Помоги проекту - поделись книгой:
Опутав свой обиход бесчисленными суевериями и запретами, лицзу считали самым священным существом лягушку, покрывали свое тело сложным узором татуировки.
Ветры Октября донеслись и до тропических рощ Хайнаня.
И тут же на острове, рядом с обитателями горной глуши, которые в своем развитии недалеко ушли от первобытной общины, жили и боролись приверженцы самого передового общественного строя. Еще в 1925 году у рыбаков и рисоводов побережья возникли первые коммунистические ячейки.
Двадцать пять лет тщетно пытались реакционеры сорвать поднятое над Хайнанем красное знамя революции. Гоминдановцы, японские оккупанты слали против хайнаньских партизан один карательный отряд за другим. В 1949 году чанкайшисты начали перебрасывать на Хайнань остатки своих разгромленных в Южном Китае дивизий, лелея надежды на контрнаступление, надеясь превратить остров во второй Тайвань.
Около ста тысяч гоминдановских солдат сосредоточилось на Хайнане. Партизан было вдесятеро меньше, но они выстояли.
Десять лет назад в туманную апрельскую ночь лодки с воинами Народно-освободительной армии пересекли пролив. Бойцы знали: на хайнаньском берегу их ждут, их встретят свои.
«Край света»... Кто вспоминает теперь об этих сказанных в старину словах? Вместо них вошли в обиход другие определения, данные Хайнаню поэтами: остров-сад, жемчужина Южного моря.
Очертания Хайнаня действительно напоминают жемчужину. Но название порождено не только этим. Весь этот остров лежит к югу от 20-й параллели. Это тропики. Тридцать три тысячи квадратных километров хайнаньской земли могут стать сплошным садом, гигантской плантацией.
Прежде острову не хватало даже зерна. Сюда ввозили рис из Вьетнама и Таиланда. А с 1958 года хайнаньцы начали полностью обеспечивать себя продовольствием. Тогда же правительство республики приняло решение: сделать Хайнань главной базой тропических культур в стране.
Каучук, кофе, перец, агава могут расти и в других районах китайского юта: в Фуцзяне, Гуандуне, Гуанси, Юньнани. Но наиболее подходящим местом для их массового производства является именно Хайнань. Почти половина его земель пригодна для возделывания тропических культур. Это в десять с лишним раз больше, чем используется сейчас.
Из имеющихся на острове полутора миллионов гектаров целины более половины намечено освоить во второй пятилетке, а остальную часть — в третьей.
Много растений-новоселов из далеких и близких южных стран обоснуются на хайнаньской земле, расширят свои владения и «старожилы». К числу их принадлежат кокосовые пальмы. Их рощи кольцом опоясывают все побережье острова.
Кокосовый орех мне довелось попробовать здесь впервые. Зато силуэт кокосовой пальмы кажется даже примелькавшимся. Какая открытка, какой рекламный плакат обойдется без этого неизменного атрибута южного пейзажа?
Я хожу по плантациям, всматриваюсь в диковинные листья, трогаю неведомые плоды. Но ведь это кофе, какао, перец, вошедшие в наш повседневный быт! Много ли людей имеют представление о том, как все это растет?
Оказывается, плантация кофе — это ягодник, прячущийся в редколесье. Кофе боится холода, но не любит и жары. Поэтому при раскорчевке девственного леса часть деревьев оставляют, чтобы они давали равномерную, но не слишком плотную тень. Солнечный свет прорезывается сюда золотистыми столбами, пестрыми бликами ложится на кусты высотой в человеческий рост. На прямых, как у ивняка, ветках лепятся — именно лепятся, а не висят — красные ягоды. Девушки, совеем по-русски повязавшиеся косынками, собирают ягоды в плетеные лукошки. Раскусишь такую ягоду — под кожицей два прижавшихся друг к другу зернышка желто-серого цвета. Когда жуешь их, ни вкуса, ни запаха кофе почти не чувствуется.
На ягоды похож и созревающий черный перец: будто кисти смородины, только помельче. Плантация — это ряды вкопанных в землю жердей, на которых вьется, как плющ, растение с блестящими листьями. Про эти кустики говорят, что на них растут деньги: ни одна культура не дает столько дохода, сколько черный перец.
По соседству — кусты с длинными, будто поникшими листьями. Поднимешь ветку, под ней висят плоды, формой и цветом напоминающие баклажаны. Это какао.
А поближе к береговым дюнам открывается зрелище поистине фантастическое. Таким рисуют художники марсианский пейзаж. Смотришь издали — будто полчище гигантских ежей шеренгами выстроилось на песчаном косогоре. Холодный, синевато-серый оттенок растений так же непривычен, как и форма их листьев.
Это агава, китайцы метко назвали ее «меч-травой». Каждый полутораметровый лист как обоюдоострый меч сказочного богатыря. Дитя пустынь, агава неприхотлива, почти не требует ухода. Эти плантации не надо огораживать от скота. На них даже нарочно выгоняют буйволов: пусть «пропалывают» междурядья. Острые листья агавы защитят сами себя.
Агава — важная лубяная культура. Экзотические мечевидные листья ее, промятые на станке, превращаются в пучки обыкновенной пакли. Из этого волок — на вьют морские канаты, делают брезент.
Проходя мимо зарослей померанцевой травы, невольно ищешь глазами неведомые цветы. Трудно поверить, что густой, резкий аромат издают сами невзрачные стебельки, так похожие на осоку. Померанцевая трава, или цитронелла, — ароматическая культура.
Цитронеллу высаживают рассадой, как рис а потом ее можно скашивать каждые четыре месяца. Получить урожай, а значит и доход, так быстро — очень важно для новоселов. Вот почему в молодых госхозах про померанцевую траву говорят, что она поставила, всех на ноги.
Другое дело — гевея, уроженка Бразилии. Ее надо выхаживать семь-восемь лет, прежде чем получишь драгоценные «слезы дерева» — каучук.
Дерево это сразу же бросается в глаза. Тонкий и ровный, как оглобля, ствол только на высоте человеческого роста выбрасывает в стороны сучья. Они тоже длинные и голые, ветвящиеся лишь на концах. А на конце ветки, на длинном черенке — будто искусственно приклеенные три листочка.
Гевея — это как бы дерево-подросток, долговязый и неуклюжий, это дерево-схема, состоящая из прямых линий.
Гевея хорошо растет по горным склонам на месте девственных лесов. Когда деревце достигает шестнадцати сантиметров в диаметре (обычно на восьмой год), можно начинать сбор каучука. Впрочем, я видел плантацию, заложенную в 1952 году, которая уже два года дает доход. Сейчас это уже настоящий лес, сомкнувший кроны. Рыхлая, промотыженная земля покрыта опавшими листьями да вываренной померанцевой травой, которую завозят сюда как удобрение. Трава продолжает пахнуть и защищает сборщиков от комаров.
На серебристо-серых, как у осины, стволах видны сделанные наискось надрезы. На каждом дереве — номер, на вбитом рядом колышке висит перевернутая чашка.
Орошение полей, посадка риса — все это вошло в жизнь лицзу недавно.
За несколько часов до рассвета с фонариками, укрепленными на голове, как шахтерские лампочки, сборщики выходят на плантацию. Нужна большая сноровка, чтобы быстро и аккуратно срезать нижнюю кромку надсечки. На ней сразу же выступает молочно-белый сок — латекс. По желобку, воткнутому в конец надсечки, он стекает вниз, в чашку.
Гевея... В этом невзрачном деревце — будущее Хайнаня. Производство тропических культур с упором на каучук — таков курс экономического развития острова. Хайнаньские плантации будут снабжать каучуком не только народное хозяйство Китая, но и другие братские страны.
О каучуке говорят везде, даже в глубинных районах острова, в селениях лицзу. А давно ли горцев научили пахать, орошать поля, высаживать рисовую рассаду? Сейчас они уже участвуют в раскорчевке девственных зарослей под плантации гевеи, ухаживают за саженцами.
Наступление на хайнаньскую целину началось. Создано более ста госхозов, занимающихся выращиванием тропических культур. Каждый год на остров приезжает пополнение: 30— 40 тысяч человек. В большинстве это демобилизованные воины, сельские активисты с комсомольскими путевками.
— На природу мы не в обиде. Людей бы побольше: ведь сейчас и трех миллионов нет, — так не раз говорили мне на острове. — Пересели сюда еще хоть миллион — и то не хватит.
Целина... Это слово, столь не вяжущееся со словом «тропики», вошло в обиход хайнаньцев. Перевитые лианами и плющом горные леса превращаются в каучуковые плантации. Сухие нагорья, покрытые редким колючим кустарником, будут орошены водой запруженных рек. Новые лесные полосы защитят прибрежные низменности, опустошаемые ныне тайфунами.
Есть у хайнаньцев притча о волшебной жемчужине. Алчные богачи не раз пытались хитростью и обманом выманить драгоценный перл у ловца, который достал его с морского дна. Но как только жемчужина попадала в чужие руки, она тускнела. И лишь вернувшись к тому, кто освободил ее из темного плена раковины, жемчужина вновь обретала свой сказочный лучистый блеск.
...Ожившею сказкой кажется теперь остров Хайнань — лучистая жемчужина Южного моря.
Конго
В конце прошлого века, когда европейские государства нчали делить между собой землю Африки, на географических картах перед названиями многих африканских стран появились слова «Английский», «Французская», «Испанское». Поставила клеймо на свою колонию Конго и Бельгия. Так в географию вошло название «Бельгийское Конго».
Сейчас в Африке происходит великий процесс освобождения от колониализма. Африканские народы стирают одно за другим ненавистные для них клейма. 30 июня этого года Бельгийское Конго перестало быть бельгийским и стало независимым государством Конго.
***
Конго — это огромная страна, по своей территории превосходящая Западную Европу. Она расположена в сердце Африки, в бассейне самой многоводной африканской реки Конго.
Своенравна и опасна река Конго. Она начинается на возвышенности Катанга и с уступа на уступ, образуя пороги и водопады, спускается в обширную впадину. Здесь она спокойно течет в болотистых берегах, расстояние между которыми достигает двадцати пяти километров. Но чем ближе к устью, тем выше становятся ее берега. Наконец недалеко от океана скалы сжимают Конго, и река опять становится бурной и стремительной.
В Конго растут ценные породы деревьев: масличная пальма, пальма рафия, дающая высококачественное растительное волокно, кокосовое дерево, каучуконосное дерево фунтумия, каучуконосная лиана ландольфия и т. д. Высококачественную древесину дают растущие в Конго эбеновое, красное, желтое, палисандровое, санталовое дерево и многие другие породы. Столь же богат и животный мир. В Конго встречается 45 тысяч различных видов одних только птиц и насекомых.
Первые сведения о Конго проникли в Европу после путешествий Ливингстона и Стэнли. Их рассказы о богатой стране в центре Африки разожгли алчное воображение охотников за прибылями. Особенно «заинтересовался» Конго король Бельгии Леопольд II, у которого качества ловкого и предприимчивого дельца сочетались с огромным капиталом. Леопольд II сумел привлечь Стэнли на службу возглавляемой им частной финансовой ассоциации и от ее имени направил путешественника вновь на берега Конго. На этот раз Стэнли явился сюда не как исследователь, а как колонизатор. Он построил в открытой им стране ряд опорных пунктов и с помощью подкупа и обмана добился того, что местные племенные вожди передали огромную территорию в собственность Леопольда II. Международная конференция по вопросам колониального раздела Экваториальной Африки, происходившая в Берлине в ноябре 1884 года — феврале 1885 года, признала права Леопольда на Конго.
Так Конго стало самым большим и самым богатым частным владением в истории, а Леопольд II — самым крупным в мире земельным собственником. Его личное владение было в 77 раз больше государства, которым он правил! В 1908 году Леопольд продал Конго своему собственному королевству. Так возникла колония Бельгийское Конго.
Очень скоро бельгийская буржуазия обнаружила, что основные богатства колонии хранятся в ее недрах.
Оказалось, что Конго необычайно богато алмазами, медью, кобальтом, ураном, золотом и другими ценнейшими видами полезных ископаемых. В стране стали создаваться рудники, копи. В тропических лесах, соперничая с ними по высоте, стали вырастать фабричные трубы. Среди них выделяется своим стопятидесятиметровым ростом самая высокая в Африке фабричная труба, построенная на возвышенности Катанга.
Сейчас Катанга, пожалуй, наиболее развитый горнодобывающий район Африки. Залегающая здесь медная руда — самая богатая в мире. Она содержит до 10— 15 процентов меди и залегает прямо на поверхности (обычно содержание меди в руде не превышает 1 — 2 процентов). Здесь — царство бельгийского концерна «Юнион миньер дю О’Катанга.
На долю концерна приходится 80 процентов мирового капиталистического производства кобальта, 7 процентов меди, 5 процентов цинка. Кроме того, на рудниках концерна добывают кадмий, серебро, платину, колумбит и многие другие редкие минералы. Есть у него еще одна очень важная статья дохода. Она окружена строгой тайной, но кое-что все-таки просачивается сквозь преграды. Концерн «Юнион миньер дю О"Катанга» является крупнейшим производителем урана. В Конго сосредоточено 80 процентов мировых запасов урановой руды, и почти все они — контролируются этим концерном.
В 20 километрах к западу от города Жадовиля расположен урановый рудник Шинколобве. Территория рудника окружена колючей проволокой. За ней — свои порядки, свои законы. Рабочие не имеют права покидать территорию рудника до истечения срока контракта. Контракты с рабочими подписываются только на длительное время (но не более чем на девять лет, так как самые молодые и сильные рабочие за это время превращаются в инвалидов). Лишь по ночам открываются ворота рудника. В это время оттуда вывозится продукция. Стальные бочки с ураном грузятся в вагоны, на которых написано «металлический лом», «отходы» или «камень». Некоторые бочки действительно заполнены камнем: так сохраняют в тайне количество добываемого урана. Вагоны идут по Бенгельской железной дороге на запад, через португальскую Анголу, в порт Лобито, а оттуда уран пароходами вывозится в США. Некоторая часть направляется также в Англию и Бельгию.
Из урана, добытого в Шинколобве, были изготовлены атомные бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки. В американской буржуазной печати иногда проскальзывают слова признательности концерну и его президенту — некоему Эдгару Сенье. Известный американский публицист Джон Гантер в своей книге «Внутри Африки» пишет: «Именно благодаря Сенье Соединенные Штаты смогли создать атомную бомбу... Конечно, много других людей содействовали атомному проекту. Но если бы не Сенье, то первые бомбы никогда не были бы взорваны, потому что именно он произвел смертоносный уран, из которого они были созданы».
Сейчас в Конго живет около 13 миллионов человек. Это главным образом негры банту, делящиеся на многочисленные племена (балуба, баконго, бангала, монго-нкунду, балунда, баньяруанда, барунда и др.).
Особняком стоит группа пигмеев, насчитывающая несколько десятков тысяч человек. Это самые низкорослые люди на земле: их рост колеблется от 120 до 150 сантиметров. Некогда пигмеи населяли всю Центральную Африку, но постепенно были вытеснены в глубину тропических лесов Конго.
Здесь же, в Конго, живут и самые высокие люди» на земле — ватутси. Их средний рост — 2 метра. Европейцев в Конго очень мало — менее 0,1 процента населения. Многие из белых переселенцев, приехавших в Конго в поисках богатства, были вынуждены покинуть страну из-за непривычного климата.
В общем Конго — страна малонаселенная. Население ее в 27 раз меньше населения Индии, хотя обе, страны занимают почти равную территорию. До колонизации в Конго жило 20 миллионов человек. Однако почти половина населения погибла в результате «цивилизаторской» деятельности колонизаторов. Особенно жестокие зверства практиковались во времена Леопольда II. Для африканских рабочих устанавливались нормы добычи каучука и слоновой кости. Не выполнившие норму расстреливались или подвергались увечьям — у них отрубалась правая рука или другая конечность. Рвение надсмотрщиков определялось количеством совершенных ими зверств. Соревнуясь друг с другом, надсмотрщики приносили своим хозяевам корзины, полные человеческих ног и рук.
Когда в 1955 году генерал-губернатора Бельгийского Конго Леона Петийона спросили, кто управляет Конго, он ответил уверенно и лаконично: «Я!» И он» не преувеличивал. Действительно, до самого последнего времени в стране единолично правил один человек, выполнявший волю крупного бельгийского капитала, и ни один житель Конго не имел даже формального права как-либо контролировать действия генерал-губернатора.
Бельгийская буржуазная печать любила изображать Бельгийское Конго как некий колониальный рай, где благородные бельгийцы без помех осуществляют «высокую цивилизаторокую миссию», а конголезцы живут припеваючи и знают лишь одну заботу: как бы не лишиться покровительства «цивилизаторов».
И вдруг идиллическая сказка развеялась. В январе 1959 года весь мир узнал о бурных событиях, начавшихся в Конго. Народ Конго решительно выступил против колониальных порядков. Правящие круги Бельгии пытались маневрировать, идя на некоторые уступки конголезцам, они хватались и за такое средство, как оружие, но все было напрасно. Национально-освободительное движение нарастало неумолимо. Бельгийское правительство вынуждено было предоставить Конго государственную независимость.
Разумеется, соответствующие бельгийские круги рассчитывают, что им удастся сохранить свое влияние в стране. И в самом деле, избавиться от такого спрута, как «Юнион миньер дю О"Катанга» и ему подобных, не так-то просто. Конголезцам предстоит еще долгая и упорная борьба за свою экономическую независимость, за развитие экономики, искалеченной колонизаторами. Но важный шаг уже сделан. На земле родилось новое независимое государство — Конго.
Африка! Африка!
Мне как-то ни разу не приходила в голову мысль о том, кто, собственно, отвечает за мою жизнь. Наверное, я так никогда и не заинтересовался бы этим вопросом, если бы в самолете, летящем из Каира в Хартум, не заглянул в маленькую книжицу. Брошюрка эта была издана суданскими властями в то время, когда там еще правил английский генерал-губернатор, и содержала различные советы и предупреждения путешественникам, направлявшимся в страну Белого, Голубого и Главного Нила. Книжица начиналась торжественным уведомлением о том, что человек, приезжающий в Судан
Это обстоятельство вызвано тем, пояснял справочник, что в Судане много хищных зверей и «среди животных распространено бешенство». Затем педантично перечислялись все угрожающие путнику болезни: желтая и мальтийская лихорадка, проказа, бильгарциоз, слоновая болезнь, лихорадка черной воды, сонная болезнь, холера, чума, колики, менингит. Далее шли еще какие-то совсем уже таинственные хворобы вроде анкилостомоза.
«Никогда не выезжайте из Хартума без москитной сетки, специальной обуви и шлема от солнца! Опасайтесь заразных и смертельных укусов москитов, клопов, мух обыкновенных и мух цеце, скорпионов, змей!.. Всегда имейте при себе ДДТ, полюдрин или мепокрин, беркфильдский фильтр, банку горчицы, рвотное!» — предупреждала книжка.
Мне стало грустно от одной мысли, что ничего подобного у меня нет. Более того, стыдно признаться, но я понятия не имел о том, что же такое беркфильдский фильтр и полюдрин или мепокрин. А вспомнив о «специальной обуви», я пожалел, что оставил в Каире свои башмаки ленинградской фабрики «Парижская коммуна», сменив их на легкие сандалии — ненадежное произведение каирского сапожника, ловкую подделку под кожу зебу.
Листая книжицу дальше, я увидел фотографию: несколько полуобнаженных негров босиком шли по саванне. Внешний вид людей развеял мрачные мысли: несмотря на предостережения автора брошюры, они безбоязненно разгуливали по Африке нагишом. Правда, в руках у них были копья, но зато никакого беркфильдского фильтра я не обнаружил. Очевидно, можно обойтись и без него.
Тем не менее я вовсе не хочу сказать, что предупреждения брошюры лишены оснований и опасности преувеличены. Наоборот, поездка по стране показала, что ужасные болезни распространены там столь же широко, как нищета, а медицинская помощь столь же мизерна, как и просвещение.
Более половины столетия английские колонизаторы вершили судьбами этой страны. Сколько слов и речей было потрачено в британском парламенте и на страницах газет и журналов, чтобы доказать «цивилизаторскую роль», «бескорыстную заботу о развитии культуры и просвещения» на подвластных землях! И вот маленькая брошюрка рушит все эти горы вышколенного красноречия. Она предназначалась прежде всего для чиновников и дельцов, направляющихся в колонию. Ну, а местные жители, суданцы? О них не сказано ни строчки.
* * *
— Сабах-эль-нур! Доброе утро!— еще издали кричит эффенди Мансур, едва я появляюсь на пороге, и, пожав руку, смущенно добавляет: — Букра...
Вот уже много дней подряд я каждое утро отправляюсь в Министерство внутренних дел Судана с надеждой получить, наконец, пропуск в южные провинции страны. Министр говорил мне, что за разрешением дело не станет, но дни бегут за днями, а помощник министра г-н Мансур всякий раз встречает меня неизменным и лаконичным сообщением: «Букра» — завтра.
Однажды по поручению Мансура его слуга Хаммад проводил меня в управление по развитию национальной экономики. Там инженер Халеб ар-Расуль воодушевленно рассказывал мне о различных проектах расширения гезирской оросительной системы, строительстве гидроэлектростанций на пяти нильских порогах ниже Хартума. Чтобы точнее изучить режим великой реки, говорил инженер, предполагается установить на Голубом и Белом Ниле новейшие электронные счетчики и водомеры.
Электроника в наше время не такая уж редкость. Но тем не менее слова инженера производили какое-то особенное впечатление, вероятно, потому, что привел меня к нему человек, который еще недавно был... рабом в буквальном смысле этого слова.
Хаммад — мой проводник — не любит обнажать свое левое плечо, где ясно проступает рельефный шрам: клеймо, выжженное на теле. Не любит он рассказывать и о том, как в 1906 году на базаре в Омдурмане, где продают скаковых верблюдов и засушенных крокодилов, колониальный чиновник купил подростка-раба за 8 шиллингов...
В эти дни всякий раз, когда я вижу Хаммада, сейчас же вспоминаю инженера. Клеймо раба и электроника. Так вырисовывается образ этой удивительной страны, где еще зримое прошлое непостижимым образом сплетается со столь желанным будущим.
— Я бы на вашем месте не стал совершать путешествие на юг, — так сказал мне эффенди Мансур во время очередной встречи. — Почему?
— Дело в том, что южные провинции — особью районы, не похожие на остальную часть страны. Даже мы, жители Судана, мало их знаем. Генерал-губернатор объявил южные земли закрытыми провинциями даже для самих суданцев.
— Тем более там интересно побывать.
— Возможно, но дело это довольно рискованное. Мы запросили губернаторов южных провинций, смогут ли они создать вам необходимые условия. Ответ еще не получен. Этим и объясняется задержка с разрешением.
— Мне никаких особых условий не нужно.
— Но речь идет о самом элементарном, например: есть ли возможность поселить вас в гостинице. Отели там маленькие.
— Я могу остановиться на время в каком-нибудь частном доме.
— Уж не собираетесь ли вы жить в тукуле? Вы знаете, что это такое?
Откровенно говоря, я тогда очень смутно представлял себе, что такое ту куль — хижина негров в верховьях Нила, — и на всякий случай от ответа уклонился.
Разумеется, поездка на юг была связана с серьезными трудностями, но задержка с пропуском объяснялась еще одним обстоятельством, о котором не упоминал г-н Мансур. В правительственных учреждениях молодой республики в то время было еще много иностранных «советников» и «консультантов». Почти все они — недавние колониальные чиновники — активно не советовали пускать советского журналиста в страну, которую они шестьдесят лет хранили за семью замками, отрезав, по существу, от всего внешнего мира.
Колонизаторы не пускали туда даже исследователей. Исключение составляли лишь христианские миссионеры. Для них дверь в Южный Судан была всегда открыта. Люди в черных сутанах, обращая в христианскую веру черных язычников, помогали колонизаторам: они настраивали южан против мусульманского населения центра и севера страны. «Разделяй и властвуй» — древний принцип захватчиков.
...Однажды утром, когда я уже потерял всякую надежду получить пропуск на юг, явился Хаммад и сообщил, что эффенди Мансур хочет меня видеть.
— Вот и готово! — сказал Мансур, расплывшись в улыбке, и протянул мне длинную бумагу с большой печатью.
Поделиться книгой: