Помоги проекту - поделись книгой:
Квидили спускается с гор
Протоптанная в глубоком снегу тропинка была очень узкой, и ступать приходилось шаг в шаг, поэтому двенадцать километров по ущелью мы шли уже более трех часов. Ориентиром служил белевший вдали Бочохский хребет.
— Теперь недалеко,— подбадривали братья Алимагомед и Гусен Султановы, вызвавшиеся проводить меня в Шаитли, на народный праздник игби. Тропка петляла по берегу звонкой горной речки, пересекая ее порой по обледенелым мосткам. Схваченные морозом мельчайшие брызги сверкающим инеем разукрасили выступавшие из воды камни и нависшие над ней ветви деревьев. Иногда поток скрывался под острым краем перекрывавшей его льдины, чтобы с шипением и пузырями вынырнуть несколькими метрами ниже. Такие места очень опасны, случись оступиться и упасть в воду — из-под льдины, если затянет, уже не выбраться.
— Вчера из-под такой наледи я вытащил полуживую косулю, теперь отогревается у меня дома,— сообщает младший из братьев, Гусен, вернувшийся недавно после армии в родные места.— Сам по грудь вымок, пока с ней возился. Видно, волки гнали ее по ущелью, и косуля, чтобы спастись, кинулась в реку.
Крупные следы, которые сопровождают нас на всем пути в Шаитли, не оставляют сомнения: волки здесь водятся. А вот и место удачи хищников: у самой тропы на примятом снегу — большие кровавые пятна и несколько дочиста обглоданных костей. Драма, очевидно, разыгралась минувшей ночью. По тому, с каким безразличием относятся к увиденному мои спутники, понимаю, что в здешних местах такая картина — дело обычное, а волки, как, впрочем, медведи, кабаны и туры,— столь же неотделимы от жизни этой природы, как и бурная речка Илан-Хеви или белеющие вдали кавказские вершины. И все же в сгущающихся сумерках невольно прибавляю шаг: мне гораздо больше хочется встретиться с «волками» — персонажами завтрашнего праздника, которых называют боци, чем с их реальными сородичами.
Только теперь, оказавшись в этом запрятанном за четырьмя перевалами снежном ущелье, я понимаю, как мне повезло, что добрался зимой сюда, в самый отдаленный аул самого труднодоступного района Дагестана — Цунти некого. Трехсоткилометровый автомобильный путь был перерезан лавинами, и, просидев три дня в безнадежном ожидании вертолета, я, уже почти отчаявшись, неожиданно попал в санитарный Ми-8, летевший, по счастью, в нужном мне направлении — в райцентр Бежта и далее в Шаури, где и помогли мне мои новые друзья — братья Султановы.
Миновав расположенные по ущелью аулы Цихок, Гениятли и Китури (в каждом по десять-пятнадцать домов), мы почти уже в полной тьме добрались наконец до Шаитли. Большой — свыше ста дворов — аул еще не спал. Накануне праздника носились по улицам возбужденные мальчишки, с достоинством попыхивали трубками старики, собравшиеся на годекане — центральной площади, где проходит вся общественная жизнь селения.
После приветствий и недолгого совещания братья привели меня к своему другу, лесничему Абулмуслиму Магомедову, в дом которого, едва мы переступили порог, стал стекаться народ, чтобы выразить уважение гостю и обсудить детали предстоящего праздника. К счастью, даже в самых отдаленных дагестанских селах языкового барьера не возникает: все неплохо говорят по-русски; без общего языка горцы не смогли бы объясниться иногда даже с жителями соседнего аула — столь пестры этническая и языковая карты республики. По берегам Илан-Хеви живут цезы — одна из групп аварцев, и праздник игби чисто цезский, более того, это праздник одного аула. Правда, в последние годы у шаитлинцев его переняли и соседи из Гениятли и Китури.
Что же представляет собой этот праздник? Его название — игби — происходит от слова «иг», обозначающего у цезов кольцеобразный ритуальный хлебец диаметром сантиметров тридцать, похожий на большой плоский бублик. По-видимому, этот золотистый обрядовый хлеб, как и русский масленичный блин, символизирует Солнце — ведь торжество посвящено светилу, точнее, его первому приходу на горный склон напротив аула. Шаитлинцы считают этот февральский день серединой зимы, за которой следует поворот к долгожданной весне. Так что игби подобен масленице: это проводы зимы и встреча весны, первый крестьянский народный праздник весеннего календарного цикла. Позже, когда наступит весна, иги выпекут снова — уже ко Дню первой борозды и наденут на рога волам. Но это будет еще не скоро, а пока над притихшим аулом стоит морозная звездная ночь...
Впрочем, теперь аул лишь кажется спящим: в домах идет деятельная подготовка к празднику. Хотя его участники — а это юноши и молодые мужчины — приготовили маски и костюмы загодя, точнее, подновили, поскольку реквизит народного представления служит по нескольку лет, накануне игби нужно еще раз все перепроверить. В железных печурках пекутся у каждой хозяйки иги — попробуй не приготовь: нерадивых завтра ждут большие неприятности! Во многих домах нужно расположить на ночлег гостей, пришедших на праздник из других селений.
Ясное звездное небо обещало хорошую погоду, и вот косой солнечный луч впервые после долгих зимних месяцев скользнул по склону напротив, по вершинам заснеженных деревьев — пришел час игби! С раннего утра на годекане уже весь аул. Пришли даже с малыми детьми на руках. На длинной лавке в овчинных шубах и папахах сидят, как и положено, несколько особняком, старейшины. Народ толпится вокруг выложенной из льда и снега трибуны, на которой углем начертано «Игби». Здесь вскоре развернутся главные события.
— Боци, или «волки», должны спуститься с гор,— поясняет мне Абулмуслим. От него я уже знаю, что еще неделю назад в ауле появились их посланцы и возвестили о скором празднике, приказав печь иги, а в субботу, незадолго до моего прихода, они повторили свой призыв, и теперь каждый с нетерпением оглядывает лесистые склоны, надеясь первым увидеть боци — основных действующих лиц готовящегося празднества. Я тоже вместе со всеми всматриваюсь в круто уходящий вверх кустарник, но скоро по радостным возгласам и оживленным жестам догадываюсь, что меня опередили мальчишки с более острым зрением. Теперь уже и я замечаю две странные то ли борющиеся, то ли пританцовывающие фигуры.
А вот еще два боци появились в верхней части аула. Эти поближе, и их можно разглядеть получше:
на них длинные, мехом наружу, овчинные тулупы, перехваченные ремнем, на головах высоченные островерхие конусы меховых шапок-масок с цветными лентами, а на ногах традиционная обувь — шерстяные вязаные гедоби и глубокие галоши. А вон и еще двое, и еще... С разных сторон к годекану не торопясь стекаются эти диковатого вида распорядители праздника. Ведут они себя очень самоуверенно и даже дерзко: размахивают длинными раскрашенными деревянными мечами, поддразнивают женщин, кого-то хватают и валяют в снегу. Глухие маски с узкими прорезями для глаз, носа и рта делают их совершенно неузнаваемыми, и боци, не желая выдать себя голосом, куролесят в полном молчании.
Собравшись вместе, повалявшись в снегу и натешившись вволю, дюжина боци назначила себе двух помощников из мужчин покрепче (отказаться никто не имеет права), чтобы те несли «гири» — длинный деревянный шест для сбора игов. И вскоре в окружении ребятни отправляются по аулу собирать хлебную дань. Мальчуганы, которым по возрасту рано быть заводилами праздника, еще с пяти утра обежали дома и получили свои маленькие хлебцы, некоторым достались сладкие, засахаренные. Теперь они изо всех сил помогают боци, которым нельзя подавать голос, и нараспев выкрикивают:
У каждого дома решительно настроенную компанию уже ждут хозяева с испеченным «бубликом», который они с готовностью нанизывают на протянутый одним из «волков» меч. Боци уже сами надевают его на шест. Если же ряженых никто не встречает или не приготовлено угощение, они проникают в дом и «расправляются» с хозяевами деревянным мечом, а детвора насыпает им в обувь снег.
А на годекане тем временем появляется новая живописная группа ряженых. Кого тут только нет! Это и довольно безобидные «лесные люди» в костюмах из мха и еловых шишек, и пугающий всех шайтан, обвешанный пестрым тряпьем и пустыми консервными банками, и «скелет», пародирующий тех, кто соблюдает уразу — мусульманский пост во время рамазана, и кривляющиеся «алкоголики», и увешанные добычей «браконьеры», и «спекулянтки» на навьюченных товаром ишаках — словом, все, кого хотят предать осмеянию и избавить от дурных привычек. «Скелет» и «алкоголики» попадают в руки «доктора», который быстро излечивает их с помощью шприца. Ну а всех нарушителей общественного порядка, мешающих появлению главного героя праздника — квидили, изгоняет из аула под одобрительные возгласы шаитлинцев «милиционер». Как и во всяком народном представлении, порок наказан, справедливость торжествует. Все роли, даже женские, в этом забавном спектакле играют мужчины, и опять-таки никто из них не узнаваем в маскараде. С боковой улочки движется процессия сборщиков игов. Пятиметровый шест густо унизан румяными «бубликами», и задача боци теперь — охранять их от нападения женщин и девушек. Однако самым проворным все же удается пробиться к гири и сорвать несколько иг. Вдогонку за ними бросаются «волки», и вот уже с реки слышится визг: одну из беглянок настигли, и теперь ей не миновать наказания снегом или ледяной водой.
Наконец порядок восстановлен. Собранные иги складывают на крыше одного из домов: в конце праздника все участники представления получат по «бублику», а, кроме того, почетным хлебом наградят сегодня .тех жителей Шаитли, которые в течение года добросовестным трудом заслужили всеобщее уважение и благодарность.
Наступило время появиться главному персонажу — квидили. Он должен спуститься со склона, который впервые в этом году осветило солнце и который называется Хора. К нему прикованы сейчас взоры и взрослых, и детей. И вот вдалеке вырастает высоченное мохнатое существо. Оно приближается, и я уже могу разглядеть большую, вытянутую, как у лошади, черную голову, выразительные и, как мне показалось, печальные глаза. У квидили огромная розовая пасть с блестящими медными зубами, которую он широко раскрывает и захлопывает с громким клацаньем. Есть в этой фигуре что-то грозное и в то же время беззащитное.
Роль квидили на празднике очень своеобразна. Бесспорно, он здесь главный и все происходящее на годекане делается с его молчаливого согласия и от его имени. Он как бы знамение этого переломного дня в природе, за которым начнется отсчет весне. Все, даже боци, относятся к загадочному пришельцу с нескрываемой почтительностью, пропуская его к трибуне, но при этом позволяют себе подтрунивать над ним, толкать, дергать, совать в пасть медлительному великану деревянную палку. С появлением квидили боци становятся и его почетным эскортом, и одновременно его мучителями, как бы предвкушающими скорую развязку.
Но пока квидили — вершитель праздника. Боци вводят его на ледяную трибуну, вслед за ними туда же поднимается учитель местной школы Али Курама-гомедов — доверенное лицо шаитлинцев, который от имени квидили будет вести, так сказать, торжественную часть игби. Учитель поздравляет односельчан с Днем середины зимы. В этот день, говорит он, к нам спустился справедливый квидили, который приветствует всех честных тружеников, пришедших на праздник, и порицает лентяев, дармоедов, пьяниц, жуликов.
Возвышаясь над оратором, квидили одобрительно кивает. Али Алиевич поздравляет участника Великой Отечественной войны Амина Магомедова, ветеранов труда Арсанали Шамсудинова, Пиримагомеда Дулаева, Джалила Алидибирова, Зулыгукара Гаджимурадова и других. Боци ведут их к трибуне, где ветеранам под аплодисменты вручают иги. Затем награждают лучших доярок, чабанов, учителей, школьников, участников художественной самодеятельности. Целый год наблюдали боци, кто как работает, учится, участвует в общественной жизни села, и теперь всем воздают по заслугам. Но вот звучат имена тех, кто позорит аул. Боци мигом выхватывают их из толпы и тащат к реке.
Все иги розданы, и квидили желает людям мира на земле, счастья каждому очагу, хорошего урожая в новом году. Праздник подходит к кульминации. Окружив квидили плотным кольцом, боци ведут его к мосту через реку, где их уже ждет аксакал с мечом в руке. Квидили кладут на снег и «отрубают» ему голову, окропляя снег бутафорской красно-сиреневой кровью. Боци укладывают недавнего владыку на носилки и несут в дальний конец аула, чтобы запереть в сарае до будущего года, когда тот, целый и невредимый, вновь спустится с освещенного солнцем склона Хора. «Бедный квидили!» — сочувствующими вздохами провожает траурную церемонию аул.
Вот и свершился оборот магического круга. Казнен главный герой, вернулось из зимнего плена Солнце, волки-оборотни и квидили, переодевшись украдкой (никто не должен знать тайну маскарада!), слились с толпой зрителей. А у меня перед глазами невольно возникли вчерашние кровавые разводы на настоящей волчьей тропе: как близко все тут во времени и пространстве и как бесконечно далеко...
Из каких глубин времени пришел на сегодняшний шаитлинский карнавал таинственный квидили? Что это за существо, не похожее ни на одного реального или мифического персонажа? Если со всеми остальными действующими лицами, включая боци и шайтана, как будто все ясно — они взяты из реальной жизни или старых верований, то с главным героем обстоит иначе. Начать с того, что ни с цезского, ни с других языков имя его непереводимо. Никакой ясности не могут внести в этот вопрос и сами шаитлинцы: старики лишь уверяют, что игби праздновали всегда — и отцы их, и деды; и квидили всегда был таким. Никто не ведает, кто он и откуда приходит, зато знают, что в этот день его нужно убить — тогда после холодов и вьюг наступит тепло.
Похоже, что дагестанские горы сохранили до наших дней древнейшее зрелище: волки-боци удивительно похожи на характерных персонажей молдавских народных новогодних представлений — мошей и знаменитых болгарских кукеров. И те, и другие дошли до нас еще от фракийцев... Так или иначе, но история игби, несомненно, тесно связана с древним культом ежегодного умирания и весеннего воскрешения природы. Как не вспомнить русскую масленицу, когда сжигают на костре соломенное чучело зимы — родную сестрицу шаитлинского квидили...
Побывавший в Шаитли ленинградский этнограф Юрий Карпов считает, что праздник игби близок грузинской масленице, а квидили — ее главному персонажу Берику. Что ж, это предположение не лишено оснований: горные грузинские селения лежат за соседним перевалом на расстоянии нескольких часов верховой езды, и торговые связи существуют с ними издавна.
И все же, может быть, разгадку квидили стоит искать в самом Шаитли? Ведь хорошо известно, что древние обряды и праздники, даже давно утратив магический смысл, веками упрямо хранят свою атрибутику и характерные черты, которые просто не могут не содержать в себе хоть какого-то намека на генеалогию главного персонажа. Здесь каждая деталь, любая, казалось бы, ничего не значащая мелочь, может дать ключ к разгадке.
Почему, например, квидили казнят не на годекане, где происходят все главные события праздника, а ведут для этого на мост? Мост через реку, между прочим,— место не простое, в нем заключена эпическая топонимика: в сказках и былинах многих народов, в том числе и кавказских, это непременная арена змееборства. Вспомним русских богатырей, побеждающих Идолище поганое на Калиновом мосту! Конечно, мохнатый квидили с его лошадиной мордой не вяжется с привычным обликом змея, но иконография этого образа знает сопоставление символов змея и коня в верхнем палеолите, что привело позднее к возникновению мифологического образа дракона с конской головой. А огромная розово-алая пасть квидили, полная крупных блестящих зубов, которой пугают детей,— не отзвук ли это огнедышащей пасти дракона? К тому же символика змея, связываемая в первую очередь с плодородием, вполне укладывается в природу игби.
Кем бы ни был квидили, шаитлинцы верно хранят древние традиции своего аула, смело вводя в старинные обряды современные персонажи и сюжеты, что делает праздник, посвященный когда-то силам природы, живым и злободневным.
...Грусть, навеянная казнью квидили, длилась недолго. Как и на всяком народном празднике, ее быстро сменило веселье. Бывшие боци, а вместе с ними и весь аул, пустились на годекане в пляс. Почти по-весеннему пригревало солнце.
Портеньос против миликос
Аргентинцы шутят: мексиканцы произошли от ацтеков и майя, перуанцы — от инков, парагвайцы — от индейцев гуарани, а нас занес в Южную Америку попутный ветер.
Пожалуй, в этой шутке есть доля правды. Во всяком случае, если иметь в виду Буэнос-Айрес. Огромный город с прямыми и широкими проспектами-авенидами, с узкими улочками, вливающимися в эти авениды, со множеством памятников пешим и конным генералам — этот город мало походит на латиноамериканскую столицу.
«Портеньос», как называют себя жители, утверждают, что Буэнос-Айрес — совсем не аргентинский, а европейский город, который перевезли на кораблях многие поколения эмигрантов. Перевезли, поставили на берегу Ла-Платы, руководствуясь собственными — порой весьма противоречивыми — вкусами.
Есть здесь районы, где живут по преимуществу итальянцы, французы, англичане, испанцы или славяне — поляки, украинцы, югославы... Нет, по паспорту все они — аргентинцы, но обычаи, традиции таковы, что каждая «колония» существует отдельно, стараясь не смешиваться с соседями. Жители разных районов проводят время в национальных ресторанчиках и клубах, издают газеты или журналы на родном языке, отмечают праздники далекой родины, поют свои народные песни и очень любят традиционные детали в одежде.
Однако первое впечатление мозаичности Байреса — это уменьшительное имя аргентинской столицы — проходит быстро. Во-первых, потому, что, кроме «колоний», существуют и другие кварталы — бедняцкие, как две капли воды похожие на бедняцкие районы Мехико или Рио-де-Жанейро. Там в хижинах и полуразрушенных домах обитают крестьяне, пришедшие из провинций на поиски денег и судьбы, безработные, уже отчаявшиеся найти и то и другое, парагвайские эмигранты, спасающиеся от террора диктатуры Стресснера, городские мусорщики, нищие, воры, контрабандисты... Во-вторых, потому, что в ритме повседневной жизни столицы четко и безошибочно угадывается биение пульса всей страны.
Вечное танго и художник-клерк
Ночь в Байресе — понятие относительное. Аргентинская столица не засыпает, кажется, ни на минуту. До четырех-пяти утра открыты кафе, рестораны, бары, дансинги. Наиболее интересные программы идут с часу до трех. И после полуночи на улицах так же многолюдно, как в полдень.
— Когда же вы спите? — поинтересовался я у аргентинского журналиста Эрнандо Клейманса, заинтригованный столь напряженным жизненным ритмом столичных жителей.
— Пока ты молод, можно и вовсе не спать,— отвечал он.— А с возрастом приходится рассчитывать силы: ложиться после работы, часов в семь вечера, спать до часу ночи, а уж потом отправляться в свой бар или кафе для общения с друзьями...
Эрнандо и объяснил мне, где лучше всего познакомиться с танго.
— Поезжай в Сантельмо, там сможешь увидеть иное танго,— сказал он тоном, не допускающим возражений.
Что ж, поедем в Сантельмо.
Дитя и божество портовых кабачков, танец моряков, грузчиков, фабричных работниц, завоевавший в начале века парижские салоны и петербургские дворцы, прекрасное и нестареющее танго — настоящее танго! — сейчас можно увидеть, пожалуй, только в этом квартале. Здесь, в Сантельмо, в двух-трех ресторанах танго — единственная тема представления. Танго танцуют, танго поют... Танго двадцатых годов, тридцатых, пятидесятых... Но поют и танцуют его на сцене профессиональные артисты — и только для тех, кто сможет заплатить полсотни долларов.
Бедность и богатство встречаются в Сантельмо. Бедность селилась здесь всегда, богатство наезжает вечерами — посмотреть танго. Сантельмо — единственный район столицы, сохранивший старинную колониальную застройку — беленные известью дома с арками, витыми решетками крошечных балконов, мощенные булыжником улицы, черепичные крыши, квадратные площади с неизменными соборами и сквериками в центре...
Времена меняются. Дома-развалюхи Сантельмо ныне испытывают натиск тугих кошельков. В зажиточных домах Буэнос-Айреса стало модным хвастаться покупкой особняка или квартиры в Сантельмо. Благодаря уцелевшей экзотике квартал превратился в туристическую Мекку. Поэтому бедность оттесняется еще дальше к окраинам, поэтому появляются в Сантельмо дорогие рестораны, сувенирные лавки «под старину», реставрируются особняки. На одной из площадей разместился рынок. Прежде всего в глаза бросается множество лотков с грудами металлических изделий — подсвечники, каминные щипцы, ажурные вазочки, шпаги, кинжалы — все «бронза» или «серебро», и все «прошлый век». Сюда же выносят свою продукцию художники. Именно продукцию, ибо в большинстве это копии «под» — под французских импрессионистов, под голландских мастеров, под Пикассо, под Малевича, под Дали...
— Не стоит осуждать нас за слабость,— говорит Хуан Тетсель.— Не всем дано находить счастье в борьбе.
Хуан Тетсель — довольно известный в столице художник, мастер света и цвета, его палитра необычайно богата оттенками и полутонами. Полотна, развешанные по стенам мастерской, прозрачны, воздух наполняет их, в картинах ощущаются порывы ветра, прокатывающиеся волнами по высокой траве пампы. Степной простор, крестьянские сады с яркими пятнами спелых фруктов, красные осенние виноградники...
— Каждый выживает как может,— вздыхает Тетсель.— Я, например, работаю счетоводом в конторе и тем обеспечиваю свою независимость в творчестве. Пишу вечерами, по выходным... А многим коллегам не удается найти работу, вот и торгуют поделками, выполненными с учетом вкусов туристов. Наш Байрес — важнейший культурный центр Южной Америки. Однако живописью у нас не проживешь, не прокормишься. Много тому причин... Вместе с иностранными судами, иностранными туристами, иностранными фильмами, телепрограммами и товарами Байрес впитывает и привычку к чужой культуре. Пройдись по улице Лавалье в центре, где расположены кинотеатры,— много идет там аргентинских фильмов? Ни одного. В основном американская, итальянская, бразильская эротика.
— Но главное,— продолжает Тетсель,— мне кажется, не в этом. Индустрия развлечений, существующая в Буэнос-Айресе, порнография в фильмах и газетных киосках, какофония дискотек — все это только затем и создано, чтобы отвлекать людей от действительности. А настоящее искусство возвращает к ней. Поэтому и неугодно оно заправилам нашего общества. Не случайно, наверное, среди жертв террора военных во времена правления последней хунты было столько писателей, журналистов, художников, кинематографистов, архитекторов...
Разговор наш обрывается — Хуан должен бежать в контору. В считанные минуты на моих глазах талантливый художник превращается в клерка, который, кажется, больше всего на свете боится опоздать на работу...
Каждый день на перекрестке двух пешеходных улиц — Флориды и Лавалье — появляются пять-шесть парней в застиранных джинсах и не первой свежести майках. Они становятся у ярко освещенной витрины магазина мехов, вынимают из потрепанных футляров гитары и флейты. Один из них бросает на тротуар шляпу... Парни поют песни аргентинской пампы, песни провинций, исполняют чилийские, колумбийские, боливийские мелодии. Люди задерживаются послушать песни своей родины лишь на мгновенье. Презрительно поморщившись, кто-то бросает монету, и толпа движется дальше.
Но парни продолжают играть...
Где делают диктаторов
Газетные киоски, увешанные, словно бельем на прищепках, журналами с разноцветными глянцевыми обложками, просыпаются, пожалуй, раньше всех. Когда портеньо бежит на работу, он неизменно обменивается приветливыми улыбками с киоскерами, которые уже успели разложить свой товар. Киоскеры прекрасно знают вкусы своих клиентов и безошибочно вытягивают из толстых пачек нужный набор газет: «Кларин», «Расой», «Насьон»...
За те несколько секунд, пока продавец отсчитывает сдачу, портеньо перекидывается с ним двумя-тремя фразами о погоде, футболе, экономике. О политике аргентинцы с киоскерами не говорят — срабатывает привычка, приобретенная в годы правления военных, когда подобные разговоры могли плохо кончиться и для клиента, и для продавца.
Познакомимся с газетными новостями и мы. Вот уютное кафе на углу улиц Эсмеральда и Марсело-де-Альвеар (все самые уютные кафе Буэнос-Айреса расположены почему-то на углах). Здесь я устраивался каждое утро завтракать и поглощать свежую информацию.
«В ходе футбольного матча, состоявшегося в городе Мокочин, провинция Ла-Пампа, между двумя местными командами, страсти достигли такого накала, что судье пришлось удалить с поля 20 игроков из обеих команд. Таким образом, в каждой из них осталось лишь по одному футболисту, и игра была приостановлена...»
Да, страсти в Аргентине бушуют, и не только на футбольных полях.
«Командир 24-го пехотного полка подполковник Фортунато Рассет и командир роты того же полка старший лейтенант Хосе Доброевич были подвергнуты аресту по приказу генерального штаба,— пишет «Кларин».— Инспектируя казармы полка, министр обороны страны обнаружил в расположении роты, которой командует X. Доброевич, лозунги и символы нацистского содержания. Рисунки и надписи, призывающие к запрещению деятельности политических партий, расправам над «красными», символика гитлеровских СС были намалеваны на стенах и дверях казармы роты...»
В тот день, когда я просматривал эти газеты, в стране было спокойно. Солдаты сидели в казармах, офицеры завтракали в клубах. Внешний порядок казался незыблемым и прочным. Но все же в воздухе витало беспокойство. В Аргентине проходили процессы по делам военных, замешанных в репрессиях против мирного населения в годы правления хунты. Обвиняемых было много — генералы, старшие офицеры, младшие офицеры, даже сержанты организовывали тайные тюрьмы, похищали, пытали, убивали людей по простому подозрению в «нелояльности». Поэтому армия глухо ворчала, подстрекаемая теми, кто стремился избежать ответственности. Тема возможного мятежа «миликос», как называют в Аргентине военных, когда говорят о них без почтения, не сходила с уст.
До апреля 1987 года, до реальной попытки переворота, предпринятой группой офицеров в военном училище Кампо-де-Майо, оставалось еще несколько недель. Однако атмосфера уже накалялась.
Военные всегда играли заметную роль в политической жизни Аргентины. Столь заметную, что часто она принимала формы национальной трагедии. Только за последние два десятилетия военные диктатуры правили Аргентиной в общей сложности 14 лет.
Диктатуры и диктаторов в Аргентине делают на улице Флорида, что пересекает центр Буэнос-Айреса. Нет, на этой пешеходной улице не видно ни одного военного ведомства или казармы, но дрожжи для выпечки диктаторских режимов бродят именно здесь.
Флорида — один из полюсов классового расслоения. С роскошных витрин презрительно и равнодушно взирают манекены, разодетые в туалеты, цена которых в десять-пятнадцать раз превышает средний месячный заработок рабочего. На Флориде — самые шикарные конторы, самые дорогие квартиры, самые богатые магазины, самые лучшие рестораны. Здесь все — самое-самое...
Держать вывеску на Флориде — символ успеха и преуспеяния. Путь по Флориде — это не просто два с половиной километра асфальта, ампирных зданий, неоновой рекламы и зеркальных витрин. Это дорога избранных, карьера, путь к богатству — в район, где солнце закрывают громады небоскребов — транснациональные банки, конторы, штаб-квартиры монополий... Сити Буэнос-Айреса.
Как только Флорида начинает пугаться перемен, испытывать ужас перед забастовками и реформами,— на сцену выступают военные. Как только Флориду охватывает страх перед «красной опасностью» или революцией — на сцену выступают военные. И всякий раз Флорида облегченно вздыхает, уповая на «твердую руку».
Если Флорида — дрожжи, то печь, в которой доходит пирожок, находится на улице, где расположено посольство США.
Это сравнение я услышал от полковника парашютно-десантных войск Хуана Хайме Сесио.
Полковник Сесио получил отставку во время англо-аргентинского конфликта из-за Фолклендских (Мальвинских) островов. Он был уволен, как ни странно, именно тогда, когда, казалось бы, стране, ее армии нужны были опытные и преданные офицеры. Но ничего странного в этом нет. Впрочем, послушаем самого полковника:
— Я состою в организации «Центр военных за демократию», которая была создана в 1984 году и объединяет офицеров, придерживающихся прогрессивных взглядов,— говорит полковник.— Мне и многим моим коллегам не нравится, что с 1930 года военные в Аргентине занимаются не свойственным им делом — управляют государством. Ведь роль военных в государстве определяется просто: армия существует для того, чтобы защищать национальный суверенитет. Вместо этого аргентинские военные, как и во многих других странах Латинской Америки, периодически начинают кровопролитные войны против собственных сограждан, узурпируют власть, развязывают террор.
Эта трагедия Латинской Америки коренится в доктрине «национальной безопасности», изобретенной Соединенными Штатами, — продолжает Сесио. — Вкратце смысл ее заключается в следующем: янки защищают нас от «угрозы с Востока», а нам рекомендуют сражаться с внутренним врагом — «международным марксизмом-ленинизмом». На доктрине «национальной безопасности» выросли целые поколения латиноамериканских офицеров. Нас обучают в военных и полицейских академиях США, нас вооружают, финансируют и натаскивают только для борьбы с «внутренним врагом», то есть с народом.
Исход войны за Мальвинские острова — печальный для Аргентины урок. Выяснилось, во-первых, что наша армия была совсем не готова к серьезной войне с внешним противником. Во-вторых, угроза пришла не с Востока, не от социалистических стран, а от союзника США по НАТО. В-третьих, Соединенные Штаты и не подумали защищать Аргентину, они даже не оказывали ей элементарной помощи, зато активно поддерживали Британию...
— Скажите, полковник, пришлось ли вам участвовать в войне за Мальвины?
— Нет. Я выступал против этой авантюры, заранее обреченной на провал. Был арестован и брошен в тюрьму.
— И это несмотря на то, что вы занимали видные посты в вооруженных силах, были военным атташе Аргентины во Франции, первым помощником главнокомандующего?
— Да, несмотря на все это. Откровенно говоря, хунте было плевать на мое отношение к войне за Мальвины. Их не устраивали мои политические взгляды, которых я не скрывал. Видите ли, если вы назовете меня «товарищ полковник», я серьезно обижусь, ибо никогда не был коммунистом, более того, был и остаюсь идейным противником коммунизма. Однако убежден, что быть марксистом — точно так же, как быть католиком или радикалом,— неотъемлемое право каждого человека. Подобные убеждения не по нраву многим нашим генералам. Им всегда было проще и выгоднее поставить у власти очередного диктатора, чем участвовать в парламентских дискуссиях и делить власть. Военная диктатура больше устраивала и устраивает Соединенные Штаты. Когда в президентском дворце сидит генерал, вскормленный и воспитанный в Уэст-Пойнте, США чувствуют себя спокойнее. Это общее зло для всей Латинской Америки.
— Как вы считаете, полковник, существует ли сегодня опасность военного переворота?
— В значительно меньшей степени, чем при всех прежних гражданских правительствах, но все же существует. Невозможно за три-четыре года изменить психологию и образ мышления всего офицерского корпуса Аргентины. Разумеется, судебные процессы, приговоры главарям хунты и офицерам, виновным в массовых репрессиях, произвели глубокое впечатление. Правые экстремисты в армии поутихли, но они не уничтожены, не раздавлены. Они просто затаились...
Что же, прав был полковник Сесио. В апреле 1987 года миликос вышли из казарм, подняли мятеж в военном училище, добиваясь отставки правительства президента Альфонсина. Тогда их удалось образумить и даже обойтись без кровопролития. Тогда... А в будущем?
На «Антилопе-гну»
Часа в три пополудни в дверь моего гостиничного номера постучали.
Вошли высоченный худой парень с крупным лицом и небольшого роста подвижная и смешливая девушка.
Поделиться книгой: