Помоги проекту - поделись книгой:
У ртути неудобная для людей особенность — необычайная распыленность по земной коре. Только две сотых процента, одна пятитысячная часть того, что хранят недра земли, собрано в более или менее крупные месторождения. Остальное рассеяно настолько, что практически не поддается извлечению. У нас ртуть добывают в Средней Азии и на Украине. Здесь, в Горном Алтае, ученые, геологи, горняки давно и упорно охотятся за неуловимой «серебряной водой». Они уже нашли ее родники. Один из них, Акташ, где много лет назад старатели с обушком и тачкой пробивали первые штольни, дает самую дешевую ртуть в стране. Другие родники, может быть еще более щедрые, таятся в глубинах, и к ним прокладываются первые тропы.
По следам поисков алтайской «серебряной воды» я и отправляюсь после конференции.
Дорога ведет к Белому камню
Чуйский тракт уводит в горы. Вот прошумела у тракта Катунь. Выбравшись из горного лабиринта, спешит в степь и там, слившись с Бией, становится многоводной Обью. Вот ушли назад просторные горные долины, где на зеленых склонах много новых построек, размашистых полотен кукурузы, овса, сеяных трав.
За Онгудаем прощаемся с цветистыми лугами. Хрящеватые громады с длинными шлейфами осыпей пришли им на смену. На придорожных указателях в особом изобилии появились восклицательные знаки, предупреждающие о поворотах. Это снова повстречались мы с Катунью. Гордая былинная река! Мчится, грохоча на порогах. Не одну гранитную преграду сокрушила, спускаясь с четырехкилометровой вышки, от ледников Белухи. Около полутора тысяч рек в Алтайском крае, а такой своевольной, как Катунь, нет ни одной.
На конференции не забыли и о Катуни: пора заставить ее работать на людей. Тридцать три миллиарда киловатт-часов электроэнергии, как утверждают ученые, может давать Катунь ежегодно, если взнуздать ее плотинами. К тому же, стиснутая скалами, она, как ни одна другая река Сибири, удобна для возведения прочных и дешевых гидросооружений.
— Представьте себе, — говорил один из докладчиков, — как преобразит край за регулирование Катуни. Река, по которой и самые отчаянные плотогоны не решаются сплавлять лес, станет судоходной на пятьсот километров в глубь гор. В районы, связанные с миром пока только автомобильным, а то и вьючным транспортом, придет просторная и дешевая водная дорога, доставит туда строительные материалы, машины, оборудование, товары.
Этой весной на берега Катуни и ее главных притоков должны выйти изыскатели, чтобы еще через год приступить к ее укрощению. Первой на очереди будет электростанция на притоке Катуни — Чуе, недалеко от Акташа. Она даст самую дешевую, дешевле ангарской, энергию будущим предприятиям и селам отдаленного и труднодоступного юго-восточного алтайского высокогорья.
...В пустынной долине, обставленной горами, показался новенький, словно целиком откуда-то перенесенный поселок. Опрятные деревянные дома с террасами и палисадниками выстроились в кварталы у подножия горы.
— Начинается Акташ, — указывает на поселок шофер.
— Как это начинается?
— Тут только жилой поселок рудника, а сам Акташ в горах. Акташ — по-алтайски Белый камень. В камне он и есть, в скалах.
Ныряем в тесное крутое ущелье. Через несколько километров подъема миновали спрятанный тайгой поселок рудоуправления. Дорога, продираясь сквозь тайгу, огибая скалы, продолжает лезть вверх. Белая от пены речка, вся из шумных водопадиков, скачет по камням и буреломам. Натужно стонет наш вездеход. Почти физически ощущаешь, как ему трудно, невмоготу преодолевать крутизну.
Наконец, развернув машину на отчаянной петле над обрывом, шофер доставляет нас в третий по счету поселок. Тайга осталась внизу, не одолев высоты: две тысячи четыреста метров. Узнаю: поселок называется Средним и живут в нем металлурги. Над поселком, в отдалении, прилепился к горному склону небольшой завод. У его подножия розовый постамент отвалов. Это переработанный и выброшенный камень, из которого выжата ртуть. Грузовики с камнем спускаются к заводу откуда-то сверху.
— С Акташа руду везут, рудник еще выше.
Серпантином горной дороги лезем выше. Перед глазами море цветов. Это расстилаются ковры высокогорья — альпийские луга. Одни склоны пестреют всяческими цветами, собранными вместе. На других кусками сине-фиолетового бархата сплошные заросли тяжелых и крупных аквилегий. А местами словно кружат над камнями миллионы лимонно-желтых бабочек. Это колонии альпийских маков на гибких шершавых стебельках.
Цветочные ковры обрываются у рыже-белых откосов. Высота 2 700. Вот, наконец, и Акташ. Черные отверстия штолен, окантованные бревнами, врезаны в откосы. Входим в один из ближних и невольно отступаем назад. В лицо дохнуло знобящим холодом.
Вот она, «серебряная вода»!
Постепенно глаз привыкает к слабому свету карбидок, предусмотрительно захваченные ватники и сапоги оберегают от мороза. Вечная мерзлота! Хрустит под ногами лед, сковавший рельсы узкоколейки. Тяжелые ледяные сталактиты свисают с потолка, ослепительна россыпь ледяных кристаллов на стенах.
Штольня приводит в огромный подземный зал, купол которого тоже весь в бриллиантовом сверкании.
— Четырнадцать метров высота, — говорит сопровождающий, — можно разместить нормальный четырехэтажный дом. А есть и двадцатичетырехметровые камеры.
Гора источена множеством подобных камер. На техническом языке такие выработки называются системой открытых камер с нерегулярным оставлением целиков. В этом особенность и сложность ртутного рудника. Тут не разрабатывают пластов, как в других шахтах.
Камера, в которую мы попали, выработана. Теперь будут прощупывать породу, которая служит ей сводами и стенами. Для этого надо прежде закрепить, превратить в опору выработанные пустоты, чем-то запломбировать их, как дупла в зубах. Это сделают с помощью... воды. Заполнят камеру водой, а вечная мерзлота превратит ее в ледяной цемент.
В одной из камер я вижу ярко-красную полосу, врезанную в камень стены. Киноварь, «драконова кровь». Вот в каких поднебесных ледниках скрывается она. С давних-предавних времен и с великими трудами охотятся за ней люди. Еще египтяне два с половиной тысячелетия назад применяли киноварь в своих бессмертных росписях. Ни один другой пигмент не дает такого богатства оттенков — от оранжевого, почти желтого, до густого и сочного сине-красного. Она и теперь в почете у художников.
Но не этим прежде всего славится «драконова кровь», текущая в жилах Земли. Глядя на тусклый красный камень, оставляющий на пальцах щедрые следы, трудно себе представить, что это почти на девять десятых чистая ртуть, сверкающая и трепетная «серебряная вода», которую я позже видела на Акташском заводе выжатой из камня и заключенной в тяжелые баллоны.
Средневековые алхимики, как известно, наделяли ртуть необычайными, сверхъестественными свойствами. Они считали ее ни много, ни мало как тем «первоначалом», носителем свойства летучести, которое, соединившись с серой, носителем горючести, и произвело множество вещей видимой природы.
Современная химия и техника сняли божество с пьедестала и заставили работать. Везде.
Термометры — только одна область применения ртути. Я вспоминаю о других и, к собственному удивлению, убеждаюсь, что с «серебряной водой» даже здесь, в глухих горах, незримо встречаешься буквально на каждом шагу.
На Акташ мы ехали прекрасной автомобильной дорогой — Чуйским трактом. Перемахнув через Алтайские хребты, он спокойно и быстро доставил нас в высокогорье, куда прежде добирались чуть ли не месяц. Крохотные дозы гремучей ртути, запрессованной в капсюли-детонаторы взрывчатых веществ, помогли раздвинуть горы, проложить этот путь. Без взрывных работ не перекинуть плотин через горные реки, не проложить штолен для добычи руд.
На руднике Веселом, первенце золотой промышленности Горного Алтая, я видела, как ртуть помогает извлекать из руды благородный металл. Растворяя в себе золото, образуя амальгаму, она легко вылавливает его крупицы из многих тонн пустой породы.
«Серебряная вода» встречалась и в сельской больнице, где детишек облучали ультрафиолетовыми лучами ртутно-кварцевых ламп, и на колхозных полях — в препарате, которым протравливают перед посевом семена.
И тут, на Акташе, войдя в одну из штолен, мы повстречались с ртутью, которая подмигивала нам голубым глазом в лампах дневного света.
Кстати, о лампах дневного света. Да, они уже освещают кое-где рудник, заброшенный в горную глухомань. Мне встретился под землей и электровоз, тянувший вагонетки с рудой. А другой, который только что затащили на высоту через ущелье канатной дорогой, готовился к пуску. Но я видела и приткнутую к куче руды ручную тачку и вагонетки, в которые была запряжена лошадь. На рудник я попала в примечательное время, когда кончался Акташ старательский, начинался Акташ индустриальный.
Главный инженер рудоуправления Иван Сергеевич Логинов рассказывал:
— За семилетие рудник будет реконструирован полностью. Сможем давать ртуть намного дешевле и больше, чем теперь. Дело за геологами, они должны найти для нас новые запасы сырья.
Охотники за «драконовой кровью»
Под самым боком у Северо-Чуйских Альп, на краю высокогорной Курайской степи, приютилось плоскокрышее алтайское селение Курай. Посмотришь на юг — перед глазами синие острые хребты, одетые снегами, сползающие со скал ледники. А бросишь взгляд на север — изогнулся там гигантской дугой Курайский хребет. Место самое геологическое. Около двух лет назад в этом тихом селении, известном до того разве что чайной у тракта, где подавались жирная баранина и кумыс, обосновалась Курайская экспедиция Западно-Сибирского геологического управления.
Территория за экспедицией закреплена огромная — пятьдесят тысяч квадратных километров!
Пока все это еще уравнение со многими неизвестными. Искомый ответ в нем — руда в тоннах. Где и сколько, должны сказать геологи. И в конечном итоге от них будет зависеть, когда придут сюда строители заводов, когда среди пустынных сейчас горных хребтов зажгутся огни прочного человеческого жилья.
Надо, чтобы скорее. Потому в Курае до поздней осени тишина и безлюдье: все в горах. Отряды и партии экспедиции одолевают пики Курайского хребта от Кубадру до Кош-Агача, коченеют на ветрах Южно-Чуйских Альп, роют канавы и прокладывают штольни в Чаган-Узуне и Акташе. В экспедиции почти три четверти состава — молодежь.
— Я, наверное, тут старее всех, — шутит Михаил Михайлович Чунихин, начальник экспедиции, — вчера стукнуло тридцать лет, как в геологической разведке.
Шахтерский сын и сам бурильщик с донецкой шахты, он пошел в геологическую разведку по комсомольскому призыву первой пятилетки еще во времена, когда стране была нужна руда для первых новых домен. С тех пор тридцать лет с геологическим молотком по самым диким, нехоженым местам Сибири — обычная жизнь геолога, полная трудов и лишений, одиночества и риска, — трудные университеты, не поколебавшие, впрочем, душевной мягкости и железного здоровья, не притупившие энергии.
— В прошлом году у нас был план проходки тысяча метров, — рассказывает Чунихин. — Могли бы спокойно сидеть на нем. Только нужных результатов добились бы лет через десять. Обсудили коллективом и решили на этот год взять три тысячи. Кидать лопатой втрое больше нормы на наших высотах, где и так-то воздуха не хватает, не каждый выдержит. Да и руда не всегда ждет там, где копаешь. Поэтому на легкий успех не рассчитываем. А все же по Акташу и Чаган-Узуну запасы уже в ближайшие годы резко увеличим. Семилетку намерены выполнить в пять лет. Собираемся за этот срок запасы ртути увеличить и в дальнейшем обеспечить сырьем добычу значительно большую, чем сейчас. Особые надежды возлагаем на Курайский хребет. Но орешек крепкий, разгрызть его сможем только вместе с учеными. Александр Александрович вам об этом лучше расскажет — он участвует в этом деле.
Главному геологу Александру Александровичу Оболенскому двадцать восемь лет. У него резкие черты лица, прямые суждения и пристальный взгляд. Ему не довелось еще проходить таких университетов, как Чунихину, но в его активе недавно законченный Воронежский университет, энтузиазм молодости и склонность к исследовательской работе.
— Вы вообще-то как, в геологической терминологии разбираетесь? — начал с вопроса Оболенский.
Под его пристальным взглядом признаюсь: не очень.
— Тогда постараюсь популярно. Вы, наверное, слушали на конференции доклад, члена-корреспондента Кузнецова о металлогении Горного Алтая. Он там отмечал, что для образования ртутных руд большое значение имеют зоны глубинных разломов. Валерий Алексеевич предполагает, что здесь, в частности через Курайский хребет, как раз и проходит такая зона. Месторождения в большинстве слепые, не выходят на поверхность и лежат на большой глубине. Обычные приемы геологической разведки тут часто бессильны. А если найти закономерности образования и размещения руд, можно действовать наверняка, не тратя усилий, как сейчас, на поиски, на исхаживание огромных пространств. Это большая общая проблема современной геологии. Для ртути она особенно сложна, потому что не найдено уловимых связей между отдельными месторождениями. Над ней давно работает Валерий Алексеевич и уже сделал немало. Он ведь один из первооткрывателей алтайской ртути. При его участии открыты и Чаган-Узун и Акташ. Кстати, его отряд сейчас тут у нас работает, совсем рядом, вы его легко найдете.
Оболенский достает из кармана сложенную вчетверо записку. Читаю: «Хочу уведомить Вас о перемене адреса. Мы всем отрядом остановились на берегу речки Курайки в 5 км от с. Курай, сразу за сопками, сложенными девоном и карбоном».
По визитной карточке девона
Я отправляюсь в горы искать таинственный девон и карбон. Долго блуждаю по склону, уводящему к Курайскому хребту. Рассматриваю невысокие сопки, укрытые мелкой жесткой травкой с яркими гвоздиками и астрой, а по северным склонам — светлыми лиственничными рощами. Какие-то из этих сопок должны были бы служить мне визитной карточкой. Увы, девон и карбон недоступны моему глазу.
На лагерь ученых я наткнулась неожиданно. Он оказался спрятанным в заросшем лесом уютном логу.
В лагере тишина и безлюдье: все на маршрутах. Одна лишь повариха, застенчивая девушка, возится с закопченными ведрами у костра. Только вечером, когда в почерневшем небе начали посверкивать молнии, а по брезентовому пологу, натянутому под могучей лиственницей, забарабанили крупные капли, стали собираться обитатели лагеря.
Вернулся начальник отряда Анатолий Тычинский с проводником алтайцем Григорием:
— Кажется, нашли новое месторождение.
Спустились в лог еще двое верховых: Лидия Михалева и Владимир Скуридин. Выгрузили под навесом тяжелые рюкзаки, извлекли из них связанные холщовые мешочки с образцами пород. На походном столе разместили образцы рядами, по порядку нахождения, пригласили Валерия Алексеевича, вернувшегося немного раньше.
Впервые мне довелось наблюдать, как люди читают камни. И не просто читают, а полемизируют с ними. Валерий Алексеевич брал очередной образец, и тот уводил его в головокружительную глубь времен, к тем титаническим процессам, свидетелем и участником которых был этот серый, мертвый на взгляд обломок.
Геологическое строение Горного Алтая чрезвычайно сложно. В создании его хребтов участвовали структуры от древнейших, которые возникли на заре геологической истории, до самых поздних, оформившихся сравнительно недавно (Кузнецов так и выразился: недавно), всего лишь двести пятьдесят — триста миллионов лет назад. Бурные эпохи вулканизма, когда сдвигались, ломались и перемешивались пласты, были датами рождения металлических руд. Как все происходило здесь, вот на этом куске земной коры, по каким законам, о том должны рассказать принесенные с гор камни. Они могут стать ключами к залежам руды.
Камни на этот раз утверждают что-то неожиданное. Валерий Алексеевич хмурится, снова и снова просматривает образцы. Геологи сверяют их с маршрутной картой, спорят. Удается уловить, что найденное молодыми учеными сегодня подвергает большому сомнению одну из закономерностей, прослеженную ученым на протяжении двадцати лет. Камни, как и факты, упрямая вещь.
— Ну что же, — говорит в заключение Кузнецов, — согласен. Примем ваш вывод как рабочую гипотезу. Будем искать дальше.
Снова встреча с Анчи
Уже собираясь обратно, в Москву, я неожиданно повстречалась в Курае с Анчи Чунижековым. Он сидел на крыльце конторы экспедиции, держа в руках узелок.
— Сейчас жду машина. Геологам еду. Месторождение киноварь на Улаган показывать. Оболенский конференция обещал машина мне Усть-Кан присылать.
Пришел сам, нельзя терпеть. Место такой глухой, где есть киноварь. Помру, другой долго искать надо.
Мне не удалось расспросить Анчи подробнее. Подошел грузовик, в котором уже сидел молодой геолог в брезентовом плаще. Анчи, попрощавшись, легко взобрался в кузов. Машина ушла в горы.
На следующий день я уезжала из Курая в Горно-Алтайск. Узнать, чем кончился этот поход Анчи, не удалось. Подарил ли он народу еще одно полезное месторождение? Не окажется ли оно как раз тем звеном, которое не нашли пока ученые? А если и нет, разве не ценнейший из всех кладов сам этот беспокойный поиск, который ведет вместе с тысячами алтайцев и русских старый охотник Анчи! Ведь не одному, а тысячам только под силу раскрыть Алтайские горы — кованый сундук с хитрым затвором, полный всякого добра.
Последний маршрут
На старом христианском кладбище в Фергане стоит небольшой памятник, увенчанный деревянным крестом. На пирамидальном каменном постаменте высечена надпись на французском языке: «Здесь покоится Жозеф Мартен, исследователь Центральной Азии, скончавшийся в возрасте 36 лет». Какая судьба забросила этого человека в столь далекий от Франции город? Какими научными подвигами отмечена его жизнь? Кто поставил ему памятник?
Ни в энциклопедиях, ни в справочниках вы не найдете ответа на эти вопросы.
Только сравнительно недавно в Военно-историческом архиве мы обнаружили материалы о путешествии Мартена по Северо-Западному Китаю. Это был сигнал к дальнейшим поискам. Вскоре в пожелтевшей от времени газете «Туркестанские ведомости» за 1892 год нашли некролог на смерть Жозефа Мартена, а в одном из номеров журнала «Известия русского географического общества» — графический маршрут Мартена от берегов Лены к Амуру. Так постепенно шаг за шагом стирались «белые пятна» в биографии французского путешественника.
В 70-х годах прошлого века Жозеф Мартен, по профессии инженер-путеец, приехал в Россию. Молодой Мартен принимал участие в русско-турецкой войне 1877 — 1878 годов и за инженерные работы под Плевеном был награжден орденом Станислава 2-й степени.
После войны он по поручению русских золотопромышленников едет на золотые прииски в Сибирь. Суровый край покорил француза, и он пробыл там около трех лет. Каждый день открывал он для себя что-то новое, необычное. Мартен много путешествовал по Оби, Алтаю, Забайкалью, исследовал горные богатства Станового хребта, побывал в Уссурийском крае и Корее. Его перу принадлежит множество интереснейших заметок по геологии и географии Сибири.
В 1882 году путешественник возвращается на родину и организует в Париже, в зале этнографического музея Трокадеро, выставку богатых коллекций минералов и различных этнографических материалов, собранных в Сибири. Парижане с интересом слушали увлекательные рассказы Мартена о далеком крае. Выставка имела большой успех.
Но недолго пробыл Мартен в Париже. В марте 1883 года он предпринимает смелое путешествие по малоисследованной местности — от селения Нохтуйского на Лене через Становой хребет к берегам Амура. Для этой цели он организует на свои средства караван из 120 оленей, 20 лошадей и 20 якутских собак. В экспедицию входили 20 проводников — якутов и эвенков.
Наступила поздняя сибирская весна. Снег шел вперемежку с дождем. Встречавшиеся на пути реки и дождевые потоки путешественники преодолевали вброд или на плотах. Еще более трудным был подъем и спуск с горных круч, на которых лежал нерастаявший лед. В девственных лесах прокладывали себе путь топорами, сражались с медведями и стаями голодных волков. Не раз жизнь Мартена была в опасности. Однажды, когда он измерял глубину озера Ничатка, внезапно налетевший шквал выбросил его вместе с лодкой на береговые скалы.
В декабре 1883 года, «форсировав» Становой хребет, Мартен и его спутники достигли, наконец, верхних притоков Амура. Свыше девяти месяцев продолжалось это путешествие, было пройдено 2 500 верст, собрано много ценных сведений. Исследования Мартена явились ценным вкладом в картографию Восточной Сибири. Его путешествие через Становой дало материал для исправления 40-верстной карты Азиатской части России.
И снова выставка в Трокадеро, которая отличалась от первой еще большим богатством экспонатов. Парижское и Лионское географические общества наградили своего соотечественника золотыми медалями. Русское географическое и Московское этнографическое общества также отметили работу путешественника золотыми медалями, а русское правительство 8 наградило его орденом.
В 1888 году Мартен обратился в Русское географическое общество с просьбой оказать ему содействие в путешествии в Северо-Западный Китай и Тибет. То был последний маршрут Мартена.
В феврале 1889 года он выехал из Петербурга в Одессу, а оттуда пароходом направился в Китай.
В сентябре небольшая экспедиция во главе с Мартеном отправилась из Пекина на запад. В декабре путешественники достигли Ланьчжоу, одного из крупнейших городов Северо-Западного Китая. Здесь Мартен заболел тифом и почти месяц пролежал в постели. Не совсем оправившись после болезни, он решил продолжать путешествие. Но от первоначального плана пришлось отказаться, и из Синина он направился не в глубь Тибета, а к озеру Лобнор.
Здоровье Мартена все ухудшалось. В августе 1891 года в Хотане он встретил двух своих соотечественников — Дютрейль-де-Рена и Гренара, которые тоже путешествовали по этим местам. Они посоветовали Мартену отправиться в Фергану, где он сможет восстановить силы.
В Фергане (тогда город назывался Новый Mapгелан) Мартена встретили гостеприимно и радушно, создали ему условия для лечения. Однако состояние Мартена ухудшилось, и 24 мая 1892 года он умер.
Позднее на могиле Мартена в городе, где французский ученый и путешественник закончил свой последний маршрут, был сооружен памятник.
Битва на дамбе
Дождь лил уже пятые сутки. А метеорологи вновь обещали «значительные осадки, дожди ливневого характера».
Поздним вечером 15 июня 1959 года началось очередное селекторное совещание. Во всех уездах провинции Гуандун люди, затаив дыхание, слушали сообщение товарищей из Хойяна.
Сквозь шорохи и потрескивания доносился хрипловатый голос:
— За вчерашний день на метр с лишним нарастили дамбу реки Дунцзян. Работало более ста тысяч человек. Начиная с полудня, волны перехлестывают через верх дамбы. Вода все прибывает. Течение бешеное. Коммунисты и кадровые работники мобилизованы на эвакуацию населения в безопасные районы... Алло! Алло! В переговорную проникла вода, она поднимается, мы вынуждены перейти в другое место...
— Алло! Алло! Хойян! Хойян!..
Несколько сот тысяч местных жителей, бойцов, командиров и кадровых работников не первый день яростно сражались с разбушевавшейся рекой. Им удалось эвакуировать население из угрожаемых районов в низовьях реки. Почти сто тысяч жителей уездов Хэюань, Боло, Хойян и Дунвань успели укрыться от наводнения на холмах и в верхних этажах высоких зданий. Но вода все прибывала. И вот, переплеснув через дамбу, вода разлилась на тысячу ли. Под ее напором дамба стала обваливаться. Река затопила большой участок обработанной земли, десятки деревень.
В эту ночь на гуанчжоуском аэродроме было многолюдно и шумно. Отовсюду подвозилось продовольствие, одежда, топливо — все, в чем могли нуждаться люди, пострадавшие от наводнения.
Десять самолетов, выделенных для оказания помощи, принимали грузы. Утром вместе с руководителями Гуандунского провинциального комитета партии мы вылетели для осмотра районов, залитых водой.
На бреющем полете наш самолет пронесся над Хойяном и Боло. Как острова, из разлива поднимались горные пики. На склонах холмов, почти скрывшихся под водой, виднелись полузатопленные сады. Оба берега реки Дунцзян, дамбы, окаймлявшие их, исчезли под водой.
Вот внизу показался какой-то городок. Его здания будто плыли по волнам. А большей частью от домов на поверхности воды оставались только коньки крыш.
Самолет низко пролетел над холмом, где укрывались спасавшиеся от наводнения. На склоне его догорали костры-ориентиры. Неподалеку группы людей собирали сброшенные с самолетов тюки с продовольствием.
Но вот затопленная долина Дунцзяна осталась позади. Под крылом нашей машины протянулась равнина. На ней золотится созревший рис. И всюду, как осколки стекла, поблескивают многочисленные водохранилища, запруды, озерца, до краев наполненные дождевой водой. Даже страшно было вообразить, каких разрушительных размеров достигло бы здесь наводнение, не будь за последние годы сооружены все эти ирригационные объекты, вобравшие в себя значительную часть воды.
А между тем метеопрогнозы и сводки гидрометрической службы предупреждали о паводке еще больших размеров. Ливни в провинциях Гуанси, Хунань и Цзянси, где расположены верховья рек Вэйцзян и Сицзян, не прекращались. Через четыре-пять дней волна паводка должна была достичь Си-Бэйцзянской дамбы.
Поделиться книгой: