Помоги проекту - поделись книгой:
Легенда о Ле Лое
Лучше раз увидеть... Кто может спорить с народной мудростью? Правда, лучше не только все видеть своими глазами, но еще иногда и попробовать на вкус. По случаю моего дня рождения Рауф Али-заде угостил меня изысканным блюдом. Пока я обгладывал ножки какой-то птички, появился By Суан Хонг, свежий и ослепительный, с ярчайшим букетом гладиолусов и гвоздик.
— Вкусно? — кивнул мне Рауф.
— Пальчики оближешь, — ответил я, жуя тающее во рту, чуть сладковатое мясо.
— Ножка, самая лакомая часть лягушки, — с видом гурмана поддакнул Хонг. — Эту откормили, пожалуй, до килограмма.
Наступившую немую сцену разрушил Тыа Лыонг: улыбаясь, он водрузил мне на голову пробковый солдатский шлем — подарок от вьетнамских друзей. В отличном настроении вышли мы из гостиницы «Хоабинь», что значит «Мир», на оживленные улицы, прошли мимо универмага и оказались на берегу озера Возвращенного меча, любимого места прогулок ханойцев. Хонг обернулся к нам:
— Вы знаете, почему так называется озеро? Нет? Тогда послушайте легенду. Эти события произошли в те времена, когда феодалы китайской династии Мин вторглись в наши земли. Вьетнамский народ поднялся против захватчиков. Крестьянское восстание возглавил Ле Лой. Враги были лучше вооружены, и войско Ле Лоя терпело поражения.
Когда крестьянская армия отошла в горы и встала на отдых, в один из вечеров в лагерь пробрался бедно одетый человек. Его отвели к шатру, где, одолеваемые мрачными думами, сидели вокруг Ле Лоя военачальники.
— Почтенный и уважаемый Ле Лой! Я простой рыбак и каждый день ловлю на своем озере рыбу. Вчера сеть зацепила что-то тяжелое, и я еле подтянул ее к лодке. Тогда на поверхность всплыла громадная черепаха, держа в зубах меч. Вот он, этот меч! Сокрушай, Ле Лой, врагов нашей земли, — рыбак выхватил из лохмотьев молнией сверкнувший меч и с поклоном вручил его вождю.
Ле Лой разбил полчища захватчиков, прогнал их с вьетнамской земли и стал правителем. В честь великой победы он устроил гулянье на том озере, где жила черепаха.
— Видите, у другого берега, — показал рукой Хонг, — синяя и желтая лодки? На таких лодках Ле Лой с приближенными выплыл на середину озера. Вдруг перед носом лодки появилась старая черепаха и сказала:
— Тебе, Ле Лой, был послан меч, чтобы разгромить врага. Твой долг выполнен, ты победил. Меч этот страшен только захватчикам. Сейчас он тебе не нужен Верни мне его.
Меч описал над водой дугу, черепаха схватила его в пасть и погрузилась в пучину, а в руках Ле Лоя в тот же миг оказались мандариновые и персиковые деревца.
Когда эти карликовые деревца, усыпанные бело-розовыми цветами и маленькими шариками плодов, ставят во вьетнамском доме, значит, здесь покой, радость, мир...
Молча мы стоим у зеркальной глади озера Возвращенного меча, отражающей разноцветные лодки, деревья в гирляндах лампочек, пестрые квадраты древних хвостатых знамен, поднимавших народ в бой за родину. Зеленый, принаряженный, словно умытый, Ханой встречает 25 апреля, день всеобщих выборов в Национальное собрание.
В центре озера, где всплыла черепаха, насыпан остров. Он весь занят миниатюрной пагодой с затейливыми оконцами, балкончиками, с традиционно загнутыми вверх углами крыши. Вокруг пагоды на полотне видна с берега надпись: «Да здравствует мирный, единый, социалистический Вьетнам!» Пагода черепахи — символ Ханоя.
В жаркие дни на островок вылезают огромные черепахи и нежатся под лучами солнца. По берегам толпятся ребятишки с мамами и во все глаза ищут волшебную черепаху. Ханойцы уверены, что эта черепаха все еще плавает в глубинах озера.
Перейдя с берега по горбатому мостику на небольшой остров, мы оказались под кронами магнолий и деревьев ши с длинными, висящими вдоль ствола воздушными корнями. Здесь стояла Пагода знаменитых людей. На ее стене было барельефное изображение черепахи, несущей на панцире меч. Из солнечного дня мы спустились по ступенькам в полутьму пагоды. Колеблющееся пламя керосиновых ламп бросало неровные блики на отсвечивающие бронзой, раскрашенные фигуры мудрецов, врачевателей и великих полководцев. Со скрипом отворилась металлическая решетка в верхнюю, молитвенную комнату, куда обычно посторонних не допускают. В спертом воздухе, пропитанном запахами ладана и кипариса, у застывших статуй божеств, на алтаре лежали восковые фрукты, горели свечи.
А в соседнем доме, в просторной комнате, нас ждала гигантская черепаха из озера. Под стеклом было чучело черепахи длиной 2,1 метра и шириной 1,2 метра. Поймали ее в 1968 году, и жила она, как считают ученые, лет 400—500, что вполне соответствует эпохе восстания Ле Лоя.
Мы о многом говорили в тот день с вьетнамскими друзьями на берегу озера Возвращенного меча. То был час легенд, и я услышал предания о бетеле, о буйволе, о рыбе, превратившейся в дракона.
— У нас дракон — символ совершенства, силы, победы. А Запад воспринимает дракона как страшное чудовище, плод экзотической фантазии таинственного Востока. А ведь все просто. Вы видели туман на полях? — обращается ко мне Хонг.
На самом деле, так ли страшен дракон? Клубится туман над посевами риса, ползет, огибая банановые деревья, плывут низко тучи, проливаясь благодатным дождем, крутится, смерчами слепя, ливень, набегает, шипя, на песок волна. Разве это не могучий дракон, приносящий плодородие земле? Это совсем мирное животное, если вглядеться получше, с мордой и лапами ящерицы геккона — стража вьетнамского дома — и плавниками рыбы тьеп.
Древнее название столицы Вьетнам — Тханглонг, это значит Стольный Град Взлетающего Дракона. Здесь впервые увидели его предки вьетнамцев — взлетающего с реки Красной, несомого ветром с гор навстречу непрошеным захватчикам. Наведя страх на врага, разбив их полчища, дракон опустился и лег в зеленую воду Тонкинского залива вечным стражем своей страны. Место это назвали Халонг — Опускающийся Дракон. До сих пор торчит его гребень — рифами и островами в изумрудном заливе Халонг.
Поздним вечером мы двигались по ханойским улицам вместе с гудящими толпами оживленных людей, празднующих день выборов. Вокруг озера Возвращенного меча шли праздничные шествия юношей в ярких национальных одеждах: в красных шелковых рубахах, подпоясанных желтыми кушаками, в брюках желтого цвета, заправленных в мягкие сапоги. Рядом шли девушки в длинных платьях. Впереди гремели барабаны, а над колонной плыли драконы с громадными красными головами и длинными пестрыми туловищами. Они воинственно качали зубастыми пастями, внезапно — в ритм музыки — пускались в пляс, свивались в клубки, вращались, славно собираясь взлететь в небо.
Это были защитники страны и покровители земли, несущие ей плодородие.
...Утром следующего дня, последнего моего дня во Вьетнаме, мы с Рауфом вышли к озеру Возвращенного меча. На поднятых высоко щитах вывешивали фамилии избранных в Национальное собрание. Отовсюду были видны контуры единого Вьетнама, очерченные красной краской; из Ханоя, в орнаменте колосьев и шестеренок, расходились солнечные лучи.
Люди подъезжали на велосипедах, слезали, подходили к щитам, останавливались женщины, несущие фрукты и овощи. Ханойцы читали итоги голосования...
Тихое озеро Возвращенного меча лежало в чистом свете утреннего солнца.
Город Петра
Можно поручиться, что для многих, если не для большинства, Ленинград начинается с 16 мая 1703 года. Дата, хорошо усвоенная со школьных лет. Но что было на невских берегах прежде? А «...прежде финский рыболов, печальный пасынок природы, один у невских берегов бросал в неведомые воды свой ветхий невод... По мшистым, топким берегам чернели избы здесь и там, приют убогого чухонца...»
Между тем задолго до Петра I территория будущего Петербурга-Ленинграда была просто усыпана русскими деревнями и селами. Там, где Литейный мост, в самом начале Литейного проспекта, находилась деревня Фроловщина. А у истоков Фонтанки, возле Летнего сада, — деревня Кандуя. На месте Смольного находилось село Спасское. А там, где сейчас стоит Военно-медицинская академия, находилось два села. В Новой и Старой деревнях было два села, на Крестовском острове и на реке Карповке — по селу, на берегу реки Охты — 12 деревень. Села и деревни, деревни и села: Минине, Чучелово, Дорогуша, Бродкино — всех не перечислишь. Были, конечно, в этом районе также и финские деревни. Но в основном по населению это был русский край.
Названия деревень и сел нам известны по писцовым книгам начала XVI века. А когда они возникли? След их теряется во мгле веков. Но если обойтись без метафор, то русские были исконными жителями этого края.
Как вообще понимать слово «исконность»? Исконные, может быть, самые первые? Если так понимать это слово, «тогда следует признать исконными жителями невских берегов тех первобытных охотников и рыболовов, которые появились здесь с грубо отделанными каменными орудиями в руках, двигаясь вслед за отступающим ледником. Но эти люди каменного века не имели никакого отношения ни к русским, ни к финнам. Важно иное: в период сложения русской народности эти берега были уже освоены и обжиты непосредственными предками русского народа — новгородской ветвью восточных славян.
И Петр I слово «исконность» понимал правильно. Когда отряд Апраксина, посланный против шведов (1702 год), жег селения по берегам Невы, Петру это было «не зело приятно»: Апраксину, ожидавшему высочайшей похвалы, пришлось оправдываться: вынужден-де был пойти на разорение деревень, чтобы утеснить неприятеля в подвозе съестных припасов. Но царь остался недоволен, ибо Апраксин «не исполнил наказа и развоевал страну», которую Петр считал русскою.
Далеко не все знают, как произошло и само название города. Считается, что Петр назвал город «в свою честь». На самом деле все было гораздо сложнее.
Петр видел слабость России в почти полном отсутствии широких контактов с европейским просвещением, наукой и искусством и писал о шведах, отрезавших страну от европейских морей: «Разумным очам к нашему нелюбозрению добрый задернули завес и со всем светом коммуникацию пресекли».
Осенью 1702 года была штурмом взята шведская крепость Нотебург, древний новгородский Ореховоград, Орешек. Петр собственноручно прибил крепостной ключ над воротами и объявил, что город отныне будет называться Шлиссельбург. По-русски — Ключ-город. Ключ к Неве. Река была еще в руках шведов, но название оказалось пророческим. Менее чем через год все невские берега были освобождены от неприятеля, и уже 16 мая 1703 года там, где ныне стоит Петропавловская крепость, был заложен город Санкт-Петербург.
И не в честь Петра I, а в честь святого Петра, «ангела Петрова». Это не формальное уточнение, здесь есть тонкость, и отнюдь не религиозная, а, как считает ленинградский исследователь К. Д. Лаушкин, символическая (Петр любил символику). Дело в том, что по церковным легендам святой Петр является ключарем — он держит ключи от рая. Таким образом, по мнению К. Д. Лаушкина, в названии «Санкт-Петербург», то есть город Святого Петра, была закодирована та же идея, которая заставила Петра отказаться от исконного новгородского названия города в истоках Невы — Орешек — и наречь его Шлиссельбургом. В устье Невы надлежало воздвигнуться новому «Ключ-городу» — Петербургу. Ненавистный Петру «завес» был отдернут.
А теперь снова вспомним гениальные строки Пушкина. Можно ли говорить, что поэт ошибся? Нет, конечно. Великая поэзия, говорили древние, не ошибается.
Пушкин показал историю глазами поэта: до Петра само солнце пряталось в тумане, а после него даже ночи полны «безлунного блеска».
Мы понимаем Пушкина и согласны с ним: по большому историческому счету все так было и все так стало, как пишет поэт. Но, понимая это, мы все же не будем забывать простых русских людей, крестьян и ремесленников, купцов и воинов, которые веками жили в селах и деревнях, как бы пунктиром наметивших территорию будущего русского европейского и мирового города — Петербурга, Петрограда, Ленинграда.
Евгений Коршунов. Рассвет в дебрях буша
Возвращение Майка Брауна
— Капитан Браун! — торжественно провозгласил краснолицый толстяк полковник. Он попытался придать своему широкому курносому жабьему лицу строгое выражение и медленно встал, выставив над грубо сколоченным столом круглое брюшко, туго обтянутое курткой десантника.
Майк, сидевший сбоку от стола, а не как подсудимый перед трибуналом, встал, отдавая официальную дань воинскому званию и положению членов комиссии.
Полковник Жакоб де Сильва, известный охотник до жизненных радостей, слыл в Колонии человеком непримиримым во всем, что касалось офицерской чести. И генерал ди Ногейра частенько именно ему поручал деликатные миссии, связанные с поведением офицеров колониальной армии, которое вызывало сомнение, но не попадало со всей очевидностью под юрисдикцию военного трибунала.
Справа от полковника разогнул свое длинное тело унылый, флегматичный майор Коррейя с большим угреватым носом и торчащими жесткими угольно-черными короткими волосами. Он все время молчал. Майк видел лишь его нос и сейчас с удивлением отметил, что у майора водянистые, бесцветные глаза.
Третий член комиссии, сухопарый щеголь в золоченом пенсне — капитан Кларенс Коста допекал Брауна во время допросов, методично задавая вопрос за вопросом. Майк сразу окрестил его про себя «иезуитом» и возненавидел его продолговатое холеное лицо, длинные каштановые волосы, его манеру стенографировать каждое слово. Собственно, капитан Коста один и вел допросы — настойчиво, деловито.
— Капитан Браун! Комиссия удаляется на совещание... — закончил наконец свое заявление краснолицый полковник-председатель.
Расследование продолжалось с перерывами два дня. Нет, Майка не арестовали, у него не отобрали оружие. Он по-прежнему исполнял обязанности коменданта форта № 7. Он завтракал, обедал и ужинал вместе с членами комиссии здесь же, и тогда зал заседаний, бетонная коробка столовой форта, выполнял свое истинное назначение.
В форт № 7, затерянный в дебрях африканского буша, комиссия во главе с де Сильвой прилетела на третий день после того, как Майк Браун, измученный и оборванный, возвратился сюда с десятком таких же обессиленных преследованием и лишениями «десперадос» — остатками разгромленной «Огненной колонны» Фрэнка Рохо. Комиссии предстояло разобраться, почему провалилась операция «Под белым крестом Лузитании», спланированная лично генералом ди Ногейра и провести которую он поручил двум англичанам, не зараженным, по мнению генерала, пораженческими настроениями. Но в задачу комиссии входило не только это. Ей требовалось либо санкционировать убийство командира «Огненной колонны» англичанина Фрэнка Рохо англичанином капитаном Майком Брауном как «акт милосердия», либо признать Майка преступником. А это значило нарушить неписаный закон наемников — право добить сподручного по его просьбе, чтобы тот при сложных обстоятельствах не попал в плен к партизанам.
Потому-то и возглавил комиссию дока в подобных делах полковник де Сильва.
Он первым вышел из «зала заседаний», за ним майор Коррейя, шествие замыкал «иезуит» с папкой под мышкой. На пороге он обернулся, и Майку почудилось, что он прочел во взгляде капитана сожаление.
Дверь закрылась. Браун остался в большой гулкой бетонной коробке один, расслабился, прошелся без цели до угла комнаты, обратно. Майк не думал о решении, которое предстояло принять членам комиссии, он сам должен был принять решение — для самого себя, самое важное решение в своей жизни.
Как бы хорошо оказаться сейчас опять на той затерянной в дебрях буша поляне. В тени под гигантским махагони... И вернуться не сюда, в эту проклятую бетонную коробку, а в Габерон, сверкающий город, столицу Боганы... Казалось бы, так просто — «Огненная колонна» разгромлена. Он, офицер колониальной армии, попал в плен. И весь кошмар позади. Кошмар, в котором он жил последний год. Когда, с чего начался этот год? С разговора с отцом, когда тот отправил сына защищать идеалы свободного мира и он оказался в тренировочном лагере наемников. Верил ли Майк тогда в свою миссию защиты цивилизации? Верил.
Тогда верил... А теперь?
Если бы он мог ответить себе точно...
Он, конечно, не прав, ведя счет своих ошибок со времени разговора с отцом. Кошмар начался раньше. Только тогда он выглядел совсем не кошмаром. Майк поклонялся сильной личности — Великому Охотнику, Настоящему Мужчине — Фрэнку Рохо. И когда бывший плантатор, его отец, сказал, что хочет видеть своего сына настоящим мужчиной, сильной личностью, Майк Браун согласился стать таким.
Майк только потом узнал, что Фрэнк Рохо в ярких журнальных интервью «Я — охотник, охота — это спорт» не добавлял: «Поэтому мне все равно, кого выслеживать, кого убивать. Если за убийство человека платят больше, чем за убийство льва, я стану выслеживать и убивать черномазого». Но в последней экспедиции речь шла не о местных жителях, а о таких же белых людях, как сам Фрэнк и Браун. Речь шла об экономическом советнике ООН Мангакисе и советском журналисте Корневе.
Что ж, после уничтожения «Огненной колонны» Майк спас Великого Охотника от плена. Скорее от возмездия. Возмездия за те преступления, которые совершил охотник за «двуногой дичью». Разве Майка можно судить за «удар милосердия»? Он повиновался взгляду Фрэнка, выполняя его волю и просьбу.
А все-таки он трус, этот «Великий Охотник»... Рохо мог застрелиться и сам, да не смог поднять на себя руку, а плена боялся больше, чем смерти.
Да, тогда на поляне в буше, под гигантом махагони, оказавшись в плену после разгрома «Огненной колонны», Майк мечтал, что вернется наконец-то в далекий и спокойный Габерон.
Перед ним в густой тени махагони стоял африканец, офицер разведки Боганы капитан Морис. Они вели очень трудный разговор — один на один. И неподалеку лежал труп Великого Охотника.
— Я хочу вернуться в Богану, — сказал Браун.
— Вы хотите вернуться в Богану... — медленно повторил капитан Морис. — Вы родились в Богане. Богана — ваша родина
Оба они очень устали и привели прямо на землю, и листва могучих деревьев смыкалась над их головами, не пропуская ни единого луча поднимающегося к зениту яростного солнца. А где-то поблизости, наверное всего лишь в нескольких десятках метров от них, были Мангакис и раненый Корнев — его друзья. Да, его друзья, за которыми вел охоту Фрэнк Рохо, приконченный им, Майком, Великий Охотник.
— Да, я хочу вернуться в Богану, — кивнул Майк.
Мог ли он настаивать на возвращении в Богану?
Если бы он мог ответить себе точно!
Впрочем, тогда он понял, что хотеть — мало. Надо еще и быть таким, какого хотят видеть те, к кому ты желаешь прийти.
Голос капитана Мориса доносился словно издалека:
— Поверьте, я не желаю видеть вас в Богане на скамье подсудимых — перед судом народа. Вы должны вернуться домом с чистой совестью...
Морис так и сказал — домой.
— Мы ничего не требуем от вас, Майк. Только разберитесь во всем, что происходит в форте. И ваша совесть подскажет вам, как поступать.
— Значит, вы меня отпускаете... Почему?
— Рассказать в форте все, все, как было на самом деле.
— И то, что вы меня отпустили? Во второй раз? Зачем?
— Чтобы вам, поверили... Дело в том, что попытка похищения ваших друзей — только часть заговора, ниточки которого тянутся в форт № 7. Согласитесь, вам самому надо до конца разобраться в этом, чтобы твердо знать, как жить дальше.
— Я устал.... — начал было Браун.
Внезапно Морис насторожился, сделал Майку знак замолчать. Вскочил, держа наготове автомат.
— Свои, камарад капитан.
Из-за кустов показались трое: два бородатых «фридомфайтера» вели человека в ладной защитной форме, перетянутого новенькой портупеей.
— Поймали в буше неподалеку... — звонким юношеским голосом начал один из партизан. Пленный не дал ему договорить.
— Капитан Морис! — радостно крикнул он. — Слава богу, а то эти неграмотные парни могли натворить черт знает что!
— Камарад Жоа? — Морис прищурился и отступил, уклоняясь от протянутых рук задержанного.
— Ты удивлен? Но я ведь сопровождал...
Голос Жоа осекся, когда он увидел Брауна, внезапно выступившего из-за широкой спины разведчика.
— Он предал Мангакиса и Корнева, — тихо сказал Майк.
— Знаю... — Капитан обернулся к Жоа, взгляд его был полон презрения: — На Кубе таких, как ты, называют «гусанос» — «червяки».
Но Жоа уже овладел собою. Он усмехнулся, высокомерно вскинул голову. Голос его звучал вызывающе:
— Ты слишком хорошо усвоил кубинскую терминологию, Морис. Но к добру тебя это не приведет. Что ж, расстреляй меня. Клянусь духом великого бога Шанго, попадись ты мне вот так же, я застрелил бы тебя без всяких разговоров.
— Э, нет! — покачал головой капитан Морис. — Мы доставим тебя к Кэндалу.
Дело №...
Поделиться книгой: