Журнал «Вокруг Света» №11 за 1993 год

— Вот, что я называю сердцем,— продолжал он, обводя взглядом два огромных здания.— Асердцем называется камера активной зоны реактора атомной станции. В моей же психоэнергетической станции здесь вырабатываются пучки энергетических зарядов, как их окрестили психиатры, — единственный мой источник энергии. Слева — корпус Д, там живут девочки, а справа — корпус М, он отведен для мальчиков. Это — два предсердия сердца.

— Поэт,— проговорил я,— проклятый поэт!

— Как видишь, корпуса разделяет двор. Тем не менее мы позаботились, чтобы обитатели могли видеть друг друга, общаться с помощью жестов и даже перекликаться. Порой, правда, они стонут и жалобно всхлипывают, как ты слыхал. Но энергопотери от этого небольшие.

Сказать по правде, меня до глубины души возмутила изощренная жестокость, с которой было продумано расположение зданий. Это в точности напоминало тюрьму с внутренним двором, шириной метров пятнадцать.

— Палаты девочек,— пояснил хозяин этих жутких владений, указывая на корпус Д,— выходят в коридор — видишь, вон, за решетками на окнах; пациенткам позволительно гулять там сколько душе угодно. Точно так же и у мальчиков.

То-то и оно, за решетками! Они казались довольно частыми — но сквозь них можно было более или менее ясно разглядеть головы, маячившие за такими же решетками в другом корпусе, и даже, просунув руку между прутьев, помахать ею. Трувер, следивший за моим взглядом, согласно кивнул.

— Да-да, это задумано специально. Здесь ничего не делалось просто так.

— Наверное,— предположил я, силясь подавить возмущение,— наверное, такое хитроумное расположение «способствует» успешной работе, усугубляя психические расстройства?

— Ты это верно подметил. Они не должны общаться между собой, или близко видеть друг друга, только издали — это помогает развивать воображение. В нашем деле важна любая мелочь. Все это — результат наших с Мартой кропотливых исследований.

— А на страдания детей, с без того повышенной возбудимостью, вам наплевать?

— Иной раз они действительно перевозбуждаются, но от этого отдача только увеличивается. Цель в том, чтобы сохранить у них состояние повышенной возбудимости как можно дольше. Многие ученые отмечали, что у обычных полтергейстеров их способности сохраняются недолго. Меня это не устраивало. У нас и так уходит уйма времени, чтобы направить их дар в нужное русло, а менять детей слишком часто мы не можем. К счастью, строгая система психической гигиены помогает сохранять способности в течение нескольких месяцев, а то и лет.

— Книги для библиотеки ты тоже подбирал с особой тщательностью,— сдержанно-сурово продолжал я.— А чтение опусов Сада и разглядывание кошмарных картинок к рассказам По, наверно, лучше всего помогают детям достичь нужного психического состояния?

Профессор, похоже, понял, что я осуждаю его методы.

— Да уясни ты себе наконец: разум — штука тонкая, особенная, тут нужен совершенно новый подход. Доктор Марта — крупный специалист, и я полностью ей доверяю. Она тщательно осматривает всех вновь прибывших детей и каждому назначает индивидуальный курс лечения. Она делает подборку книг и фильмов, так тебя взволновавших. Это не только огромный труд, но и вопрос профессиональной совести.

— Профессиональной совести, неужели?

— Конечно. На некоторых, скажем, описанные или изображенные на картинках жестокости просто не действуют или действуют отрицательно, и это мешает достижению цели. Весь вопрос в дозировке и в индивидуальных особенностях психики... И ты не думай, будто мы какие-то палачи! — с жаром продолжал Трувер.— Они получают превосходное лечение. За редким исключением, у всех прекрасное физическое здоровье.

— Физическое,— горько усмехнулся я.— А как насчет психического?

— У нас было только несколько попыток самоубийства, — заметил он равнодушным голосом.— Но мы их быстро пресекли.

От жестоких откровений профессора я долго не мог вымолвить ни слова.

— Твои глаза, наверно, уже привыкли к нашему освещению,— заметил он.— Что ты думаешь об этой игре света и тени?

Я был настолько потрясен объяснениями Трувера, что мне было совсем не до фокусов с освещением, которым он гордился. Оно и вправду менялось: полумрак, постепенно сгущавшийся в кромешную мглу, мало-помалу растворялся в потоках довольно яркого света невидимых прожекторов.

— Сейчас яркость максимальная,— произнес он.— Ты можешь разглядеть все до мельчайших подробностей.

Я внимательно огляделся. За решетками обоих корпусов я заметил зыбкие тени детей, пытавшихся просунуть руки сквозь прутья.

— Ты, наверно, уже привык к зрелищу шевелящихся рук?

— О, это еще пустяки! Сегодня они ведут себя тихо. И, кроме редких вздохов, ты ничего не услышишь. Наши подопечные уже спят. Правда, не все. Видишь тени в коридорах? И так каждую ночь. Даже у тех, кто спит, сознание обычно отключается не полностью.

— Как это — не полностью?

— А так. Чаще всего они спят неспокойно — им постоянно снятся кошмары, и мы даже иногда их провоцируем: то сирену включим, то еще что-нибудь эдакое... Потому что ночью, во сне, они иной раз вырабатывают энергии больше, чем днем. Правда, к подобным методам мы прибегаем, лишь когда падает полезная мощность. А сейчас все в норме... Но наблюдать за ними приходится круглые сутки.

Я уже его не слушал. Освещение медленно гасло, но было еще довольно светло, и на последнем этаже корпуса Д, в правом — по выражению Трувера — предсердии, я заметил одинокую тень, и это зрелище тронуло меня до глубины души. Тень просматривалась отчетливо, девочка так плотно прижалась к железной решетке, словно вросла в нее всем своим существом.

— Это Аликс,— взволнованно проговорил Трувер.— В ней вся моя надежда.

Вскоре свет погас совершенно, и тень растворилась в наступившем мраке. Следом послышался слабый гул множества вздохов, доносившихся, как мне показалось, из мальчишечьего корпуса; потом странный шум, точно эхо, прокатился по корпусу девочек. Но рук, только что протянутых в пустоту, видно не было — их поглотила тьма.

 

И тут прямо над двором, чуть повыше корпусов, я вдруг увидел огромный сверкающий циферблат, подсветка которого не совпадала с циклом освещения корпусов: по мере того как циферблат озарялся все более ярким светом, корпуса медленно погружались в ночь. Теперь он напоминал гигантскую луну, высветившую мрачные зарешеченные здания.

— Ваттметр,— объяснил Трувер.— Указатель мощности. Прибор закрепили на такой высоте, чтобы он был виден отовсюду. Он приковывал к себе взгляд, точно зеркальная ловушка для птиц, особенно когда сверкал. Я живо представил гипнотическое действие, оказываемое им на детей, разбуженных среди ночи его ярким сиянием. От подобных приборов, используемых на электростанциях, он отличался лишь периодически меняющейся подсветкой да непривычными размерами. Стрелка на ваттметре показывала мощность в девятнадцать мегаватт; время от времени она чуть вздрагивала, едва заметно отклоняясь от этой отметки то вправо, то влево.

— Приличная мощность,— пояснил научный советник ЭДФ.— Даже несмотря на легкий спад — из-за успокаивающего для Аликс. И к тому же довольно постоянная. КПД тоже. Как видишь, бодрствует ли сознание большинства или же им снятся кошмары — энергия вырабатывается и ночью.

— Значит, ты используешь эту фантастическую махину, чтобы сосредоточить их мысли на электрической энергии?

— Верно. Это один из способов. Но есть и другие. Наша задача — заставить их концентрировать свою энергию на электричестве. И об этом приходится напоминать ежечасно: некоторые порой забываются. Например, Аликс. Во время обеда она растрачивает свои феноменальные способности попусту: стучит в стены, нагревает их. Это приводит к потерям энергии, а значит, снижается и КПД. Ты заметил еще один прибор?

Он заставил меня повернуться. Чуть поодаль, прямо на против ваттметра, я увидел другой циферблат, размерами поменьше, он тоже вспыхивал одновременно с ваттметром. И тоже показывал мощность в мегаваттах.

— Этот указывает в мегаваттах мощность, преобразованную — по моей формуле — из психической энергии все наших подопечных. Сверяя их показания, я слежу за изменениями КПД. Сейчас они просто превосходные. Единственно, стрелка на одном из них отклонилась самую малость, даже незаметно. Так что потерь у нас почти не бывает.

Решив, наверное, что самое главное я уже увидел, Трувер дал понять, что экскурсия закончена и пора покинуть площадку. Но я попросил его ненадолго задержаться.

Мало-помалу оба ваттметра погасли, а в зарешеченных коридорах корпусов забрезжил свет. Этого-то я и ждал. За решетками вновь замаячили тени, и опять руки детей судорожно зашевелились в пустоте — некоторые были явно перевозбуждены и никак не могли заснуть. Я поднял глаза, туда, где стояла Аликс, и ждал, когда освещение станет наиболее ярким, чтобы лучше рассмотреть девочку. Она была единственной из тысячи, кого называли по имени. Быть может, именно поэтому она привлекала мое внимание.

На сей раз ее было видно гораздо лучше: девочка стояла все так же неподвижно, как бы слившись с решеткой. Я увидел бледное лицо, широко раскрытые глаза, напряженно, точно от нестерпимой боли, и вместе с тем решительно сжатые губы. Аликс не шевелила руками, как другие. Она сжимала в кулачках железные прутья, словно силясь их раздвинуть.

А бесконечный световой цикл шел своим чередом. Вскоре в корпусах опять стало темно. И снова тень Аликс растворилась в ночи, тогда как гигантский ваттметр засиял, подобно чудовищному глазу циклопа.

— Я вижу, тебя больше всего интересует Аликс, — заметил Трувер, проследивший за моим взглядом.— Ты прав. Она не похожа на остальных полтергейстеров. Она совсем другая. Поэтому я не жалею сил и даже прощаю ей маленькие шалости. Но, клянусь, скоро она станет у меня шелковой. Я укрощу ее норов. Укрощу! — повторил он, привычно потирая руки, отчего у меня защемило сердце.

Мы покинули площадку, и я последовал за профессором в помещение персонала, где нас уже ожидала Марта. Трувер выдал мне пижаму. Меня проводили в отдельную комнату, оставив наедине со своими мыслями.

Я с облегчением обнаружил, что стены в комнате звуконепроницаемые. Улегся в постель, но сон никак не шел ко мне. В конце концов я все же уснул, медленно погружаясь в мир ужасов и кошмаров.

Временами мне виделось, как вспыхивали глаза маленькой Аликс и дико округлялись до размеров огромного ваттметра, превращаясь затем в два гигантских циферблата. Потом, затаившись в углу, я следил за тремя руководителями ЭДФ, собравшимися на тайное заседание. Они сидели молча, и все трое потирали руки, как это любил делать Трувер.

А чуть позже меня стало засасывать в бездну математических расчетов некой пси-мощности с коэффициентом соответствия, который я вывожу греческими буквами. И тут я вступаю в горячий спор с профессором Трувером, доказывая, что причина больших потерь энергии в этих стонах, вздохах, вскриках и судорожных движениях рук. А профессор отвечает, что все это, мол, пустяки и приводит лишь к незначительному снижению КПД.

II

Утром мы завтракали с профессором вдвоем. Я еще раз убедился: все, что мне довелось увидеть вчера, происходило не во сне, а наяву. Психическая станция действительно существовала. Профессор попросил меня остаться на несколько дней. И я согласился.

Устранив мнимую неполадку в двигателе, я вернулся в деревню. Расплатившись по счету, отнес вещи в машину. Хозяину мое поведение показалось странным, и его мнение на мой счет резко изменилось к худшему. Я живо представил, как крестьяне, собравшись вечером в кабачке, примутся перемывать мне кости.

Подъехав к неприветливой ограде, я увидел у решетчатых ворот маленький красный автобус. Из него вышли мальчики, человек десять. Они построились в затылок друг другу, как школьники, и Трувер с доктором Мартой принялись их внимательно осматривать.

— Новая партия,— сказал мне профессор.— Теперь у нас полный комплект.

Я тоже изучающе оглядел ребятишек. Все они показались мне довольно маленькими. Самому старшему, на мой взгляд, было не больше четырнадцати лет.

— Значит, теперь ты забираешь их прямо из колыбели, — проговорил я почти шепотом — Смотри, вон тому, похоже, еще нет и двенадцати.

— Да, мы отбираем самых юных — конечно, при условии, если они уже достаточно развиты и имеют ярко выраженные способности к полтергейсту. Мы сможем их держать довольно долго.

Двое или трое ребятишек немного нервничали: они были еще слишком малы, а их оторвали от родителей и забросили в совершенно неведомый мир. Все они выглядели вполне нормальными, и я тщетно пытался разглядеть в них признаки невероятных способностей.

— Прекрасная партия,— подтвердил Трувер — Но один просто чудо, под стать Аликс. Я давно за ним наблюдаю. У меня на него целое досье.

— Досье?! — Я никак не мог привыкнуть к словечкам профессора.

— Ну, пожалуйста, биография, с полным перечислением его фокусов, а они впечатляют,— вдруг таинственно заговорил профессор.— Я обратил на него внимание, когда он был еще совсем дитя. В нем вся моя надежда. Но об этом пока рано говорить. Главное — то, что у нас теперь есть два чуда: он и Аликс. Когда он войдет в норму, я дам такую мощность!

— Покажи его,— тихонько попросил я.

Это был мальчуган лет тринадцати. Мне показалось, что в отличие от остальных он держится довольно смело.

— Ну, Марк,— обратился к нему Трувер,— ты доволен, что попал к нам? Мы постараемся, чтобы тебе не было скучно. Так что ничего не бойся.

— А я и не боюсь,— гордо возразил Марк.— Я хочу повидать Аликс. Мне сказали — она тоже тут.

— Повидаешь, когда немного пообвыкнешь, но только издали. Это все, что я пока могу тебе обещать. Согласно общим правилам мальчики у нас живут отдельно от девочек.

— Каким правилам?

Профессор нахмурился и уже более строго сказал:

— То есть законам. Ты пока еще мал, чтобы в это вникать.

— А почему вы все время говорите «пока»? Что это означает? Когда мне можно увидеться с ней и поговорить?

— А вот этого я тебе сказать не могу,— уклончиво ответил профессор.— Поживем — увидим. Если, разумеется, ты будешь беспрекословно следовать нашему распорядку.

Когда Трувер отвернулся, Марк пробубнил что-то вроде «я не люблю, когда мне тыкают». Он было собрался еще о чем-то спросить профессора, но Марта с помощником повели ребят за ограду и направились к зданию, стоявшему чуть поодаль. По поведению Марка я, к своему удовлетворению, понял, что этот мальчик еще покажет здешнему хозяину.

— Выходит, он знаком с Аликс? — удивился я.

— Знаком. Аликс — сирота, ее взяли к себе муж с женой из той же деревни, где жил Марк. Правда, она пробыла у них недолго — через несколько месяцев у нее начали проявляться способности к полтергейсту, и мы забрали девочку сюда, договорившись с приемными родителями. Какое-то время Аликс и Марк вместе играли. И, наверно, успели подружиться. Но Марк — это совсем другое. Способности к полтергейсту проявились у него лишь недавно. Они оба очень одаренные.

— Он отправится в корпус М прямо сегодня?

— Марк, как и остальные новички, сначала пройдет тщательное обследование у доктора Марты. Потом их отведут в изолятор.

— Изолятор?

Профессор, похоже, на мгновение смутился:

— Нужна предварительная обработка. На это обычно уходит два-три дня. А уж после мы включим их в цепь. Ближе к вечеру, если пожелаешь, мы сходим и осмотрим корпуса Д и М, ведь ты видел их только снаружи.

Я с готовностью согласился. Я был не прочь побыть один — привести в порядок разрозненные мысли и впечатления прошедшей ночи — до сих пор у меня на это просто не было времени. Я вернулся в отведенную мне комнату и принялся раскладывать свои нехитрые пожитки. Потом сел за стол и кратко записал все, что мне довелось увидеть и услышать. Я попробовал обобщить свои впечатления, но они казались мне настолько невероятными, что я решил излагать одни только факты, сухие и объективные.

— Если хочешь, можем начать с корпуса для девочек, — предложил Трувер.

Мы опять завтракали вдвоем. Марта была занята пополнением и попросила принести ей какой-нибудь сандвич в лабораторию. После обеда мы вышли с профессором во двор, виденный прошлой ночью с высоты смотровой площадки. Нам пришлось миновать несколько решетчатых дверей, и каждую из них профессор тщательно запирал за собой на ключ.

— А твои подопечные и вправду живут как в тюрьме, — укоризненно обронил я.

— Мы даем им погулять несколько часов в неделю в парке,— уклончиво ответил он.— Делаем все возможное. Разбиваем по группам — ведь они не должны общаться друг с другом.

— Только в парке?

— Разнообразие им только во вред. Сначала я отпускал их под присмотром в деревню. Но пошли сбои. Пришлось запретить.

— Тем не менее Марта нарушает твое правило о разделении полов. Она же часто общается с мальчиками?

— Марта? Доктор Марта! Неужели ты действительно думаешь, что доктор Марта может травмировать психику детей?

Возразить мне было нечем. Меж тем мы подошли к корпусу Д и остановились перед дверью. Массивная, обитая железом, она больше напоминала дверь в подвал с несгораемыми сейфами в каком-нибудь банке.

— Ты что, ждешь нападения Кинг-Конга или шайки вооруженных до зубов гангстеров?

— Предосторожность — штука, далеко не лишняя, — загадочно ответил профессор.

— Но это же смешно! Да будь эта дверь раз в десять тоньше, твоим девчонкам нипочем не сдвинуть ее с места, даже если они навалятся на нее все разом!

— Конечно, физически это им не удастся. А как насчет психических усилий? Не забывай, каждая из них полтергейстер и при желании может разрушить что угодно — например, расплавить металлический брусок в несколько сантиметров толщиной.

Пришлось оставить этот разговор. Прежде чем войти внутрь, профессор с математической точностью описал мне корпус.

— Здесь двенадцать этажей. В каждом по сорок две палаты, всего — пятьсот четыре. Каждая палата выходит в коридор с видом на двор и противоположный корпус. Такое расположение самое рациональное. Палаты не очень большие, чуть меньше трех метров в ширину,— но, как видишь, здесь довольно просторно. Расширяться мы пока не думаем — не хватает обслуги, смотрителей, есть и другие причины. Да и в слишком большом здании пришлось бы полностью менять внутреннее расположение — я просчитал.

— Итак, мы находимся в правом предсердии сердца, отделенном от левого двором; в левом живут мальчики — видишь, они ходят за решеткой.

— За двойной решеткой.

— Совершенно верно. Но заметь — девочки могут общаться между собой свободно, и не только на своем этаже.

Мы прошли коридором и по лестнице поднялись на второй этаж. Обстановка на всех этажах одинакова: перед каждой палатой — узкая веранда с креслами, доходящая до середины коридора. Профессор гордился таким расположением и считал его на редкость удобным.

— Как видишь, днем они могут дышать свежим воздухом сколько угодно, а если захотят, то и ночью.

Свежим воздухом? Да, двор действительно был открытым, но, стиснутый двенадцатиэтажными громадинами, он казался совсем крохотным, так что воздух, особенно для обитателей нижних этажей, никак нельзя было назвать свежим. Хотя искусственное освещение поддерживалось круглосуточно, днем оно было не столь жутким, как ночью, тем более что на верхних этажах оно как бы растворялось в свете дня. Трувер, заметив тоску на моем лице, попытался оправдать такое расположение:

— Лучшие палаты, конечно, находятся наверху. Поэтому мы установили смены. И каждую неделю девочки с нижних этажей переселяются на верхние, а жившие наверху перемещаются вниз. Права у всех одинаковы. И так всегда. — И, немного помолчав, он прибавил: — За исключением особо серьезных случаев.