Помоги проекту - поделись книгой:
Кора не очень радовалась нашему отъезду, но я выполнил свои обязательства, и она сдержала обещание. Почти всю дорогу нас преследовал моросящий дождь, и мы оба были далеко не в блестящем настроении, когда приехали домой.
Едва пришли в себя, как Кора вновь завела разговор об адвокатах. Нет ли у меня надежного юриста, способного заняться этим делом?
— Нет,— солгал я.
Просто мне не хотелось идти этим путем, и подобные разговоры стояли поперек горла. А она не унималась. Я вновь почувствовал злость, на сей раз на Кору, но боялся дать ей выход. Я сказал, что устал, что у меня опять разболелась голова и что мне нужно побыть одному. Потом извинился и вышел на улицу.
Прогулка привела меня к бару, куда я изредка заглядывал, возле старого дома Эрнеста Хемингуэя. Неужели Хемингуэй в самом деле утащил отсюда писсуар и сделал из него дома поилку для своих котов?
Я потягивал пиво, когда ко мне подошел Джек Мэйс. Рослый, веснушчатый, вечно улыбающийся, песочные волосы, выгоревшие до белизны... Пожалуй, более несерьезного человека я не видел. Он часто влипал во всякие неприятности, хотя, в сущности, ничего порочного в нем не было. По натуре Джек был искателем удовольствий и, подобно мне, каждый месяц получал вклад на текущий счет. Только он знал, откуда приходят деньги. Ему их переводили родители — за то, чтобы он не возвращался в Филадельфию.
— Дон! — Он хлопнул меня по плечу и сел на соседний стул.— Сколько лет, сколько зим! Куда ты пропал?
— Немного попутешествовал. А как у тебя?
— Слишком хорошо, чтобы хотелось уезжать.— Джек ударил по стойке.— Эй, Джордж, принеси-ка кружку!.. Ко мне тут прибились две крошки,— продолжил он.— Тебе это пойдет на пользу.
Мы пили пиво и болтали. Я ничего не рассказывал — Джек не из тех, с кем делятся неприятностями. Зато в искусстве пустопорожних разговоров ему не было равных, и это меня вполне устраивало.
Не успел я опомниться, как уже стемнело. К тому времени мы успели поесть — не помню где — и посидели в другом заведении. В голове у меня все плыло, но Джек казался свежим, как огурчик, и беспрерывно трепался, пока не дошли до его дома.
Потом он знакомил меня с девушками, включал музыку, готовил коктейли, снова готовил коктейли... Мы потанцевали. Немного погодя я заметил, что он и высокая — Лаура — куда-то исчезли, а я сижу на диване с Мэри, обнимая ее за плечи, со стаканом на коленях и второй раз выслушиваю историю ее развода. Периодически я кивал и время от времени целовал Мэри в шею. Не думаю, что это отвлекало ее от захватывающего рассказа.
Еще немного погодя мы каким-то образом оказались в одной из спален. Позже я выплыл из забытья на несколько секунд, смутно припоминая, что девушка осталась мною недовольна, и никого рядом с собой не обнаружил. И снова заснул.
Наутро я чувствовал себя больным и разбитым и потащился за исцелением в ванную, оснащенную Джеком лучше любой аптеки. Пока я глотал попадавшиеся под руку витамины, желудочные, болеутоляющие и успокоительные средства, магический занавес в моем сознании колыхнулся, неожиданно приоткрыв какие-то картины. Я даже не сразу понял, какие. А когда понял, застыл с полным ртом и едва не захлебнулся.
Из прихожей донесся шум. Я выплюнул пахнущую мятой жидкость, сполоснул раковину и вышел.
Джек, в желто-оранжевом пляжном полотенце, направлялся в туалет.
— Джек! Я работал в «Ангро Энерджи»!
Он поднял мутные глаза, пробормотал: «Прими мои соболезнования» — и исчез в туалете.
При мыслях о Коре мне стало стыдно, но в целом я чувствовал себя лучше, чем когда-либо. Я вспоминал, и это отодвигало все остальное на второй план.
Да, я работал на «Ангро». Не охранником, не бурильщиком, вообще не в поле. Не на разведывательной станции. Чуть не сказал себе «ничего технического», но что-то меня останавливало. Это было бы неправдой.
Возможно, переработка информации? Я определенно разбирался в компьютерах...
Где-то в управленческом аппарате или в лаборатории... Да, в какой-то лаборатории, точно.
Затем, на миг, мне явилось видение — то ли воспоминание, то ли воображение, то ли смесь того и другого: дверь, дверь из старомодного матового стекла. Она как раз закрылась перед самым моим носом, показав черные буквы: «ВИТКИ. ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ОТДЕЛ».
Разумеется, дроссели индуктивности еще нужны в некоторых устройствах типа реле, их не заменили процессоры и микропроцессоры...
Как насчет такой версии: несчастный случай в лаборатории? В результате — черепная травма, затем имплантация ложной памяти, покрывающей значительный период моей жизни; шаг, возможно, необходимый для сокрытия вины определенных руководителей компании. И пенсия — чтобы я сидел тихо и не лез на рожон.
Но очень многие люди попадают в того или иного рода происшествия, а о столь экзотических последствиях я что-то не слышал. Крупные фирмы могут позволить себе уладить все честь по чести, и делают так.
Нет, неубедительная версия.
Но я чувствовал, что главное еще впереди.
Впрочем, пора просить прощения у Коры. По крайней мере я принесу ей добрые вести.
Продолжение следует
Затерянный мир
Выдолбленная из ствола дерева тринадцатиметровая пирога весит добрых две тонны. Но река Каррао дружелюбна: пороги невелики, и толкать лодку не составляет особого труда. Без происшествий причаливаем к Острову Орхидей, где останавливаемся на ночлег. В лагере, который служит отправным пунктом для всех, кто направляется к водопаду, встречаем группу американских студентов. Они уже три дня на острове, ожидают, когда, наконец, кончатся дожди.
Брожу вокруг лагеря в поисках орхидей, но не могу найти ни одной. Еще двадцать лет назад здесь было почти пятьсот видов, а сейчас встречаются самые обыкновенные, да и то редко. Все растащили туристы. От орхидей осталось только название острова.
На следующий день подъем в шесть утра. Оставляем наши гамаки. Никола, еще не проснувшись окончательно, привычным движением вытряхивает сапоги, и... тут сон как рукой сняло: из сапога на землю выпал скорпион и мгновенно принял боевую стойку, выставив ядовитое жало. Не знаю, был ли это тот вид, укус которого смертелен, или тот, что вызывает лишь временное недомогание — в любом случае подобных встреч лучше избегать.
Потом поймали змею с оранжево-черными полосами. Индейцы называют ее «эль тигре» и говорят, что она ядовита. Карло, специалист по змеям, бросился нас разуверять и в доказательство начал играть с ней. Он любит повторять, что туземцы часто преувеличивают ядовитость змей — рисковый парень! Однако с огромными лягушками, которых мы видели в окрестностях Канаимы, даже он не решился иметь дело. Хотя никто нас не предупреждал, что именно у них индейцы заимствуют яд для своих стрел.
Через два дня мы покидаем лагерь и входим в приток реки Каррао — Чурун, порожистый и быстроводный. Теперь мы уже чаще в воде, чем в пироге: здесь мелко, и через пороги мы перетаскиваем лодку, взвалив весь багаж на себя. Толкать двухтонную громилу несладко, тем более что течение настолько быстрое, что устоять на ногах трудно, даже держась за борт. Андреа протащило по камням метров десять. К счастью, он не поранился. И вот так целый день.
Место своей ночной стоянки мы сделали лагерем для всех, кто придет после нас. Оставили за собой след. Кто-то окрестил это место «Италией».
На рассвете взгляду открылись неприступные скалистые стены Ауй-ан Тепуи (Царство бога грома), таинственного и дикого плоскогорья, высота которого достигает 2460 метров над уровнем моря. Вокруг вершин скучились тяжелые тучи самых странных очертаний. Кажется, что дождь там льет не переставая. Продвижение вперед стоит все больших усилий. Духота действует угнетающе. В этих условиях много значит сила воли, решимость продолжать путь во что бы то ни стало.
Наше путешествие по воде, окрашенной в красный цвет из-за высокого содержания танина, выделяемого стволами и корой деревьев, заканчивается на острове Ратончито. Отсюда за зеленой тропической растительностью уже виден во всей своей красе Сальто Анхель — самый высокий водопад в мире. Стена воды нависает над землей, высота кажется чудовищной, края скал скрыты легкой пеленой облаков.
В 30-е годы американский летчик Джимми Энджел летал по Южной Америке, предлагая транспортные услуги везде, где появлялся. Он смел был необыкновенно. С самолетом обращался так же вольно, как с мотоциклом: переделывал, совершенство вал, облегчал или утяжелял в зависи мости от обстоятельств. Пожалуй, он был первым, кто облетел горы Гран-Сабана, и они его заворожили, как заворожили и нас. Плоскогорье Ауйан Тепуи поразило его особенно. Валуны и отложения желто-оранжевого цвета после каждого ливня блестели, как золотые.
Энджел пожелал добыть это золото. Отговорить его было невозможно — блеск вершин Ауйан Тепуи сводил его с ума. Энджел отправился в Штаты. Миллионер с Лонг-Айленда решился поехать вместе с Джимми, его женой и неким Хенни в Каракас. Оттуда они вылетели на плоскогорье. Джимми приземлился на площадке, которая показалась ему более или менее ровной. При ближайшем рассмотрении, однако, площадка оказалась болотом. Все четверо членов экипажа чудом остались в живых. Золота, естественно, не было и в помине. Единственным утешением для Джимми и его спутников стало сознание того, что они первыми из людей побывали на вершине Ауйан Тепуи и спустились (а что им оставалось делать?) по склонам, которые считались неприступными.
Гран Сабана находится на юго-востоке Венесуэлы, в маленьком треугольнике на границе с Бразилией и Гайаной. Она занимает 35 тысяч квадратных километров и расположена почти в самом центре области, опоясанной двумя величайшими реками Земли — Ориноко и Амазонкой. Большая часть этого пространства почти не заселена и до сегодняшнего дня мало изучена. Гран Сабана остается одним из самых загадочных и потаенных уголков, открытых для остального мира каких-нибудь сто лет тому назад.
Самое замечательное в Гран Сабане — это тепуи — «горы» в переводе с языка индейцев. Над подошвой, густо поросшей зеленью, возвышаются скалистые отвесные стены, словно высеченные из камня искусной рукой мастера. Вершины срезаны, отчего горы кажутся пнями деревьев-исполинов или гигантскими ступенями, ведущими к небу.
«Есть в мире место,— писал в 1912 году Артур Конан Дойл,— которое осталось таким же, каким было в доисторические времена. Добираться до него долго и трудно. Нужно идти по запутанным чащам девственных лесов и бурным рекам, которых нет ни на одной карте, до тех пор, пока не покажется на горизонте огненно-красная скалистая масса, что-то вроде колоссальной стены, неправдоподобно плотной и внушительной, с гладкими краями и абсолютно отвесной. На огромном плоскогорье, которое представляет собой вершина этого странного скального образования, остановилась эволюция. И именно там, наверху, сохранились неизвестные нам растения и животные-монстры, относящиеся к отдаленному прошлому нашей планеты».
Это место называется Гора Рорайма, которая расположена в южной части Гран Сабаны. Ее высота 2560 метров, а описание точно соответствует тому, что дал Конан Дойл в романе «Затерянный мир».
Гигантские монстры, о которых говорил Конан Дойл в своей книге, тоже существуют в действительности, но, к нашему разочарованию, это насекомые в несколько сантиметров длиною.
Рорайма — пожалуй, самая известная и к тому же легкодоступная гора была изучена и описана одной из первых. Никто не может с точностью сказать, сколько таких в Гран Сабане. Дело в том, что вершины, как правило, укрыты плотным колпаком тумана. Очень может быть, что некоторые из них вообще никогда не попадали в поле зрения людей. Их способен «разглядеть» с самолета только радар. «Тепуи не должно быть больше сотни»,— вот все, чего можно добиться от специалистов.
Первыми белыми людьми, ступившими на плато, были братья Шомбург, немцы на службе британской короны. А привел их сюда отрывок из доклада о путешествии, написанного в 1596 году сэром Уолтером Рэйли, отважным мореплавателем и поэтом елизаветинской поры. «Мне сообщили о существовании Хрустальной Горы,— говорилось в послании Рэйли,— до которой я, однако, не смог добраться по причине большой отдаленности и плохой погоды. Мне удалось все же увидеть ее издали, она была похожа на высокую колокольню. Беррео, человек, который был со мной, сказал, что на ее вершине много алмазов и других драгоценных камней, и блеск их можно различить на большом расстоянии. Из чего сложена гора на самом деле и что там на вершине, я не знаю, не может знать и он, поскольку не был наверху. Враждебность местных жителей и огромная трудность восхождения на эту стену делают разгадку этой тайны невозможной». Рэйли тогда не поверил. Два с половиной столетия его слова считали фантазией склонного к поэзии путешественника. Но когда братья Шомбург добрались до склонов Рораймы, им стало ясно: Хрустальная Гора Рэйли — здесь.
Полвека спустя, в 1884 году, легендарная вершина Рораймы была, наконец, покорена. Эберхард Им Турн и Перкинс не нашли наверху ни золота, ни драгоценных камней. Им открылось нечто более редкое — неизвестные виды растений. В последующие годы Рорайма была детально разведана и изучена. Уже в самом начале исследований выяснилось, что на вершинах тепуи эволюция каждого вида растений и животных происходила в особом, совершенно уникальном ритме. Они развивались в полнейшей изоляции, как на островах, затерянных в бескрайних просторах океана.
Высокие вертикальные стены тепуи не позволяли большинству видов растений и животных «нижнего» мира добраться до вершины. Разный климат вверху и внизу (в первом случае правильное чередование сухих и дождливых сезонов и среднегодовая температура плюс 27°, во втором — всего плюс 10°, с бурными и частыми ливнями и ветрами) увеличивал пропасть между двумя мирами.
Поразительно свидетельство Чарлза Бруэра-Кариаса, одного из самых компетентных специалистов по ботанике этого региона: из двух тысяч видов растений, встречающихся здесь (в основном это мхи, лишайники, бромелиевые и плотоядные), половина существуют только в этом районе мира. Если же анализировать лишь тепуи высотой более двух тысяч метров, доля эндемиков увеличивается до 80 процентов.
К концу 30-х годов нашего столетия, когда и другие тепуи уступили натиску исследователей, оказалось, что виды, обитающие на одной вершине, не встречаются на другой. Таким образом, каждая тепуи — это замкнутый мир, исключительный и неповторимый.
И по сей день ученые не в состоянии сказать ничего определенного по поводу плоскогорья Гран Сабана. Мы о нем еще слишком мало знаем. Все это кажется невероятным, но человеку покорились пока только шесть вершин — из сотни! — да и они изучены лишь частично.
Самые известные тепуи находятся на окраинах Гран Сабаны. Например, Кукенам. Из деревни Санта Элена ди Уайрэн, единственного цивилизованного населенного пункта этой зоны, до его склонов можно доехать на джипе за день. Высота его 2600 метров, и находится он совсем рядом с наиболее изученной Рораймой. Вершина Кукенама, которая издалека выглядит ровной и однородной, в действительности усеяна мелкими острыми скалами и прорезана длинными расщелинами. Потоки воды, которая в этих краях льет с неба чуть ли не целый год, за сотни веков избороздили поверхность глубокими трещинами, образовав фантастический рельеф. После ливней вода устремляется вниз по склонам, обрушиваясь великолепными живописными каскадами. Та влага, что не нашла выхода из каменного лабиринта складок, застаивается в расщелинах, и там накапливает ил. Это райские места для растений и насекомых.
По тропинке мы поднимаемся к водопаду и через час ходьбы оказываемся на Мирадор дель Лайме — каменистой платформе недалеко от подножия Сальто Анхель. Где-то здесь стоит хижина Алехандро Лайме, местного Робинзона. Лайме — латыш, который живет тут отшельником больше сорока лет. Ему 80 лет, но он крепок и подвижен, а по джунглям ухитряется ходить босиком, совсем как индеец.
По серебряному пути Ибн-Фадлана
Я хочу рассказать о путешествии, которое мы совершили, следуя древним караванным путем, по маршруту Ибн-Фадлана. ...Тысячу с лишним лет назад, в 921 году, из Багдада на Среднюю Волгу, в царство булгар, было отправлено посольство халифа. Большая часть пути проходила по нынешней территории нашей страны: через Мары и Бухару, по реке Амударье, через Хорезм, плато Устюрт — на север, в междуречье Волги и Камы. Секретарем посольства был Ахмед Ибн-Фадлан. Его перу принадлежит книга о путешествии через тысячу племен. Нравы и обычаи, одежду и утварь, ремесла и торговлю — все это Ибн-Фадлан описал в своей «Записке» как очевидец.
Торговые пути, служившие главными каналами распространения культуры и обычаев разных народов, символизируют единство Востока и Запада. Ибн-Фадлан был первым, кто описал жизнь одного из таких путей. А по богатству этнографических наблюдений о племенах и народах, живших тысячу лет назад на территории нашей страны, его «Записка» не имеет равных. (Разумеется, следует учитывать, что многие книги того времени не сохранились либо остаются неизвестными науке. К примеру, рукопись, в которой заключалась «Записка» Ибн-Фадлана, в целом виде была обнаружена лишь в 20-х годах нашего столетия в иранском городе Мешхеде.) Можно сказать, что Ибн-Фадлан был литературным первооткрывателем земель, которые хотя и посещались мусульманскими купцами, но оставались в целом неизвестными арабской географии X века. Этим во многом объясняется фантастический характер описываемых им явлений и слухов.
Древние путешествия носили зачастую религиозный характер: китайские монахи видели цель своих странствий в посещении буддийских святынь, религиозные искания заставляли странствовать по Востоку арабов, в средневековой Европе путешествовали по преимуществу паломники и рыцари — в отдаленных краях они искали спасение души. Считается, что со времени великих морских экспедиций эпохи Возрождения путешествия утрачивают магический подтекст. Однако мне кажется, что, утратив священный характер для общества в целом, путешествия сохранили свой магический смысл для того, кто путешествует. Ведь как в древности, так и сегодня заветная цель достижима лишь в том случае, если человеку, отправившемуся на поиски иных начал, удается приблизиться к ним внутренне.
Наша этнографическая экспедиция называется «Сафир». «Сафир» в переводе с арабского означает «посол», «посредник», «путешественник». Участвовали в ней студенты Ленинградского университета, историки и этнографы. Целью путешествия было увидеть своими глазами древний торговый путь длиною в три тысячи километров и описать его, как это сделал в свое время Ибн-Фадлан. Степь пересекало множество дорог и кочевых троп, и среди них выделялась «большая дорога». Это был транзитный торговый путь, соединявший восточные страны с Волжской Булгарией, Северной Русью и Скандинавией. По этому пути текли когда-то серебряные монеты и посуда, а взамен восточные купцы получали меха. Серебро, привезенное с Востока, очень ценилось и в Булгарии, и в Северной Руси IX—X веков. Мастера отливали из него кубки для пиров и изделия, носившие ритуальный характер. Современные транспортные магистрали (железная дорога, газопровод и степные автомобильные трассы) из Средней Азии в Европу лежат параллельными линиями вдоль караванной дороги. Для научного путешествия лучший маршрут трудно найти.
Я сторонник двух ныне забытых идей. Первая заключается в следующем: записки древних путешественников откроют до конца свои тайны только исследователям-путешественникам. В более широком плане это связано с вопросами моделирования в истории. Модели древних жилищ и кораблей уже освоены, теперь на очереди моделирование процессов, связанных с жизнью мировых и региональных коммуникаций. Не секрет, что христианство пришло на Русь, «двигаясь» по самому интенсивному из торговых путей — по пути из варяг в греки, так же как и ислам в Поволжье пришел в X веке вместе с хорезмскими торговыми караванами. В наше время губительные последствия политики «железного занавеса», разорвавшего коммуникационные и иные связи нашей страны с зарубежными странами, не поддаются оценке.
Другая идея касается студенческих научных путешествий. Может ли считаться законченным образование, особенно по гуманитарной специальности, если оно не включает в себя поездки по стране (и не в качестве проводника вагона или стройотрядовского строителя свинарников). Будущий историк, социолог или экономист, соприкоснувшись с жизнью кочевников, земледельцев или охотников, не будет бороться за оседлый быт первых, не будет отрывать крестьянина и его детей от земли, а земледельческий труд от земледельческих праздников, и, наконец, не будет внедрять алюминиевые или пластмассовые юрты вместо традиционных войлочных. А также не будет «бороться» с народной медициной, со знахарями, а заодно и со священниками, со святыми местами и прочими явлениями, которые не вписываются в представление о «правильном социализме».
Если университет избавляет от стереотипов, приобретенных в школе, то что же поможет избавиться от стереотипов, навязанных университетским образованием? Не последнюю роль в «освобождении» интеллекта могут сыграть путешествия. Вторая идея, несмотря на всю свою кажущуюся утопичность, нашла реализацию в деятельности Проекта гуманитарных экспедиций.
Наше путешествие было естественным продолжением поиска, связанного с изучением «Записки» Ибн-Фадлана. Способ передвижения был продиктован целями экспедиции: мы ехали на попутных машинах, рейсовых автобусах, на вездеходе по Устюрту, к некоторым памятникам шли пешком. Только так можно было разыскать наскальные рисунки в урочище Чильпык, на берегу Амударьи, на которых оставили свои автографы средневековые арабы. (К сожалению, рисунки были варварски закрашены масляной краской.) Что же касается автостопа с научными целями, то, на мой взгляд,— это самый неформальный способ знакомства с любой культурой.
«Путешествуя, радуешь сердце, извлекаешь выгоды, видишь разные диковины, слышишь о чудесах, осматриваешь города, беседуешь с друзьями, расширяешь образование и познания, умножаешь богатства и состояние, знакомишься с людьми и испытываешь судьбу». Так 700 лет назад писал путешественник, знаменитейший поэт и шейх Саади из Шираза. Современный путешественник, без преувеличения, может утверждать то же самое. Из калейдоскопа событий и встреч я выбрал несколько, на мой взгляд, самых ярких.
Грандиозные оплывшие валы Старой Нисы — городища античных времен — возвышаются над поселком Багир, что под Ашхабадом. Спустившись с городища в кишлак, мы увидели туркменок, пекущих лепешки в тандыре — глиняной печи сферической формы. Этот способ выпечки хлеба существует многие столетия. Нам, как путникам, по древнему обычаю вручили горячую лепешку и пригласили пить чай. Я обратил внимание на рисунок, вылепленный на тандыре: это были рога горного козла — архара. Из стены соседнего дома торчали настоящие рога. Считается, что они оберегают дом и его обитателей. У святых мест и сегодня можно встретить туркменок, гадающих с помощью рогов архара. Говорят, надо постучать по рогам и, если оттуда выскочат жучки,— значит, у женщины будет много детей. Обратите внимание на связь: теплый очаг, где печется хлеб, жилище и святое место несут на себе единый древний символ — рога архара. А хлеб и потомство — это то, что необходимо для продолжения рода человеческого. Поэтому любая попытка нарушить традиционный способ выпечки хлеба влечет разрыв человеческих связей.
На базаре в Байрам-Али (рядом с величественными развалинами Царского Мерва) я увидел женщин в поразительно ярких одеждах. Головы их были покрыты белыми накидками, виски схвачены лентами с нашитыми монетами. Я вооружился фотоаппаратом «ЛОМО-компакт» и решил во что бы то ни стало выяснить национальную принадлежность этих женщин. Но как? По-русски они не говорят, и вообще не принято, чтобы чужой мужчина обращался к женщине без посредника. Вскоре я увидел мужчину, который сопровождал их. Познакомились. Его звали Исмаил. Я выразил восхищение костюмами и добавил, что они не похожи ни на туркменские, ни на узбекские или арабские — так кто же вы? Оказалось, передо мной были белуджи. Основные группы белуджей живут на нагорьях Пакистана и Афганистана и ведут полукочевой образ жизни. Через полчаса мы уже ехали в кузове грузовика, который вез белуджей домой, в оазис на краю пустыни Каракум. О, волнующий миг неожиданных знакомств — дары дороги тем, кто по ней идет! Мог ли я мечтать, что мы окажемся гостями Исмаила и перед нами раскроются тайны традиционного уклада белуджей?
Забегая вперед, осмысливая многие встречи в пути, скажу, что проблема «хозяин — гость» (превращение «чужого» в «своего») занимала нас чрезвычайно, была основой научной программы экспедиции. В главном обычаи приема гостя, бытующие сегодня в Средней Азии и Казахстане, аналогичны обычаям гостеприимства в Греции времен Гомера и древней Индии. Главный момент: встреча гостя, обмен приветствиями, приглашение в дом. Центральный акт — угощение, которому предшествует омовение рук. Это обряд очищения перед жертвою, так как всякая еда — в то же время и жертва. Обязательный элемент угощения — мясо животного, зарезанного в честь прибытия гостя, что трактуется как совместное жертвоприношение. Благодаря этому обычаю совершенно чужой человек становится как бы членом семьи. (К слову, в гостях мы ни разу не могли начать разговора на серьезную тему до совместной трапезы с хозяином дома.) С обычаем гостеприимства связано также одаривание гостя, предоставление ночлега и проводы: когда гость уезжал, его провожали до границы своей области. Контакты на маршруте, особенно в небольших поселках и оазисах, почти всегда носили традиционную форму. Сколько раз мы нуждались в питьевой воде, пище, жилье или помощи, столько раз мы входили в «ритуальное поле»: хозяин — гость. Подобный опыт показывает, какую огромную роль в путешествии играет налаживание добрых отношений с местными жителями. Другая сторона контактов — слухи, которые обычно распространяются быстро. Так было и в древности. Известие о чужеземцах или приезжих всегда опережало их. И от того, как ведет себя путешественник, зависит, пройдет ли он свой путь.
Но вернемся в дом Исмаила. Я попросил хозяина пригласить на ужин муллу. Он пришел, сел в стороне, и мы с ним долго беседовали. Это был молодой человек по имени Гусейн, двадцати двух лет. У него двое детей, и он работает в совхозе. По словам Гусейна, когда ему исполнилось 14 лет, он решил стать муллой. Учась в школе, один или два раза в неделю ходил заниматься к старому мулле. Так Гусейн выучился читать Коран по-арабски, освоил все обрядовые действия. В каких случаях обычно обращаются к мулле? При рождении ребенка, на свадьбе для благословения молодых и на поминках, то есть во все переходные моменты жизни. Кстати, свадебный обычай, как мне его описали, в некоторых деталях совпадает с обычаем, описанным Ибн-Фадланом. Вполне современно звучат и рассуждения арабского путешественника о калыме, который служит материальным гарантом благополучия новой семьи и одновременно делает ее несвободной от обязательств перед многочисленными родственниками.
К мулле обращаются и женщины, страдающие бесплодием. «И если они верят и совершают все положенные действия, то их болезнь пройдет»,— добавил Гусейн совершенно искренне. Передо мной сидел глубоко верующий человек. На вопросы он отвечал спокойно и, как мне показалось, с легкой иронией. Отмечу, что традиционно мулла пользуется уважением и вызывает почтение, правда, до тех пор, пока не нарушит общепринятые нормы поведения.
Везде, где живут люди, есть «святые места». Я видел часовни и придорожные кресты на русском Севере и в Белоруссии, видел священные колодцы и мазары Таласской долины в Киргизии и лагеря больных у священных источников в горах Армении. Помню перевалы, на которых водитель останавливал машину и поднимался на холм, чтобы оставить там горсть монет. Я пил «святую воду» в Почаевском монастыре, что на Украине, и пил вино и ставил свечи в разрушенной церкви на грузинском празднике Святого Георгия недалеко от города Гори. «Святым местом» мог быть разрушенный землетрясением храм или камень необычной формы. В степи можно увидеть святилища в виде груды камней, в которую воткнута палка, обернутая белыми тряпочками. «Святые места» относятся к универсальным явлениям мировой традиционной культуры. Надо ли говорить, что путешествуя по Туркмении и Узбекистану, мы непременно посещали святилища.
В Средней Азии такие места обычно связаны с могилами праведников. Могила святого, как правило, имеет огромные размеры, и на ее глиняной поверхности лежат дары: отрез цветной материи, узелки с солью, монеты. Рядом, на ветвях старых деревьев, подвешены маленькие люльки с тряпичными младенцами. Около поселка Багир мы видели священную рощу из колючего кустарника с узким проходом посередине; на кустах висели дары: ножницы, лезвия и цветные нитки. Разумеется, можно расшифровать символику обрядового дерева и даров и выявить «пережитки домусульманских верований», но меня сейчас интересует не этнографический, а психологический аспект. Часто для тех, кто посещает святые рощи, они являются местом последней надежды. Когда исчерпан круг реальных возможностей, а облегчение не приходит, когда болезнь неизлечима, когда не рождаются дети или же рождаются, но умирают, тогда обращаются к иррациональному.
«Святые места» нельзя разрушать. До тех пор, пока человек будет испытывать ужас и давление непредсказуемой мировой истории, у него должна быть защита в виде священного пространства. Даже в утопическом обществе будущего, которое решит все социальные проблемы, «святое место» должно остаться, как возможность свободного выбора. Современный атеизм слишком разумен, чтобы быть милосердным. А Туркмения по детской смертности занимает одно из первых мест в Союзе. Я бы не писал об этом, если бы не знал о разрушении «святых мест».
Во время путешествия я купил книгу «Вопросы и ответы», изданную в 1986 году Академией общественных наук Узбекистана. На вопрос о «так называемых святых местах» дан бдительный ответ: «Это самые живучие религиозные пережитки». И далее: «У «святых мест» скапливаются паломники, распространяются религиозные идеи и настроения, что оказывает отрицательное влияние на духовную жизнь, здоровье людей, наносит материальный ущерб общественному производству и семейному бюджету». Не под звон ли этих аргументов в нашей истории взрывали церкви в 20—30-х годах, а также в 60-х; последняя волна силовых аргументов прокатилась в 70-х, за несколько месяцев до принятия «закона об охране памятников», превратив в пыль уцелевшие чудом храмы. Речь идет не о том, чтобы брать «святые места» кавалерийскими наскоками или измором, а о том, чтобы оставить их в покое; уж сказано тому две тысячи лет: «богу — богово, человеку— человеческое».
На одиннадцатый день путешествия мы прибыли в Бухару. Поставили свои палатки в городском парке на берегу озера, недалеко от базара. Сквозь густую листву деревьев сверкал на солнце узорной кладкой мавзолей Саманидов, жемчужина средневековой Бухары. Утром, оставив рюкзаки в чайхане, отправились на базар. Призывный грохот бубнов возвестил о начале циркового представления. Толпа зрителей окружала площадку, застланную яркими коврами. Высоко над головами зрителей на стальной нити балансировал мальчик-канатоходец. Вдруг он остановился и, устремив взор к небу, заговорил. Мне перевели: мальчик просил милости у аллаха всем бездетным женщинам. Щедрым дождем посыпались на ковер деньги. Гремела музыка, перекрывая шум базара; клоуны зазывали зрителей. Представление закончилось любопытным зрелищем. Силач лег спиной на ковер, и на него положили две длинные и широкие доски, скрепленные на концах. С одного края на эти доски медленно-медленно въехала «Волга». Смысл номера заключался в том, что машина должна переехать силача. Зрители сгрудились вокруг помоста, вглядываясь в лицо лежащего человека. А вдруг он не выдержит? Машина мгновенно промчалась по доскам, их тут же убрали, а силач поднялся как ни в чем не бывало. Как и большинство зрителей, я не знаю, был ли этот фокус подстроен или действительно силач способен выдержать вес полуторатонного автомобиля.
В древности были так называемые «города мира»— Вавилон, Рим, Бухара в том числе. Такие города существуют и сегодня. Отличительная их черта — открытость иным влияниям, «столпотворение языков и народов», что, безусловно, влияет на взгляды и поведение самих горожан. Ни в одном кишлаке или городке Средней Азии нельзя нарядиться в шорты — это будет расценено как вызов общественному мнению. Бухару же посещает великое множество иностранцев, в том числе западных немцев, которые ходят в шортах. В восприятии бухарцев понятия «иностранец» и «шорты» слиты воедино и ассоциируются с чем-то совершенно чужим, «внеконтактным». Облачившись в шорты, я превратился в «иностранца» со всеми вытекающими последствиями этого превращения...
Двигаясь по древнему торговому пути вдоль Амударьи, на 18-й день путешествия мы добрались до Хорезма. Когда-то здесь встречались караваны со всего света. Не выезжая из Хорезма, можно было выучить десятки чужих языков, в том числе и греческий. В древнем Хорезме торговые караваны, перед тем как отправиться через пустынные степи, делали большую остановку. Вот несколько свидетельств Ибн-Фадлана: «Мы запаслись хлебом, просом, сушеным мясом на три месяца». Эти продукты питания характерны и для современных кочевников Центральной Азии. За время путешествия мы не раз видели, как сушатся на воздухе куски мелко нарезанной баранины. «Мы купили тюркских верблюдов и велели сделать дорожные мешки из верблюжьих кож для переправы через степные реки». Подобные круглые лодки, сделанные из кожи, использовались еще жителями древнего Вавилона и подробно описаны Геродотом. Назывались они—«гуфы». В гуфах и по сей день плавают по Тигру и Евфрату жители Ирака. «Снаряжение каравана было хорошо налажено, мы наняли проводника по имени Фанус из жителей Джурджании». Хотя караванная торговля в Средней Азии стала историческим преданием, и сегодня можно встретить «ишчи» — проводника караванов. Так на наших глазах оживала история...
На вездеходе мы обследовали крепости, сигнальные башни и пещеры Устюрта. Вечер провели в гостях у туркмен, которые угостили нас верблюжьим молоком и традиционным чаем. Наше внимание привлекало все: и глиняный очаг, где почти мгновенно закипал чайник; и яркие краски женских одежд, и детские украшения, и устройство юрты. С разрешения хозяина мы вошли в сумрачное пространство юрты и попали в мир вещей, практичность и красота которых оценена десятками поколений кочевников. Это и кожаные бурдюки, и цветные кошмы, и знаменитые туркменские ковры. Точно такие же вещи мог видеть Ибн-Фадлан.
За вечерним чаем зашел разговор о тамгах. В степи каждый хозяин метит верблюдов тамгой, ставя раскаленным тавро знак на шее животного. История тамги как родового клейма владельца уходит в глубину времен. Хозяин юрты без труда зарисовал в мой дневник восемь знаков — тамг своих степных соседей. Но вот как быть с совхозными верблюдами? По логике, им нужна «общественная» тамга. Но большинство совхозов в нашей стране носят имена Маркса и Ленина... Вы догадываетесь, чьи имена были написаны синей краской на боках «коллективных» верблюдов? Я уверен, что здесь нет и намека на кощунство. Это пример так называемого «бытового» марксизма, и он стоит в одном ряду с фактами, имевшими место в России в 20-е годы, когда комсомольские работники в «борьбе за массы» на место поверженных икон в красном углу избы помещали портрет К. Маркса...
Изменения названий в 30-е и последующие годы носили массовый характер, и в результате в некоторых районах топонимическая ситуация выглядит сегодня трагикомически. Взгляните на карту Туркмении, где земледельческое население в силу природных условий живет оазисами,— вы увидите сплошные «Коммунизмы» и «Социализмы». Представьте себе, что происходит на уровне бытового общения: «Ты где живешь?»—«В «Коммунизме».— «А ты где?»—«А я в «Социализме». Конечно, можно предположить, что подобные названия совхозов и каналов говорят о приверженности людей труда лучшим идеалам человечества. Но путешествовать по такой карте в поисках поселений курдов, белуджей, фарси и арабов было практически невозможно. Этнографические краски традиционной топонимики стерты, их заменили обезличенные «измы». Возвращение традиционной топонимики, и не только в Средней Азии и Казахстане,— это восстановление народной памяти.
Первый этап экспедиции завершился в Куня-Ургенче, древней столице
Хорезма. Мы прощались с земледельцами и вступали в страну кочевников. За спиной остались покрытые зеленью кишлаки; на горизонте сверкали белоснежные солончаки. Редкие юрты и одинокие верблюды скрашивали безмолвное желтое пространство. Впереди, на многие сотни километров, простиралась Великая Степь.
На наших лицах лежала печать усталости. Была пройдена только треть пути, но мне казалось, что мы путешествуем вечность. Это впечатление усиливалось от созерцания древних мертвых городов, в которых царили вечность и покой. Я заметил, что движения наши стали медленными, а общение — отрывочным. Вереница городов, вокзалов, базаров; ночи под открытым небом; неопределенность завтрашнего дня и непрерывное общение с незнакомыми людьми, чужие боли и радости, ставшие нашими,— все это переполнило чашу впечатлений.
В группе возникла критическая ситуация, которую психологи назвали бы конфликтом целей. Было предложено большую часть степного маршрута проехать поездом, минуя при этом средневековые караван-сараи Устюрта. Напомню, наша группа была неформальной (денег за путешествия нам не платят), нас объединял совместный интерес к истории. Как и следовало ожидать, глубина интересов у каждого участника оказалась различной, и с неизбежностью наступил момент, когда желания перестали совпадать. Это типичная ситуация в истории путешествий, и выход из нее был простой: разделиться на две группы. Интересно, что разделение произошло в зоне сменяющихся ландшафтов — на границе оазисов и пустыни. Психологические потрясения при переходе из одной природной зоны в другую, как известно, испытывали в свое время викинги, а из арабского посольства 921 года именно в этом месте маршрута два человека отказались двигаться дальше. Думается, что и наш опыт может пригодиться тем, кто решится отправиться в большое путешествие с исследовательской целью.
В глубине степей, на пересечении древних караванных дорог и кочевых троп, хранились мавзолеи, испещренные таинственными рисунками и знаками; кладбища кочевников и колодцы, вырытые в незапамятные времена. Обнаружить и исследовать эти объекты было нашей задачей.
Ибн-Фадлан описывает погребения кочевников-огузов с глиняными куполами. Такие мавзолеи мы видели и на современных степных кладбищах Казахстана. А неподалеку от станции Бейнеу мы посетили древнее кладбище. Издалека силуэты белых мавзолеев казались волшебными городами, возникшими как мираж. Словно из-под земли поднялись сотни каменных столбов, по форме близких к человеческим фигурам. Поверхность каменных богатырей покрыта ажурным орнаментом и надписями на арабском языке. Один столб с поминальной надписью был обтянут в верхней части резинкой, за которую кто-то из родственников или друзей умершего вложил три рубля. По местному обычаю — любой человек, прочитавший три раза молитву из Корана, мог взять эти деньги.
Рядом с кладбищем сохранилась подземная мечеть Бекет-Ата. При мечети находятся два служителя, почтенные старики. Они разрешили нам войти внутрь подземелья, при условии, что мы не будем пользоваться фотоаппаратами. В темной глубине мечети на циновке спал молодой человек. Старик сказал, что это «святое место» обладает целительными свойствами. Молодой человек оказался нервнобольным и по принятому обычаю должен был провести несколько дней и ночей внутри мечети. Впоследствии в казахских селениях к нам относились с подчеркнутым уважением, когда узнавали, что мы побывали в мечети Бекет-Ата.
На степном горизонте пылали миражи, они манили и тревожили. Второй раз в жизни я пересекал степи автостопом, но в этот раз целью поисков были следы — отметки, которыми древние караваны отмечали свой путь. Лик земли покрыт знаками, оставленными рукой человека. Во времена римлян торговый путь через Сахару был отмечен наскальными рисунками колесниц. Экспедиция «Нево» по пути из варяг в греки доказала, что древняя речная дорога из Ладоги в Киев усеяна курганами, словно путеводными звездами. Путь, по которому мы шли, не был загадкой: он лежал почти прямой линией, и развалины караван-сараев встречались через каждые 30—40 километров. Меня интересовало другое: какой знак является универсальным для этой древней дороги? Скажу сразу, я его не нашел.
Мне казалось, что степь не принимает нас. Углубившись в нее километров на десять от станции Бейнеу, мы сидели на обочине пыльной трассы, словно на краю мира. На тысячу километров вперед раскинулся желто-зеленый океан песка. И мы не знали, сколько времени понадобится нам, чтобы пересечь его. Прошли еще немного, по пути встретился загон, над изгородью которого на высоком шесте покоился череп верблюда. Усевшись поудобнее на рюкзаки, мы погрузились в ожидание. Раньше в подобных ситуациях происходил следующий разговор: «Сэр, куда вы меня заманили?» — «Это трудно объяснить, сэр, давайте лучше пить чай». В этот раз мы молчали. Нас разделял вопрос: продолжать путь или вернуться на станцию? За нас решил некто третий — водитель грузовика, направлявшегося в Бейнеу, уговорил вернуться, и я покорился судьбе. На краю поселка, прислонившись к колесу трубовоза, отдыхал молодой человек, наш сверстник, как оказалось, из советских немцев. Обветренные, кровоточащие губы выдавали его неуемную жажду, но вместо чая он пил воду. Мы предложили ему чаю, разговорились. Он милостиво распахнул двери КрАЗа, и степь медленно поплыла под колеса. Вскоре мы проехали мимо шеста с черепом верблюда — верного стража на границе человеческого и пустынного миров.
Поделиться книгой: