Помоги проекту - поделись книгой:
Три дня ехали через степь на трубовозе, который тащил 18 тонн груза. От тяжести и нестерпимой жары лопались баллоны автомобиля. Заменить их было нечем. Часами ожидали помощи от случайных машин. В степи свой закон: колеса здесь не купишь, либо так дадут, либо жди удачи. К счастью, уже к вечеру подоспели отставшие машины напарников нашего водителя. Редкий водитель решится пересечь степи в одиночку. Как быть, если машина завязнет в топком солончаке или провалится в яму на ночной дороге? Превратности пути заставляют водителей ехать колонной в две-три машины — этаким своеобразным караваном. Именно на этом участке пути арабское посольство 921 года влилось в большой торговый караван. Здесь во все времена взаимовыручка ценилась особенно высоко.
Запомнился вечер, проведенный в казахской семье, в небольшом степном ауле. В доме под одной крышей обитают три семьи родственников, двор полон ребятишек, у главы рода уже семь внуков. Живут общим хозяйством, вся зарплата отдается матери. Все, чем нас угощали — масло, сметана, хлеб, курт, сделано в домашних условиях руками женщин. «Курт» — соленый сыр, который вырабатывают из молока овец или коров, может храниться годами. Вообще сохранять продукты питания кочевая цивилизация научилась давно и достигла в этом искусстве совершенства.
Наблюдательный дипломат Ибн-Фад-лан рассказывает, что ни один чужестранец не мог проехать через степи, не став другом одного из кочевников. В случае болезни верблюдов или нужды в деньгах купец брал у него все, в чем нуждался. Кочевник получал в подарок одежды, перец, изюм. На обратном пути купец возвращал долг. Если же купец умирал в дальней дороге, то кочевник встречал караван его соплеменников и беспрепятственно забирал свою долю. Так в древности поддерживался торговый путь через степи. Караваны всегда могли рассчитывать на помощь и поддержку кочевых племен, хотя не исключалась и встреча с пиратами пустыни, жившими в то время на территории современного Казахстана. Представители разных традиций и вероисповеданий находили общий язык, люди помогали людям. Иначе трудно объяснить существование «шелкового пути» из Китая в Европу или пути из Багдада на Среднюю Волгу, в Булгар и далее в Скандинавию.
Для меня фраза Ибн-Фадлана о друге-кочевнике приобрела вполне реальный смысл. Около пятисот километров по степям Гурьевской и Уральской областей проехал я от кочевья к кочевью на попутных водовозах и бензовозах, там, где автомобильных дорог вообще не значится. Но, погостив в одной казахской семье, я «стал другом» всей степи. Мне уже не нужно было беспокоиться о проводниках, ночлеге и пище. «Степь» включила меня в традиционную систему кочевого образа жизни, предоставив свои ресурсы для выживания, но при этом потребовала соблюдения определенных ритуалов. Аналогичную ситуацию описывает Плано Карпини, посланник римского папы, семьсот лет назад странствовавший в этих местах.
Скоро ли конец путешествию? В Уральске, за четыреста километров до долгожданного Булгара, я получил открытку от второй группы, из которой узнал, что ребята заболели и сошли с маршрута. «Путешествуя, не только расширяешь познания, но и испытываешь судьбу»,— снова пришли на память слова Саади.
На одной из дорог под Уральском произошел следующий случай. Я сидел на краю дороги, пил чай и писал дневник. Солнце клонилось к закату. Проехал КамАЗ с узбекским номером и посигналил мне, приветствуя. Через час я обогнал его на легковом автомобиле, помахав рукой водителю КамАЗа. И вот я снова сижу на обочине, пью чай и записываю только что услышанный рассказ о казахской свадьбе. Солнце почти спряталось за горизонт, через полчаса нужно ставить палатку. Подъезжает знакомый КамАЗ. Вижу смеющиеся лица молодых людей. Все трое выскакивают из кабины — в глазах светится удивление. Знакомимся: двое казахов и кореец. Они приносят душистую дыню, и начинаются взаимные расспросы. Машина следует из Бухары в Нижнекамск с грузом дынь. Узнав, что я побывал в их родной Бухаре и пересек степи Казахстана, они без слов забирают меня с собой.
Я люблю ночные поездки, такие ситуации в путешествии близки к моменту истины. Пространство теплой кабины объединило нас. Шел откровенный разговор. О разном. Я узнал, что 18 тонн груза — «левый» товар, и обычная выручка от такой поездки составляет 18—20 тысяч рублей. И мог спросить, как и на что они потратят вырученные деньги (в условиях нетоварного социализма). Чтобы так организовать торговлю дынями, требуются профессиональные навыки и знание ситуации не меньше, чем в моих занятиях историей. Машина мчалась сквозь ночь, мимо мелькали дорожные лозунги с призывами честно трудиться. Плакатов, призывающих развивать частную инициативу, я ни разу не встретил за все путешествие. Странствия определенно расширяют кругозор и дают пищу для новых размышлений...
Я прибыл в места, где некогда происходили удивительные события. На Средней Волге, в Булгарии, Ибн-Фадлан встречался с русами, которые приплывали сюда на своих кораблях для торговли. У Ибн-Фадлана есть интереснейшее описание похорон знатного руса. Этот обряд длился десять дней и закончился сожжением корабля, руса и девушки, добровольно принявшей смерть. Над сожженными русы насыпали огромный курган. Вполне возможно, что этот курган мог сохраниться до наших дней. Обнаружить древний холм было более чем заманчиво. Не жаль затраченного времени на изучение старых карт и археологической литературы. В результате поисков мы установили, что в окрестностях Булгара с незапамятных времен существовал грандиозный курган. На берегу Волги, в деревне Балымери, и сегодня можно увидеть остатки некогда величественного холма. Местные жители называют его «Шелом». Сто лет назад этот курган имел высоту до 10 и диаметр около 150 метров. Время не пощадило курган — наступающие овраги поглотили его большую часть. Впрочем, не исключено, что холм руса, возведение которого наблюдал Ибн-Фадлан, исчез давно, размытый бурными половодьями на Волге. И все же символической точкой окончания маршрута была выбрана деревня Балымери.
... Весной 921 года по степи на плато Устюрт двигался торговый караван в пять тысяч человек. В один из дней на караванной тропе появился человек, тощий и жалкий. Незнакомец сказал: «Стойте». И караван остановился. Потом он сказал: «Ни один из вас не пройдет». И никто не двинулся с места. Наконец, он попросил хлеба и, получив лепешку, смилостивился над купцами. Один против пяти тысяч вооруженных всадников — возможно ли такое? Я думаю, что могущество одинокого путника заключалось в том, что за ним стояла сила всей степи. Здесь сошлись два мира: мир предприимчивых купцов из развитых городов Востока и мир традиционной кочевой культуры, и диалог между ними состоялся.
Эти две культуры, городская и кочевая, во многом несхожие, существуют и сегодня. Соответственно существуют и проблемы общения и контактов, связанные с глубинными различиями в образе жизни, в восприятии мира, в обрядах и привычках жителя Города и Степи. Сегодняшний диалог между нами зависит от того, насколько мы знаем, понимаем и уважаем друг друга.
Но вернемся к ситуации, приключившейся с караваном, и попробуем ее объяснить. Люди Степи были связаны между собой невидимыми нитями, и система их взаимоотношений была организована не хуже, чем у оседлого населения. Надежная связь поддерживалась с помощью орлов-вестоносцев. А как же быть с распространенным стереотипом у горожан о диких нравах и бескультурье кочевников? На то и существуют стереотипы, чтобы можно было, спрятавшись за их твердые щиты, жить не размышляя. Этот, как и большинство других стереотипов, основан на ложных знаниях. Но где гарантия, что историк, дышавший воздухом Города, свободен от предвзятых мнений своей среды? По этому поводу вспоминается древнее изречение: «Путешествия избавляют от предрассудков».
История изучения «Записки» Ибн-Фадлана насчитывает уже более 150 лет. Большая филологическая работа над текстом была проведена А. П. Ковалевским, ученым-арабистом, преподававшим в свое время в Ленинградском университете. Но этнографический и историко-географический комментарий еще ждет своего часа. А такие темы, как «Этнография пути» и «Человек в контексте путешествия: психология и этикет», вообще не разработаны.
Программа экспедиции «Сафир» рассчитана на три года, и одним из главных ее результатов, кроме научного фильма, будет издание «Энциклопедии Ибн-Фадлана». Под этим названием подразумевается обширный этнографический, археологический и исторический комментарий к древней книге. В «Энциклопедию» войдут также статьи, посвященные традиционному и современному этикету 20 народностей, по территории которых проедет экспедиция.
Книга Ибн-Фадлана, написанная тысячу лет назад, содержит множество загадок, которые, возможно, привлекут внимание астрономов и физиков, биологов и географов и, конечно же, филологов и историков. В качестве примера приведу описание нескольких ситуаций и явлений, которые не имеют однозначного толкования, либо вообще необъяснимы.
На Средней Волге Ибн-Фадлан видел удивительное зрелище. Однажды перед заходом солнца на небе возникло красное облако, подобное огню. В облаке различались фигуры вооруженных всадников. Красный призрачный отряд сражался с подобным ему черным отрядом. Небесная битва сопровождалась таким шумом, что Ибн-Фадлан в страхе начал молиться. О миражах, о фате-моргане он, видимо не знал. Интересно, что впоследствии его рассказ будет положен в основу одной из сказок «Тысячи и одной ночи».
У булгар Ибн-Фадлан видел дома, покинутые потому, что в них ударила молния. Его удивило также, что булгары считали хорошим предзнаменованием завывание собак, радовались ему и говорили о годе изобилия. Загадочность ситуации в том, что у большинства народов добрым знаком является лай собак, но не вой.
На берегу Волги любознательному арабу показали кости великана, рост которого был двадцать локтей. Местные жители рассказывали ему, что великан обладал «дурным глазом» и иногда хватал и душил людей. Этот эпизод вписывается в многочисленные легенды о великанах.
Ибн-Фадлан описывает животное, «по величине меньшее, чем верблюд, но больше быка. У него посреди головы один толстый круглый рог». Самое интересное, что посол видел у булгарского царя три блюда, сделанные из основания рога этого животного. Какое животное он видел? Скорее всего носорога, индийского или суматранского, привезенного из Южной Азии.
Князь кочевников-огузов носил под парчовой одеждой нательную куртку, которую не смел снимать, пока она не развалится на куски. В чем смысл этого запрета?
У русов Ибн-Фадлан видел кожаные деньги. «Деньги русов — серая белка без шерсти, хвоста, передних и задних ног». Так ли это было?
Расспрашивая русов, Ибн-Фадлан выяснил, что их князь в далекой северной стране живет в высоком замке. В замке имеется огромное ложе, на котором князь сидит в окружении сорока наложниц. Известно, что киевский князь Владимир до крещения владел множеством наложниц, часть которых жила в Вышегородском замке. На некоторых монетах X века Владимир изображен сидящим на ложе. Возникает вопрос, был ли языческий князь «священным царем», от которого зависели плодородие природы и благополучие общин?Любой древний текст дорог нам как возможность контакта с исчезнувшим человеческим миром.
Оприленд и смоляные пятки
— Янис, собирайся, тебе пора выходить.
Янис Яновские, министр автотранспорта и шоссейных дорог Латвии, не удостаивает шутника ответом. Похоже, он всецело увлечен инспектированием подведомственных магистралей республики. Наконец отрывает взгляд от пейзажей Курземе и продолжает начатый десять минут назад разговор:
— Понимаешь, они хотят откосы вдоль всех дорог засеять белыми цветами...
Чувствуется, что он озадачен. И впрямь трудно вообразить пять миллионов километров автомобильных дорог Америки, окаймленных цветочными полосами.
— Говорят, так делают в Калифорнии,— вздыхает Янис.— Получается дешевле, поскольку не приходится постоянно подстригать траву, как сейчас.
Я киваю в знак согласия. Мне вполне понятны трудности американских дорожников, озабоченных состоянием травяного покрова на обочинах своих хайвэев и интерстейтов.
Почти весь обратный путь из Вашингтона в Москву я донимаю своих товарищей вопросами и перечитываю торопливые записи, сделанные во время поездки. В моем сознании прокручиваются картины Америки, наплывают откуда-то мелодии и шумы, вспыхивают малозначительные подробности двухнедельного путешествия. Перебираю стопку визитных карточек и надписываю на обороте, кто есть кто — чтобы не забыть, не перепутать...
Джастин
Согласно протоколу его должны были представить нам в мэрии по всем канонам этикета: «Джастин П. Уилсон, эсквайр, член правления
Американского совета молодых политических деятелей, посетил СССР в составе делегации АСМПД в 1979 году». По крайней мере, примерно так происходило наше знакомство с другими деятелями, состоящими в упомянутом совете, а также с его ветеранами. Правда, торжественные слова и ослепительные улыбки уверенных в себе американцев порой странно сочетались с принужденностью их жестов и фраз, трудно скрываемой неуверенностью и даже некоторой нервозностью. За две недели мы много раз отмечали этот феномен и объяснили его в конце концов тем, что образ рядового гражданина СССР, утратив в глазах американцев карикатурные черты «образа врага», еще не обрел обыкновенные, общечеловеческие черты «образа друга». Или хотя бы знакомого. Идет поиск линии поведения, решили мы.
Возможно, Джастин П. Уилсон почувствовал неловкость ситуации уже во время встречи в аэропорту Нашвилла и захотел разрядить ее. А возможно, он просто от природы лишен всяких комплексов. Взял и возглавил нашу маленькую процессию, медленно двинувшуюся по зданию аэропорта к выходу. Он пошел гусиным шагом, как ходят тамбурмажоры во главе церемониальных маршей, подбадривая нас взмахами рук. На поворотах останавливался и, изображая уличного регулировщика, жестами и поощрительным свистом направлял нас в нужный коридор. Потом вдруг встал на руки и прошелся так несколько метров. Наконец, когда в небольшом зальчике все расположились в креслах, чтобы выслушать приветственную речь, он снова нарушил церемониал: стал ловко метать каждому пакетики с шоколадом — тем движением, что пускают, вставши в круг, пластмассовую тарелочку.
Официальные лица не пресекали его шалостей, но всем своим видом давали понять, что они здесь ни при чем. Не реагировали также на проделки Джастина увешанные оружием, переговорными устройствами и множеством блях и ремешков молчаливые молодцы, которые присоединились к нам сразу же после выхода из самолета. При взгляде на них у меня всякий раз возникало желание заявить, что я прибыл в штат Теннесси исключительно с миролюбивыми намерениями.
— Что же вы хотите — Юг,— прокомментировала ситуацию переводчица-американка, сочувственно глядя на суровых стражей.— А на Юге степень уважения к гостям определяется числом сопровождающих их вооруженных людей.
Назавтра, в субботу, Джастин Уилсон стал организатором нашей программы в Нашвилле. Он появился в гостинице «Вандербилд-Плаза» в широкополой черной шляпе из мягкого пластика, наподобие тех шляп с дырочками, что носят у нас пенсионеры, в белой рубахе и легких брюках (маленькие зебры, скачущие по светло-зеленому полю.) Этот сугубо неофициальный наряд завершали туфли на босу ногу и пара часов на правом запястье.
Когда мы, заинтригованные его обликом, разместились в автобусе, Джастин громко объявил, что обещает советской делегации замечательный уик-энд, поскольку сегодня припекает настоящее апрельское солнце. Он помахал шляпой, расстегнул еще одну пуговку на рубахе и сказал затем, что в такую погоду особенно прекрасен Нашвилл — лучший город Америки, а возможно, и всей земли, поскольку это родина кантри-мьюзик, здесь единственный в мире музей «кантри», единственный в мире театр «кантри» и вообще нашвилльцы немного чокнулись на «кантри» — каждый второй играет в оркестре или сочиняет песенки, а знатоки жанра все как один.
Тут наша кавалькада, состоящая из небольшого автобуса местной туристской компании «Кантри энд вестерн турз» и длинной, как крейсер, полицейской машины, двинулась на поиски удовольствий. Ради полноты картины следует добавить, что шофер Рик Лейн, представляясь нам, не забыл упомянуть, что он сочинитель и играет на банджо.
Осталось неизвестным, на каких музыкальных инструментах играли наши спутники из голубой полицейской машины. Но поклонниками «кантри» они были наверняка. Эти корректные ребята оказались офицерами службы безопасности местной полиции, о чем они доверительно сообщили любопытствующим. Амуниции на них стало меньше, чем вчера. Однако процесс разоружения эскорта не сопровождался иадением уважения к гостям. Напротив, я заметил, что офицеры полиции охотно позволяли дамам из нашей делегации вести с ними светские разговоры и даже называть себя по именам.
...Кавалькада въехала в даун-таун, как называют в Америке старые городские кварталы. Нашвилльский даун-таун — это лавчонки и забегаловки, размалеванные вывески и разрисованные спреем стены, дремлющие на солнышке старики и пританцовывающие негритянские юноши с наушниками, прокопченные строения времен промышленного бума и речка Кэмберленд с медленной желтой водой. На западном ее берегу пионеры возвели в 1780 году форт Нашборо, и теперь экзальтированные туристы, осматривая восстановленную крепость, вполне могут вообразить себя мужественными первопоселенцами, ищущими укрытия от стрел и томагавков индейцев.
К сожалению, мое предложение прогуляться два-три квартала пешком не вызвало отклика у хозяев. Вероятно, они боялись провокаций («наши» офицеры в порыве откровенности раскрыли свое задание: нейтрализовать возможную негативную реакцию нашвилльских обывателей на пребывание советской делегации), а возможно, хозяева просто стыдились этого отставшего от электронно-бетонного прогресса уголка города, как стыдимся совершенно напрасно и мы показывать иностранцам закоулки Арбата...
Ну, бог с ним, с даун-тауном. Музей кантри-мьюзик действительно стоил того, чтобы именно его посетить в первую очередь. Официально это учреждение культуры, расположенное на 16-й авеню, именуется так: «Зал славы и музей кантри-мьюзик». Джастин был вполне удовлетворен произведенным эффектом и гордо поглядывал на переходящих от витрины к витрине гостей, обращая внимание на наиболее выдающиеся экспонаты.
Да, здесь действительно можно найти все, что имеет отношение к истории развития этого своеобразного музыкального направления, которое зародилось, как сообщил директор Билл Айви, среди английских и шотландских первопоселенцев и окончательно сформировалось в конце прошлого столетия. Черный лаковый лимузин Элвиса Пресли среди хрупких скрипок и мандолин заставил, правда, вспомнить пословицу о слоне в посудной лавке, но его присутствие свидетельствовало, что мы находимся именно в Америке, где поклонение кумиру приобретает почти религиозный характер. Родоначальник многих современных музыкальных форм, соединивший традиции «кантри» и музыки афро-американцев, Пресли почитаем и сегодня — в Нашвилле, например, существует несколько клубов его имени.
И все же не сами по себе экспонаты, не многочисленные мониторы с роликами из музыкальных фильмов и играющие по желанию посетителя автоматы составляют особенность музея, а чисто американское соединение просветительства, науки и коммерции. Но это не тот случай, когда божественные музы попираются пресловутым золотым тельцом, а тот, когда они к обоюдной пользе сосуществуют. В музейном исследовательском центре, расположенном в пристрое, хранится почти полтора миллиона записей песен, тысячи книг, статей, проспектов, стенограмм бесед с выдающимися мастерами жанра и предпринимателями, прославившими «кантри». Признанный авторитет во всем, что касается своего дела, центр дает любому желающему точную и полную информацию, составляет пластинки и магнитофонные кассеты, выпускаемые в местных — я подчеркиваю это — студиях звукозаписи. Все это, естественно, приносит музею немалый доход, употребляемый им во благо искусства, а потому не облагаемый государственным налогом.
Слушая Билла Айви, я подумал, что мы в нашем Отечестве как-то уж очень буквально поняли поступок Иисуса Христа, изгнавшего в свое время торгующих из храма. По крайней мере, для наших храмов искусства и просвещения такое разделение труда не пошло на пользу. Пожалуй, не повредила бы нашим мыкающим горе музеям известная толика свободного предпринимательства.
Взяв на, карандаш эту кощунственную мысль, я распрощался с улыбающимся Биллом Айви и последовал за товарищами в автобус, чтобы осмотреть одну из трехсот городских студий звукозаписи.
— Нашвилл — коммерческий и духовный центр кантри-мьюзик, а театр «Гранд Оле Оп"ри» — его главная святыня,— объявил Джастин.— Правда, во времена моего студенчества другая музыка была. Тогда у нас в Нашвилле играли настоящие люди с гор.
И тут в его голосе послышалась ностальгическая нотка...
Пятнадцать лет назад старый театр, расположенный в даун-тауне, был оставлен для осмотра туристам, а в шести милях от города открылся новый «Гранд Оле Оп"ри», чье название звучит вызовом всем, кто предпочитает напыщенную заморскую классику неброской красоте родимых напевов Чета Аткинса или Джонни Кэша. Придумал название в пику поклонникам «гранд-опера» один остряк-радиокомментатор. Это было в двадцатые годы, когда из Нашвилла начали транслировать концерты «кантри». Радиопередачи из «Гранд Оле Оп"ри» до сих пор идут по пятницам и субботам, в чем мы лично убедились.
Надо сказать, что задиристое название театра дало жизнь целой географической области на карте Нашвилла. Во-первых, предприимчивые люди построили огромный парк развлечений и назвали его, конечно же, «Оприленд», чтобы не уступать ни в чем знаменитому «Диснейленду». Входной билет сюда стоит довольно дорого — семнадцать долларов, зато вошедший имеет право на бесплатное пользование всеми развлечениями, но за фотографию в обнимку с пластмассовым президентом США берут «сверху» еще пятьдесят. Во-вторых, рядом с театром выстроен отель «Оприленд», входящий то ли в пятерку, то ли в шестерку самых фешенебельных отелей страны. «Оприленд», куда нас водили на экскурсию, как в музей, остался в моей памяти лучшим отелем, поскольку его конкурентов мне не довелось увидеть. Шоссе, по которому мы подъехали к театру (порядковый номер здания — 2800), разумеется, имеет название Оприленд-драйв.
Театр предлагает зрителям (а поклонники приезжают сюда даже из далеких штатов) нечто среднее между концертом и спектаклем, зрелище часто перебивается рекламой, что и нам теперь не в диковинку. Скрипка, гитара, банджо, мандолина в разных сочетаниях, отнюдь не «консерваторские» голоса, озорные танцы, грубоватые шутки, встречаемые взрывами смеха,— да, в этом действительно нет ничего от «гранд-опера», налицо дерзкий вызов не только классике, но и оглушительным децибелам рока.
Сочинители «кантри» предстают в своих песнях ревнителями устоев, подчеркивают приверженность традиционным добродетелям, присущим мужчинам и женщинам, повествуют о несложных переживаниях своих простодушных героев.
— «Я помню тот прекрасный вечер, когда звучал вальс, но только теперь понимаю, что потерял, когда мой друг увел тебя, моя любимая»,— Дуайт Рош, нагнувшись ко мне с высоты своего почти двухметрового роста, пересказывает содержание популярного «Теннессийского вальса».
Дуайт вырос на Северо-Западе, в штате Вашингтон, поэтому с трудом продирается сквозь понятные южанам идиомы и специфическое произношение. Он считает, что «кантри» будит в урбанизированных душах образы прошлого, американцы становятся сентиментальными. И я согласен с ним. В зале действительно воцаряется атмосфера благодушия и какой-то домашней расслабленности. Многие тихонько подпевают актерам, раскачиваются в такт музыке. После исполнения каждого номера слышатся одобрительное взвизгивание и поощрительные крики.
Желающие могут совершить ритуальное поклонение своим «царствующим гуру». Они организованно проходят за кулисы. Заглянули и мы в алтарь искусства. Обстановка там почти идиллическая. Участники представления пьют безалкогольные напитки и болтают о пустяках, прохаживаясь по коридорам. Лишь самые заслуженные и народные из них имеют собственную гримерную. Зачастую они располагаются там по-семейному: папаша и три дочки — квартет. На столике термос с кофе, стандартные бутерброды, орешки. Двери гримерных открыты, и публика с благоговейным трепетом взирает на знаменитых исполнителей и авторов, прикидывающихся, что им безразлично зрительское внимание.
После обеда я все-таки выпросил у наших строгих хозяев полтора-два часа и отклонился от официальной программы. Не скрою, мне очень хотелось поговорить с Джастином и понять причины его необычного поведения. Всем известно, что ни одному американцу не придет в голову дурачиться «на потребу» иностранцам. Недаром говорят, что «чувство собственного пупа» является доминантой поведения американца: его интересует в первую очередь своя семья, своя карьера, своя страна, а потом все остальное. Мир за пределами США в представлении рядового американца изначально несовершенен, он может лишь приближаться к стандартам американского бытия, но никогда с ними не сравняется. Несколько замеченных мною плакатов: «Теннесси — это настоящая Америка» — привели меня к выводу, что в Теннесси это чувство доведено до логического завершения.
Вместе со мной и Джастином был «отпущен на свободу» и Дмитрий Несторович, преподаватель русского языка откуда-то с Великих озер, прикомандированный к делегации в качестве переводчика. Всякий раз, когда кто-нибудь величал его второпях «Нестеровичем», он вежливо, но с достоинством поправлял невнимательного собеседника. Дмитрий Несторович, родившийся в Харбине, по моим предположениям, около шестидесяти лет назад, обладал тем рафинированным и милым произношением русского интеллигента, которое мы можем услышать на Москве разве что от старых мхатовцев. Он употреблял обороты речи, считающиеся у нас уже «книжн.» или «устар.». Я бы не удивился, услышав от него «сударь» или «милостивый государь», но Дмитрий Несторович, человек тихий и скромный, не обращался к нам подобным образом.
Джастин решил перво-наперво заехать к себе домой переодеться, о чем и сообщил из машины по радиотелефону своей жене:
— Я приеду с русским.
Как и множество американцев сейчас, Джастин Уилсон живет в собственном коттедже, который расположен в пригородной зоне. Он пригласил нас войти. Внутренность дома, на наш российский взгляд, напоминает хорошую гостиницу: в рационально организованном пространстве комнат нет места для милых душе пустяков и маленького домашнего беспорядка. Может быть, это объясняется тем, что дом еще не обжит. У Джастина второй брак. Жену Барбару он привез из ФРГ. Имя для годовалого малыша выбрано со смыслом: американский Уолтер легко преобразовывается в немецкого Вальтера.
Дмитрий Несторович, осмотрев двухэтажный коттедж, навес для автомобилей и небольшой внутренний дворик — зеленый газон с проложенными в земле трубками для орошения,— пришел к выводу, что живут здесь люди с достатком выше среднего. Однако сам Джастин относит себя к «среднему классу».
Одна из достопримечательностей «усадьбы» — высоченный стальной флагшток, врытый в землю неподалеку от автомобильного навеса. В Америке обожают флаги, тысячи их увенчивают достоинство многочисленных организаций. Не исключено, что свой собственный флаг имеет и адвокат Джастин П. Уилсон. Однако, подняв голову к небу, я обнаружил над собой самый натуральный советский флаг с серпом и молотом.
Джастин спокойно пояснил:
— Я поднял его в честь приезда вашей делегации.
— А как соседи, ничего? — вырвалось у меня.
— У нас в Теннесси люди самостоятельные, можно, сказать — себе на уме. Уж если мы что-нибудь задумаем, нас трудно переубедить.
Был еще вопрос, который не давал мне покоя, поэтому я поторопился задать его:
— А эти двое часов зачем?
— Для атмосферы,— был мне ответ.
По дороге к центру говорим о том, что же такое «настоящая Америка».
— Он считает что, прежде всего это дух фронтира,— журчит над моим ухом голос Дмитрия Несторовича.— Они тут, в Теннесси, стараются мыслить в рамках фронтира.
Я не сразу понял, о чем идет речь. Ведь фронтир — граница не воображаемая, а вполне реальная, передний край наступления европейских поселенцев Америки на ее коренных жителей, индейцев. Солидный американский справочник, обращаясь к этой не самой светлой главе истории, сообщает, что, когда белые появились на земле Теннесси, они обнаружили живущих здесь индейцев чироки и чокто. Антагонизм, коротко констатирует справочник, продолжался до тех пор, пока большинство индейцев не оказались убитыми или изгнанными со своих охотничьих угодий. Правда, в сегодняшнем цивилизованном мире нашлось место для этнографических поселений чироки и национального леса того же названия, карта штата пестрит индейскими словами. Но какой же смысл вкладывается в понятие «дух фронтира»? Что означает этот, казалось бы, давно ушедший в прошлое термин?..
— Стараешься оценивать человека как такового,— охотно поясняет Джастин.— Так было на фронтире: не имели значения семейное положение, происхождение, богатство, связи. Человека оценивали по его поступкам. Теперь, конечно, многое стало по-другому, и все же... Все же мы, нашвилльцы, традиционалисты. Но не будем обобщать... Посмотрите — мы въезжаем в негритянский квартал.
Мое внимание давно уже раздваивалось между наблюдением из автомобильного окна и осмысленным восприятием того, что говорил своим интеллигентным голосом Дмитрий Несторович. Виды действительно переменились. Вдоль улицы, лишенной всякой растительности, тянулись двухэтажные строения барачного типа, а саму улицу заполняли чернокожие люди всех мыслимых возрастов. Казалось, ими владело состояние одуряющей субботней апатии, всеобщей недвижности, независимо от того, сидели ли они в данный момент на раскладных стульчиках, стояли, глядя на дорогу, или лениво влекли себя по тротуару.
Теннесси, конечно, Юг, но не совсем такой Юг, как Алабама, Джорджия или Луизиана,— процент негритянского населения здесь невысок, что-то около семнадцати. После принятия в середине шестидесятых годов законов, запрещающих расовую дискриминацию и сегрегацию, миллионы жителей Черного пояса Америки хлынули в крупные города Севера и Востока. Трудно поверить, что сегодня Вашингтон на восемьдесят процентов негритянский город, однако это так. Удивительно быстро растет число негров не только в культуре, но и в большом бизнесе. Почти в каждой крупной корпорации, подчеркнул Джастин, теперь обнаруживаешь двух-трех директоров из чернокожих. Имущественное расслоение среди негритянского населения идет, конечно, повсюду. Вот и здешний негритянский квартал застроен домами, принадлежащими черным домовладельцам. Разумеется, здесь живет беднота.
Следом мы въехали в район богатых особняков. Это был сплошной цветущий сад с редкими виллами, выдающими более высокий уровень жизни, чем в районе, где живет преуспевающий адвокат Джастин Уилсон. Лужайки и цветники, теннисные корты, открытые бассейны с прозрачно-голубой водой, площадки для гольфа, ложно-классические портики, колонны под мрамор и гипсовые фризы двухэтажных особняков указывали на стремление состоятельных американцев вернуться к «истокам», вообразить себя если не на земле Эллады, то где-нибудь в викторианской Англии, но при этом сохранить весь привычный набор американских удобств.
— Забавно,— усмехнулся Джастин.— Тут есть дом, в котором сто с лишним лет назад проживал разбойник Джесси Джеймс. Скажите, в какой еще стране могут создать культ разбойника?
— А Робин Гуд?
— У нашего Джесси с ним не было ничего общего. Обыкновенный грабитель и убийца, которого в конце концов застрелили....
От разбойника разговор естественным образом перекинулся на стражей законов. Шериф, как я заметил,— непременный персонаж юмористических рисунков местных художников и фольклора — так сказать, любимец публики.
— Шериф некогда был действительно важной персоной. Нынче у него немного власти, это скорее почетный пост. Но нашего шерифа все уважают. Каждую весну мистер Томас устраивает охоту на зайцев. Собираются тысячи людей — не ради охоты, конечно. Встречаются, разговаривают, заключают сделки, решают политические вопросы, пируют. Этот ежегодный ритуал называется «есть зайца без промаха».
Так, разговаривая, мы снова оказались в деловой части города. Джастин пригласил посмотреть его контору.
Мы остановились на шестнадцатом, кажется, этаже странного здания с выдающимся в сторону улицы острым углом, напоминающим нос корабля. В этом-то углу находилась треугольная комнатка, куда стремился Джастин. Мы постояли, посмотрели на Нашвилл сверху.
— Здесь состоялась наша скромная свадьба с Барбарой,— сообщил вдруг Джастин.
А потом, вроде бы без всякой связи с этим сообщением, заговорил опять о временах пионеров. По его словам, когда европейцы достигли долины Кэмберленда, аборигенов они не обнаружили. Индейцы приходили сюда за добычей, как к себе на ферму, потому что у выходов соляных пластов всегда собирались животные. Для людей и зверей тут был рай земной. Поскольку земля была ничьей, сооружение форта Нашборо обошлось без кровопролития, хотя здесь тоже проходил фронтир...
И снова мне показалось, что в голосе Джастина проскользнула ностальгическая нотка. Ну что ж, всем нам свойственно рисовать прошлое романтическими красками...
Сквозь два сходящихся под острым углом огромных окна мы молча разглядывали Нашвилл — разнокалиберный южный город, самолюбиво называющий себя «настоящей Америкой». И я подумал, что хотя и есть в таком заявлении добрая порция самоиронии, в нем присутствует не менее добрая порция правды.
Маргарет и К°
Наш семинар с Американским советом молодых политических деятелей проходит в гостинице «Гаверноз Инн». Она расположена в так называемом «Треугольнике», образованном тремя растущими навстречу друг друг городами Северной Каролины: Роли (столица штата), Дарем и Чапел-Хилл.
Пейзаж Пидмонта, восточного предгорья Аппалачей, ласкает взор жителя европейской равнины. Пологие ярко-зеленые холмы, поросшие орешником низины с вытекающими из оврагов речушками и сосновые леса вызывают в памяти знакомые картины. И вот однажды, воспользовавшись большим перерывом в дискуссии, я решил обследовать ближние подступы к гостинице. Случилось, однако, что попал в дальние. Одновременно со мной оказался на улице Дуайт, переводчик. Мы сперва побродили вокруг отеля, а потом пересекли в неустановленном месте дорогу № 54 и вошли в лес.
Под ногами чавкала жижа, остро пахло прелыми листьями, похрустывали сухие ветки — словом, все было совершенно так же, как где-нибудь под Загорском или под Шатурой. А тут еще сквозь бурую подстилку проглянула малиновая шляпка самой обыкновенной сыроежки на сахарно-белой ножке. Однако это ощущение похожести длилось недолго — на опушке возникло вдруг кизиловое дерево в белых роскошных бутонах, тихо осыпающее лепестки на коричневую прель. Этакая черемуха Пидмонта...
Мы продирались сквозь кустарник, раздвигали то и дело возникавшие перед лицом сосновые ветки с красноватыми свечечками почек, и скоро только отдаленный шум автомобилей остался нам ориентиром для возвращения. Дуайт стал вспоминать, как ходил с ночевкой в походы, когда был на стажировке в Ленинградском университете...
Но вот обозначился просвет, мы выбрались на просеку, а она скоро привела к обширной вырубке, посреди которой стояло странное сооружение высотой в трехэтажный дом. Сооружение было выкрашено серебряной краской, окон и дверей в нем не было — а может, оно, подобно избушке на курьих ножках, стояло к лесу передом, а к нам задом. Таинственность ситуации усиливалась оттого, что неопознанный объект не подавал никаких признаков жизни. Мы сочли за благо возвратиться в лес, тем более что заметили впереди какие-то прямоугольники, похожие на отстойники. Через полчаса пути вдоль ручья с глинистыми берегами перед нами открылась дорога № 54.
Поделиться книгой: