Помоги проекту - поделись книгой:
А где же все-таки рыба?
— А где эхолот пишет сельдь?— повернулся ихтиолог к Потайчуку.
Сергей подошел к прибору. Точки и пятна обозначались против отметки 30—35 метров.
Когда лодка опустилась еще ниже, эхолот неожиданно перестал «писать» сельдь. Потайчук повернул регулятор звука до предела. На ленте по-прежнему было пусто. Тогда океанолог включил второй эхолот, вибраторы которого посылали сигналы вверх, но и здесь сельдь не «писалась».
— Тысяча и одна ночь... — проговорил Федоров. — Почему же на эхолотах прекратились показания?
Соколов и Потайчук хмуро пожали плечами.
— Поднимаемся!
Уже когда мы были неподалеку от поверхности, на ленте нижнего эхолота снова обозначились сельдяные стаи. Они шли на той же глубине — 35 метров, где мы тщетно пытались увидеть рыбу. И еще раз лодка погрузилась на глубину. Та же история... Никакой сельди не было. Виднелись лишь таинственные черные точки и прозрачнокрылые рачки.
— Да это же колянус! — воскликнул вдруг Соколов. — Вот он, виновник всех наших бед! Что вы улыбаетесь?
Потайчук весело поглядел на Соколова и промолвил:
— В тот момент, когда Исаак Ньютон открыл закон всемирного тяготения, он схватился за сердце и почувствовал себя дурно.
— Чудак! Дай сюда бумагу! Смотри!.. — Соколов прочертил на листке поверхность моря и ниже провел другую линию. — Это глубина тридцать пять метров. Здесь эхолоты «пишут» сельдь. А на какой глубине температурный скачок?
— Тоже на тридцати пяти, — проговорил Сергей.
— А тебе ли не знать, что скорость распространения звука зависит не только от солености, но и от температуры? — продолжал Соколов. — Значит, там, где теплая вода соприкасается с холодной, сигналы встречают препятствие в виде этого температурного барьера и отскакивают от него, как шарик пинг-понга от ракетки.
— А колянус?
— Колянус развивается в зоне скачка так же быстро, как у полярного фронта Ян-Майена. Он-то и усиливает во много раз отражение импульсов. Эхо от температурного скачка и этих рачков возвращается обратно к эхолоту и «пишет» на ленте вовсе не существующую сельдь.
— А ведь ты прав,— согласились с Соколовым Потайчук и Федоров.
Теперь стало действительно ясно, почему в теплые месяцы, когда обильно развивается планктон и особенно ярко выражается температурный скачок, эхолоты вводят в заблуждение рыбаков. С наступлением осени температура воды в разных слоях становится более ровной, планктон рассеивается, и тогда эхолоты точно находят сельдь.
Но что же слышал гидроакустик Альберт Дегтярев в тот день, когда в сети судна попало двадцать восемь селедок? На этот вопрос пока нельзя дать ответа. Надо полагать, он слышал сельдь, плавающую очень далеко. А возможно, какая-то другая глубинная рыба издавала такие же вибрирующие звуки. В недалеком будущем ученые раскроют и эту загадку...
Описав по Атлантике широкий круг, лодка пересекла, наконец, линию Нордкапа — условную границу между Норвежским и Баренцевым морями. Узнав об этом от штурмана, Сергей Потайчук поднялся на мостик и, сняв шапку, громко крикнул:
До свидания, Атлантика!
Чувствовалось, что все устали. Приелись консервы, меньше стало шуток и песен. Все чаще кто-нибудь ронял сокровенное: — Скорей бы домой...
Лодка повернула на восток. Так же бойко барабанил дизель, выплевывая перегоревший соляр, широким шлейфом волочился за кормой пенный след, и так же задумчиво, глубоко дышало море.
Нашему хлопотливому радисту Марселю Гарипову удалось настроиться на волну московской радиостанции. До этого мы слышали только чужую речь и не наши песни. Диктор читал какое-то рядовое сообщение, но мы, волнуясь, сгрудились у приемника и слушали его голос, голос с далекой Родины.
Все чаще мы стали выбираться на мостик. Там свистел ветер, хлестко било по лицу соленой водой, но мы готовы были день и ночь стоять на ветру и ждать, когда покажутся родные берега.
Земля встречала «Северянку» огромным и ярким солнцем. У залива мы увидели касаток. Они охотились за рыбой поблизости, и гул дизеля, видимо, привлек их внимание. Касатки играли. Пружиня хвостом, они взлетали вверх метра на полтора, вставали почти вертикально, сталкивались и отлетали, шумно взбадривая волну. Стая касаток, этих хищных и прожорливых животных, — смерть для китов. Подныривая под них, касатки полосуют их хребтовыми плавниками, острыми как ножи, рвут зубастыми челюстями китовые туши. Но нам казалось, что они радовались благополучному возвращению лодки. Порезвившись, эта веселая компания покинула нас.
Распахнул руки берегов залив, принимая нас в свои спокойные воды.
— Теперь дом рядом, — радостно проговорил кто-то из матросов. — Мили три.
— Да, километров пять, — согласился, на этот раз уже совсем по-сухопутному, Сергей Потайчук, не отрывая глаз от серых гранитных берегов.
Ворота туманов
Скала, порох и кинжалы
Это было не десять и не сто лет назад. Это было просто давно.
Отряд лихих абреков народа кисти
Но это не остановило преследователей, и Иналу пришлось принимать бой. Численное превосходство противника не смущало кистийцев, и, может быть, и на этот раз меткие их пули да почти звериная ориентировка на местности отвратили бы опасность. Но в грозовую ночь под ливнем, при мертвенных вспышках молний врагам удалось обойти отряд Инала и запереть ущелье с двух сторон. Ни та, ни другая сторона теперь не могла сдвинуться с места.
Враги резали баранов, жарили шашлыки, пели песни и чувствовали себя победителями. Кистийцы молились, варили конину, тоже пели и не чувствовали себя побежденными.
Была у кистийцев возможность, втыкая в трещины кинжалы, выбраться ночью из каменной ловушки. Но для этого надо было бросить добычу, лошадей, а главное — своих убитых товарищей. Нет страшнее преступления, чем оставить непогребенным павшего воина. Его прах должен покоиться там, высоко в горах, где лежит прах его предков.
Три дня думал седой Инал. На четвертый отдал приказ. Молча подходили воины к разостланной на камнях бурке и ссыпали в одну кучу весь порох, который у них был. Когда последняя пороховница и гозырь
По ущелью загремели раскатистые взрывы. Кистийцы долбили кинжалами стену ущелья, вставляли заряды и рвали камень. Они знали, что именно в этом месте толщина стены не превышает трех локтей. К вечеру в скале образовались ворота, через которые отряд ушел в синюю мглу альпийских лугов, оставив заслон из четырех лучших стрелков.
Всему этому можно было верить, если бы рассказчик не продолжал в том же тоне:
— Все четверо, оставшиеся в заслоне, погибли, не пропустив врага. Трупы их остались непогребенными. И стрелки по сей день охраняют ворота, выполняя приказ. Вы их сами можете увидеть каждый вечер, когда выходит луна.
Что это? Вымысел, суеверие или легенда? Слишком уж убежденно говорили люди об этих событиях, бывших просто «давно».
Так или иначе, но тайна своеобразных Фермопил Кавказа взволновала меня не на шутку.
Кто пойдет с нами?
Отправиться в верховье рек Ассы и Мартанги без проводника невозможно. Люди, некогда побывавшие там, давали сбивчивые объяснения и были единодушны лишь в том, что это страшно далекий и трудный путь. Охотники утверждали, что там много зверя, но сами они там не охотились, так как из Черных гор трудно вынести даже шкуру.
Наконец многочисленные расспросы привели меня в дом зверолова и охотника Феди Двадненко.
Федю я знал давно. Возраст зверолова определить было трудно, он был не стар и не молод. Зато характер его был как на ладони. Ярко выраженная склонность к бродяжничеству по звериным тропам довлела над всем его существом. Когда речь шла о какой-либо вылазке в горы, мы понимали друг друга с полуслова.
Как я и предполагал, Федя был у Каменных ворот.
— Ну и что?
— Не знаю. Я близко не подходил. Вечер уже был, да и устал.
Подозревать Федю в трусости у меня не было оснований. «А вдруг откажется?» — мелькнула мысль. Играя на самолюбия зверолова и не жалея красок, я стал говорить ему о грандиозной экспедиции, повести которую, конечно, сможет только он. Рассказывая, я заглядывал в его зеленые глаза, пытаясь предугадать результаты своих стараний.
Федя молчал, царапая крепким грязным ногтем деревянную скамейку. Потом вдруг встал и решительно заявил:
— Нет, ишаков мы с собой не возьмем, не пройдут они там, а вот собаку надо, пригодится...
Здесь же, прямо на скамейке, Федя набросал своим могучим ногтем грубую схему маршрута. Он начинался от города Орджоникидзе и уходил за перевалы горной Ингушетии.
Теперь оставалось бросить клич своим товарищам. Это происходило уже в Москве.
Своего друга инженера Володю Третьякова я застал среди разложенных чертежей, в клубах табачного дыма и прямо с порога стал вводить его в курс дела:
— Володька! Мы отправляемся в далекую интересную экспедицию на Кавказ...
Володя поднял голову и ткнул логарифмической линейкой в чертежи:
— Погоди минутку, мне тут работы не больше чем на полчаса, и я в твоем распоряжении.
— Да нет же, — перебил я его, — поход будет через несколько месяцев.
— А-а… — протянул Володя разочарованно и снова уткнулся в чертежи.
Постепенно состав группы определился. Кроме Володи и меня, к Каменным воротам шли инженер Андрей Башуров, студент Саша Двигубский, токарь Женя Мамаев. Всех нас связывала многолетняя дружба и любовь к горному туризму.
Грохот воды
Грузовик стал. После стокилометрового пробега по горам он своим парящим радиатором едва переводил дух. Прямо перед нами поднималась зеленая стена трав, кустов и деревьев. Из-под нее с грохотом вырывался прозрачно-зеленый, в белой пене поток. Это была Мартанга.
Полумесячный запас продуктов, киноаппарат с пленкой, оружие, палатка и прочее снаряжение — все это разместилось на шести не весьма широких спинах и значительно пригнуло их к земле. В таком полусогнутом состоянии наша цепочка вошла в зеленую стену леса.
С этого момента мы надолго распрощались с солнцем. Деревья сомкнулись над нашими головами. Вокруг были серые скалы, гигантские папоротники, кусты, перевитые хмелем, и... грохот воды. Мартанга неистовствовала. Она била встречные камни в лоб, рассыпалась в искрящуюся пыль, злобно грызла берега, слизывала фантастически изогнутые корневища, холодной влагой дышала в лицо.
Когда деревья расступались, мы могли видеть, как уходили ввысь распиленные рекой скалы. Где-то вверху их рваные края царапали хмурое небо. Несмотря на хаос скал и поваленных деревьев, на дне ущелья все же можно было различить тропу. Иногда она была едва заметна, иногда проступала ярче, и тогда мы могли видеть, кто прошел по ней перед нами. Здесь были маленькие, деликатные отпечатки копытец серн; целые дороги, вытоптанные кабаньими гуртами: иногда встречалась широкая, в короне когтей лапа медведя. Но нигде и ни разу мы не встретили отпечатка ноги человека.
Местами тропа была смыта. Тогда приходилось карабкаться по крутым склонам, прорубать тропу в кустах или осторожно ступать по коварным осыпям. В одном из таких мест нас ожидало первое происшествие.
Склон был особенно крутой и влажный. Земля так и плыла под ногами. Женя вдруг неестественно выгнулся, ноги его разъехались, и он плашмя упал на землю. Правда, ему удалось ухватиться за куст, но тюк... Тюк, который нес Женя и в котором была палатка и все наши одеяла, подминая лопухи, медленно покатился вниз. Потом, набрав скорость, стал делать огромные скачки, ударяясь о камни.
Теперь все зависело от последнего скачка: допрыгнет ли тюк до воды? Мы замерли на своих местах, а зеленый тюк сделал последний прыжок и упал, плотно втиснувшись между двух больших камней у самой воды. Первое происшествие сделало нас осторожными. А осторожность в свое время спасла нас от катастрофы. Но об этом речь впереди. А пока что мы вступили в гигантскую чашеобразную пещеру.
Ее двадцатиметровые своды врезаны в стену каньона. В глубине затаился прохладный полумрак. Местами в стене были ниши. Их покрывала старая, затвердевшая, словно темный лак, копоть. Этой же копотью были выведены едва заметные непонятные знаки. Они сливались с темными потеками сырости, образуя на камне таинственные письмена. На каждый наш шаг пещера отзывалась приглушенным гудением, в котором скрывались невысказанные тайны. По преданию, абреки прятали в этой пещере угнанный скот. Пол ее действительно был покрыт толстым слоем овечьего помета. Он так слежался, что мы кололи его, как уголь, и подбрасывали в костер.
Четвертый день нашего пути ознаменовался лучом солнца, пробившимся в глубокий каньон. С отвесных стометровых стен низвергались водопады. Издали они казались жемчужными нитями, повешенными на скалах. Вблизи же они тяжело гудели, окутанные сверкающей водяной пылью и опоясанные маленькими радугами.
Впереди неизменно шагал Федя. У него не было «легкой, пружинистой» походки, которой обычно наделяют проводников в приключенческих повестях. Как ни странно, он скорее брел, чем шагал, и был похож на человека, который ищет потерянную вещь. Но так «брести», не меняя темпа, он мог часами. Если же Федя вдруг останавливался, значит было что-то интересное. Или он показывал место, где играла волчица с волчатами, или обращал наше внимание на едва приметную щель в скале — полное меда жилище диких пчел.
На этот раз Федя остановился у выхода из каньона под раскидистым грушевым деревом. Вся земля вокруг была усыпана мелкими грушами, а в воздухе стоял запах бродящего вина. Кстати, подошло время нашего дневного привала, и было решено накоротке сварить грушевый компот. Володя с котелком побежал к реке, мы занялись костром. Но не прошло и трех минут, как Володя вернулся большими прыжками, без котелка и свистящим шепотом сообщил: «Медведь!» Мы схватили ружья, ожидая, что тут же следом за Володей из кустов выскочит косматое страшилище. Но Володя, переведя дух, добавил: «Там... за рекой!»
У истоков легенды
Подошли к легендарным воротам вечером. Впрочем, весь этот день был богат острыми впечатлениями. Началось с того, что в предрассветной мгле на отдаленной вершине завыл волк. Федя, сложив у рта ладони, ответил ему таким великолепным воем, что все мы невольно поежились. Волк отозвался еще раз, и на этом их беседа, прошедшая в дружеской обстановке, закончилась.
Дальше мы двинулись молча. Час за часом тянулись мимо нас серые отвесные скалы. Они давили сильней, чем мешки рюкзаков. Реку загромождали теперь такие огромные камни, что через каждый приходилось перелезать, помогая друг другу.
Преодолев один из каменных завалов, мы увидели первые за время нашего пути признаки человека. Но что это были за признаки!
Два домика, сложенные из естественного камня, сиротливо жались к скалам. Мы обошли их. Дверей не было. Было несколько не то окон, не то лазов. Внутри узкие солнечные лучи бросали свет на оскалившиеся лобастые черепа, деревянные, в медных скобах колоды-гробы, полуистлевшие тряпки, глиняную посуду. Это были родовые склепы. Мы с трудом забрались в один из них и сразу почувствовали легкое движение воздуха. Система отдушин в склепе была сделана так, что приток свежего воздуха мумифицировал захороненные трупы. Одежда, оружие, посуда сохранились еще лучше. Солнечные лучи внутри склепа заиграли в густой массе пыли, когда мы стали сдвигать колоды-гробы, рассматривая все, что было оставлено здесь века назад.
Федя не полез в склеп. Он просунул голову в отдушину и, чихая от пыли, тщетно звал нас идти дальше. С трудом ему удалось убедить нас, что самое интересное еще впереди.
Ущелье сужалось все заметнее. Стены его уже совсем оголились: ни кустика, ни травы. Это было уже не ущелье, а узкий каменный коридор. Солнце быстро промелькнуло где-то вверху. Стало заметно темнеть.
У одного из поворотов Федя молча поднял руку: «Привал!» Мы сбросили рюкзаки, сразу почувствовав себя невесомыми. Наконец-то отдых, костер! Но Федя все так же молча пригласил нас следовать за собой. И дальше все происходило молча. Усталые люди мало разговаривают, но без слов все мы поняли, что это где-то здесь, близко. Минут пять мы карабкались, пока не поднялись на маленькую скальную площадку. Каждому из нас воображение рисовало необычную картину, скрытую там, впереди. Но когда Федя протянул руку, мы увидели то, что превзошло нашу фантазию.
За поворотом коридор ущелья упирался в отвесную стену. В стене четко обрисовывался проем каменных ворот. Под аркой безмолвно и плавно двигались высокие белые фигуры. И они не просто двигались, они шевелились, кланялись и выкидывали кверху причудливо изломанные, призрачные руки. Тоскливое совиное «у... у... у...», доносившееся из темных расщелин, дополняло чудовищно-фантастическую картину.
Мы стояли не шелохнувшись, чувствуя, как холодок ущелья пробирается под одежду. Чье-то решительное «пошли!» нарушило оцепенение.
Белые призраки
С каждым шагом арка вырисовывалась в скале все отчетливей. И так же безучастно ко всему двигались перед ней белые призраки. Они поднимались из серой туманной мглы и, словно догоняя друг друга, таяли, минуя зияющий мрак проема ворот.
Если бы их движения были ритмичны! Если бы хоть малейший признак указывал, что это игра природы. Нет! Это был хоровод белых фигур, каждая из которых производила самостоятельные движения, словно поглощенная каким-то лишь ей ведомым делом. Мы шли спотыкаясь, но не отрывая глаз от белых фигур. Словно мелькающие кадры, в памяти возникали эпизоды легенды: абреки, до глаз закутанные в бурки, свист пуль, воинственные песни, мечущееся пламя костров...
А между тем на экран воображения уже падал первый луч действительности: Федя шагнул к сводам ворот. Призраки не уступили ему дорогу. Словно выполняя свой долг до конца, они по одному разбивались о Федину фигуру и исчезали.
Конечно, это был всего лишь густой холодный туман. Теперь только совиный крик поддерживал обстановку таинственности. Федя поднял ружье, и грянул выстрел, утверждающий власть человека. Сова сконфуженно умолкла, а мы занялись костром, ибо с призраками, как и с перевалами, лучше всего иметь дело на сытый желудок. Однако в ворогах костер горел необычно. Сильная тяга воздуха забивала пламя, прижимала его к земле. Это и натолкнуло нас на правильную мысль о причине возникновения «призраков». До наступления полного мрака и обычного в горах ночного холода воздух тонко посвистывал в сланцевых пластинках ворот. Он словно подсказывал нам что-то, но только к утру пришла окончательная разгадка.
Прямо за воротами было другое ущелье и альпийские луга. Разница температур лугов и ущелья в разное время суток вызывала в воротах своеобразный, закрученный сквозняк. Воздух, нагнетаясь в ворота, вздыбливал и стягивал в маленькие смерчи туман, повисший над рекой. А при соответствующей игре воображения туманные смерчи казались хороводом призраков. Вот и все.
Итак, с призраками было покончено. Но вот ворота и по сей день остались для нас неразрешимой загадкой. Они представляли собой арку довольно правильной формы, под которой мог бы проехать всадник.
Мы искали признаки естественного образования ворот. Может быть, их проточила вода? Родника не было. Может быть, стена просто обвалилась? Но рядом нигде не было ни осыпей, ни обвалов.
Почему же именно здесь, в этом месте, где ближе всего соприкасались два ущелья, они соединены воротами? Значит, их сделал человек? Но на сводах арки нам не удалось обнаружить никакого следа.
Андрей настаивал на легендарном происхождении ворот. Для доказательства он даже ковырял охотничьим ножом слоистую породу и собирался взорвать небольшой заряд пороха. Володя же представлял оппозицию. Он решительно заявил, что поверит Андрею лишь тогда, когда тот пробьет рядом еще одни такие же ворота. Этим предложением и закончился спор.
Дальше наш путь лежал через самый большой перевал к верховьям реки Ассы.
Долина крепостей
Поделиться книгой: