отчеканивал он слова ультиматума, требовавшего, чтобы президент республики Сальвадор Альенде передал свои высокие полномочия вооруженным силам и корпусу карабинеров.
Исидоро, не позавтракав, поспешил в управление шахтами. Возвратился после обеда очень встревоженный.
— Они бомбили президентский дворец «Ла Монеда». Альенде, наверное, погиб...
В окно Исидоро увидел приближавшиеся полицейские машины. Сразу понял: это за ним. Успел лишь махнуть рукой жене и детям, выскочил во двор, пригнувшись, перебежал огород и исчез за редкими деревьями. Так он ушел в трудное подполье небольшого городка, где его знал каждый.
Поделиться книгой: