Помоги проекту - поделись книгой:
Печорский район, деревни: Соколово, Трынтово, Макарово, Раково, Кошельки, Маново и много других — здесь живут сету. Деревни — небольшие, чистые — удобно устроились на пологих холмах, меж сосновых рощ и зеленеющих полей. Старая, обжитая земля...
Сету родственны эстонцам, и их культура имеет общий источник, но в течение столетий развивалась собственным путем. Экономически сету были связаны не с Эстонией, а с Псковом и другими русскими городами. Да и влияние русской культуры, особенно после того как в XVI веке сету были обращены в православие, оказалось немалым...
В деревнях сету и сегодня можно увидеть старинные обряды и пришедшие из прошлого костюмы, которые не стали достоянием лишь музеев. Национальные традиции тщательно сохраняются: не так давно в Печоре показывали произведения прикладного искусства сету, национальные песни сету звучали в Пскове и Таллине.
Этот обряд существует уже много веков — свадебный обряд сету. На наших глазах происходит таинство превращения четырех крестьянок сету в сказочных королев. Вот в толстые косы вплетены две пряди белого льна, и волосы, повязанные длинным белым расшитым полотенцем — лиником, спускающимся своими кружевными концами до пят, образуют пышную корону. Поверх повязана широкая, расшитая узором шерстяная лента с бисерной каемкой по краям. И сверху ленты — сложенный в толстый жгут старинный парчовый платок с узором из диковинных цветов.
Теперь дошла очередь до украшений. Сначала прикрепляется большая (диаметром около 25 сантиметров) конусообразная пряжка — сыльг, сверху — ожерелье с медальоном, закрывающим отверстие пряжки. Затем в два-три ряда подвески из старинных серебряных монет и несколько серебряных цепочек. Все это может весить килограммы, но это красиво, как красив предстоящий праздник.
...Вера Кейр, Аля Таро, Мария Пиле и Мария Кадаямэке кружатся, взявшись за руки, потом расходятся широкими кругами, снова сходятся. Звенят украшения. Это танец каэроянь. Затем длинная свадебная песня:
Ах ты, душенька-девица.
Что сулит тебе твой линик?
Он сулит тебе заботу,
Фартук — тяжкую работу...
Сложное кружево песни звучит слаженно и красиво. Так может звучать только песня, которую исполняют веками. Низкий голос запевалы выводит первую строфу, хор повторяет слова. Но вот высота звука меняется — исполнителям становится трудно петь. Тогда запевала делает «внезапную модуляцию» — кергютамине, начиная следующую строфу ниже, песня переходит в другую, более низкую тональность. Это традиция хоровой песни, красивая и самобытная.
Здесь говорят, что без песни ни одна женщина не выходит из дому; знание возможно большего числа песен долго считалось, да в известной мере считается и сейчас, ценным приданым. Почти на каждый важный случай жизни есть своя песня: есть песня, с которой выходят на уборку ржи, с другой — теребят лен, с третьей — выгоняют впервые весной скот в поле. Многие песни связаны с играми. Известные сетуские певцы имеют в своем репертуаре до 100 тысяч стихов и импровизаций. Например, у Марии Кютте их свыше 70 тысяч.
В деревне Трынтово мы видели, как ткут полотенца и широкие половики — кангас — с национальным геометрическим орнаментом, ткут на старинных деревянных станках, а пряжу сучат на изящном резном станке XIX века.
Плавно опускаются ножные педали неуклюжего на вид ткацкого станка, и в такт им движутся горизонтальные планки — ремизки, в глазки которых пропущены нити основы. В ловких руках мастерицы летает челнок, потом весомо хлопает деревянная перекладина, плотно прижимая друг к другу пряди уточной нити. И так раз за разом: шесть метров половика-кангаса в длинные дни крестьянской зимы, когда готовят приданое к свадьбе. Может, и не быстро идет работа, но зато кангас красив.
Пер Улуф Сюндман. Полет инженера Андрэ
В этот ноябрьский вечер, накануне столь важного дня в моей жизни, мы собрались с приятелями. Был не роскошный, но продолжительный ужин. Говорили все больше о писателях, таких, как фон Хейденстам, Левертин и Стриндберг, о деле Гюстафа Фрёдинга, о Бьёрисоне и Ибсене, потом разговор перешел на Нансена, а от него, естественно, на Андре.
Двадцать первого августа завершилась великая норвежская полярная экспедиция. Три года «Фрам» дрейфовал во льдах, наконец бросил якорь в гавани Тромсё, и в тот же день, 21 августа, Фритьоф Нансен, который пятнадцать месяцев шел через льды вместе с лейтенантом Юхансеном, вновь ступил на палубу своего корабля.
А 24 августа в первом часу дня в гавани Тромсё стало на якорь еще одно судно, а именно «Вирго», приписанное к Гётеборгу. На борту «Вирго» находились Андре, Стриндберг и Экхольм, с ними был разрезанный на секции и упакованный аэростат. Четырьмя днями раньше они были вынуждены оставить свою базу на Датском острове около Шпицбергена.
Все газеты мира славили Нансена как героя, говорил я. Его полярная экспедиция самая замечательная и самая успешная в истории, если не считать плавание Норденшёльда и открытие Северо-Восточного прохода. Три дня студенты Христиании не переставали пить, ходили толпами по улицам, пели патриотические песни и требовали расторжения унии со Швецией, но сперва король Оскар должен возвести Нансена в дворянский сан и присвоить ему титул графа или ярла.
Иначе сложились дела у Андре, продолжал я. Он задумал и начал самую отважную из всех полярных экспедиций, хотел достичь Северного полюса на воздушном шаре. Его провожали как героя сперва стокгольмцы, когда он вечером сел на ночной поезд, идущий в Гётеборг, потом гётеборжцы, когда он утром 7 июня вышел из гавани курсом на Шпицберген.
На Датском острове он проследил за постройкой эллинга, наполнил шар водородом и принялся ждать попутных южных ветров. У него был самый совершенный аэростат, какой когда-либо конструировался, предусмотрено все до малейших деталей. Весь мир затаил дыхание. Немецкие, норвежские, английские суда пришли к Шпицбергену и Датскому острову, чтобы туристы могли быть очевидцами старта.
И все напрасно, говорил я.
Даже гениальный инженер не может взнуздать стихии и заставить ветры воздушного океана дуть, куда ему нужно. Полярное лето коротко. К тому же страховые документы «Вирго» не позволяли судну задерживаться на Шпицбергене дольше 20 августа.
И вот 24 августа 1896 года норвежец Нансен и швед Андре встретились в Тромсё на севере Норвегии.
Нансен добился успеха, говорил я, и теперь его знает весь мир.
Весь мир, весь цивилизованный мир знал имя Андре, его планы обсуждались не только в Швеции, но и в Берлине, Вене, Риме, Америке, Париже и Лондоне. Но ему так и не пришлось обрубить причальные канаты. Он потерпел неудачу.
Никому не известно, о чем разговаривали между собой эти два незаурядных человека, один из которых прославился тем, что сделал, другой — тем, что задумал.
Мои друзья решительно осуждали поведение Нильса Экхольма. Нам уже подали кофе и пунш.
— Представляю себе, как тяжело и горько было им возвращаться в Швецию, — сказал один из нашей компании, служащий строительного департамента. — Сначала уезжаешь, и вся страна провожает тебя восторгом и ликованием, а возвращаешься в пустоту неоправдавшихся надежд и ожиданий. Он нуждался в поддержке, и от кого ее ждать, как не от своих товарищей и спутников. Стриндберг поддержал его, а доктор Экхольм оказался предателем.
Я попытался защитить Экхольма, хотя бы смягчить излишне категорические оценки.
На Датском острове выяснилось, что оболочка не такая уж герметичная, как уверял Андре. Это означало, что аэростат не мог продержаться в воздухе так долго, как было задумано.
Оказалось также, что трение гайдропов о лед и воду намного больше, чем рассчитывал Андре. Из этого следовало, что шар будет двигаться медленнее, и ему надо продержаться в воздухе гораздо дольше, чем намечалось первоначально.
Все это вытекало из исследований, проведенных доктором Экхольмом при участии Стриндберга, профессора Аррениуса и инженера Стаке, отвечавшего за водородную аппаратуру.
— Временные допуски были настолько большими, — стоял на своем мой друг-строитель, — что возражения Экхольма выглядят неосновательно, даже наивно. Какая разница, может ли аэростат продержаться в воздухе сто или пятьдесят суток, если практически можно достичь Северной Америки или Сибири самое большое через неделю после старта со Шпицбергена?
Я сказал, что Экхольм вовсе не требовал, чтобы шар мог продержаться в воздухе пятьдесят или сто суток. Но меня не хотели слушать.
— Я могу допустить, что он испугался, когда попал на Датский остров, — заметил кто-то из компании, — испугался, когда увидел шар в эллинге, испугался, когда увидел легкую гондолу и ощутил ледяное дыхание полярного ветра, когда уяснил себе, какие там страшные расстояния, и вдруг осознал, что ледяная пустыня беспощадна. Словом, понял, что прежде он не понимал, за что берется. Все это я могу допустить и простить.
— Но? — вставил я.
— Ему понадобилось непременно защищаться, он захотел оправдать свою трусость. И решил напасть на Андре. Вот чего мы не можем понять и простить. Он обвинил Андре в недостаточной компетентности и небрежной подготовке. Экхольм не ушел без шума со сцены. Он многого боялся, но сильнее всего был страх перед судом потомков. И он стал предателем. Написал вероломные письма жертвователям — Альфреду Нобелю и гётеборжцу Оскару Диксону. И настоял на никому не нужных официальных дебатах с Андре в Физическом обществе.
— Двадцать шестого сентября, — сказал я.
— В тот день, — заключил мой друг из строительного департамента, поднимая свой бокал, — стокгольмцы могли лицезреть двух в корне различных людей: большого человека и маленького человечка.
— Возможно, он написал письмо также и третьему из главных меценатов, — сказал я. — Иначе говоря, королю. Да только монархи обычно молчаливы и сдержанны.
— Кстати, когда вы осуждаете доктора Экхольма, — продолжал я, — вы забываете одну интересную вещь. А именно, что с его выходом из игры освободилась вакансия, теперь Андре нужно найти замену, третьего человека, который сможет полететь с ним на следующее лето. Вряд ли найдется много желающих парить в воздухе между небом и льдами.
Взбодренный пуншем, я составил спинками два стула, снял пиджак и взялся правой рукой за гнутые перекладины.
После чего под аплодисменты присутствующих я сделал то, что гимнасты называют горизонтальной стойкой на одной руке.
— Сколько ты так можешь выдержать? — спросил кто-то.
— Смотря сколько мне будут платить за минуту, — ответил я. И добавил: — Я отдал бы пять лет жизни за то, чтобы участвовать в полярном перелете Андре в следующем году.
Кто-то сдернул с меня правый ботинок и пощекотал мне пятку. Я потерял равновесие и соскочил на пол. Тут-то я и ушиб маленький палец, задев им полуоткрытую дверь.
Мизинец распух, это смахивало на большой синий нарыв.
Все сулило раннюю зиму. Мостовые и тротуары покрыла пелена холодного снега, он поскрипывал под башмаками, колесами и полозьями. Небо было ясное, солнце не грело, над крышами домов стояли колонны дыма.
Нога болела, мне было трудно ходить, но я никуда не спешил и даже мог позволить себе зайти в паноптикум на Кунгстредгордсгатан.
Восковая фигура Андре всегда производила на меня странное, почти отталкивающее впечатление, несмотря на отмеченное прессой портретное сходство: гладкие волосы с пробором над левым глазом, твердые скулы, усы, закрывающие верхнюю губу и уголки рта, энергичный нос, нахмуренные брови, соединенные глубокой поперечной складкой на переносице.
Панорама Андре была открыта в паноптикуме три года назад, сразу после его одиночного перелета на аэростате «Свеа» в штормовой октябрьский день через Ботнический залив у Аландских островов.
На кукле была та самая одежда, в которой Андре совершил свой полет. Говорили, будто он продал ее и научные приборы, пострадавшие при бурной посадке, кабинету восковых фигур за тысячу с лишним крон наличными.
В этот ранний час в паноптикуме было мало посетителей. Молодая девушка на контроле могла спокойно оставить свою конторку. Она подошла ко мне, приветливо улыбаясь.
Да, совершенно верно, я не первый раз в паноптикуме.
— Я все пытаюсь представить самого себя в виде такой восковой куклы в ту минуту, когда я — или кукла — водружаю шведский флаг на северном продолжении земной оси, — сказал я.
Она рассмеялась. Потом смерила меня глазами и заявила, что такая кукла обойдется недешево. Воск стоит немалых денег, даже если подбавить в него сала и стеарина.
Она явно не знала, как делаются куклы.
Патентное бюро, или Королевское управление патентов и регистрации, как его именовали с прошлого года, помещалось на площади Брюн-кеберг.
Извозчики, ожидающие седоков, уже начали строить свою традиционную снежную хижину возле большой водоразборной колонки. Фундамент из плотного снега был готов, и теперь они поливали его водой для крепости. Впрочем, они трудились без особого рвения, хорошо зная, что первый снег вернее всего быстро стает.
В патентном бюро меня принял инженер по фамилии Кюйленшерна; он попросил меня подождать, так как Андре занят с другим посетителем.
В пытливом взгляде Кюйленшерны угадывалось любопытство, и после обычных вступительных реплик он спросил, не ищу ли я места.
— Да, в известном смысле, — ответил я.
— Я ближайший помощник главного инженера Андре, — сказал он, — но я не слышал, чтобы у нас открылись новые вакансии.
Кюйленшерна проводил меня в кабинет Андре, потом вышел, пятясь, и закрыл за собой дверь.
— Инженер Кнют Френкель? — спросил Андре.
— Да, — ответил я.
— Садитесь, пожалуйста. — Он указал ручкой на потертое, расшатанное кресло, стоявшее перед его большим письменным столом.
Я сел.
— Прошу извинить меня, — продолжал он, — мне надо сперва сделать кое-какие записи. Это займет всего несколько минут.
Он наклонился. Перо заскрипело по бумаге.
Портретное сходство с восковой куклой в паноптикуме в самом деле было очень велико, но я заметил также небольшие явственные отличия: сетка мелких морщин под глазами, поперечные складки на лбу, седые волосы, особенно на висках, слегка впалые щеки, кривая складка между ртом и подбородком, признак забот или обманутых надежд, и очевидные следы усталости, которые затруднительно описать.
— У меня тут лежит ваше письмо, — сказал он.
— Ваш ответ у меня здесь, — ответил я, поднося руку к пиджаку слева, где скрывался внутренний карман.
Последовала долгая пауза. Андре испытующе смотрел на меня, но совсем по-другому, чем Кюйленшерна. Он глядел мне прямо в глаза, неподвижно сидя на стуле. Его лицо было очень серьезно.
— Я долго колебался, прежде чем написать вам, — сказал я.
— Почему?
— Наверно, боялся отказа.
— Вы инженер?
— Весной этого года окончил Высшее техническое училище.
— Почему вы хотите участвовать в экспедиции?
— Мне очень хочется быть в числе первых трех людей, которые ступят на лед Северного полюса.
— Других причин нет?
— Есть, — ответил я, — пожалуй, есть еще причина.
— Какая же?
— В своем докладе в Академии наук в феврале прошлого года господин главный инженер отметил, что дрейфующие льды и торосы в районе Северного полюса практически непроходимы для пешего исследователя. Вот почему следует использовать аэростат. Но с другой стороны, если в силу какого-либо несчастного случая придется совершить вынужденную посадку на льду, или в Сибири, или в Канаде, или в Аляске, мне кажется, я мог бы принесли пользу.
— Не люблю эту проклятую шведскую и немецкую манеру всех титуловать: «господин главный инженер» и все такое прочее, — сказал Андре.
— Я вырос в Емтланде. — продолжал я. — Снег, лед и мороз мне привычны, и я ходил выше границы леса больше, чем Фритьоф Нансен перед его знаменитым лыжным переходом через материковые льды Гренландии восемь лет назад.
После этого надолго воцарилась тишина. Андре не отрывал от меня вдумчивого взгляда.
На стене позади него висела маленькая картина под стеклом, в узкой черной рамке. Большая толпа, воздушный шар, здание с башенкой.
— Первый полет аэростата в Швеции, — сказал Андре. — Он состоялся в сентябре 1784 года, шар сконструировали барон Сильверъельм и профессор Вильке.
— Присутствовали Густав Третий и кронпринц, — добавил я. — Но последний трос перерезала королева. Шар приземлился где-то в шхерах, кажется, на острове Вермдэ. Пассажиром была кошка, она убежала в лес, и ее потом так и не нашли.
— Я купил этот рисунок в маленькой книжной лавке на Вестерлонггатан, — объяснил Андре. — Шар был водородный.
Я собрался с духом и возразил:
— Это не рисунок. Это гравюра. Многие приписывают ее Элиасу Мартину.
Поделиться книгой: