Помоги проекту - поделись книгой:
Поначалу Клавдий смотрел на это сквозь пальцы. Казалось, он утратил любовь, которую питал прежде к своему сыну Британику. Но только казалось. В один прекрасный день его словно подменили. Безвольный Клавдий вдруг сделался решительным: большую часть времени он стал посвящать Британику и всякий раз, встречая Британика, обнимал и целовал его. От ближайшего окружения Клавдия Агриппина узнала, что император собирается развестись с ней, облачить Британика в одноцветную тогу и провозгласить его своим наследником. Почуяв великую опасность, Агриппина решила действовать: она встретилась с Лукустой, известной в Риме изобретательницей ядов, которая была родом из Галлии. Лукуста передала матери Нерона склянку с ядом, и та собственноручно подмешала отраву в грибы — излюбленное лакомство Клавдия. Едва Клавдий прикоснулся к блюду, как почувствовал себя плохо и потерял сознание. Императора унесли в его покои и уложили на ложе. Понемногу он пришел в себя, и у него началась обильная рвота. «К тому же,— рассказывает Тацит,— приступ поноса доставил ему видимое облегчение». Агриппина тотчас же велела кликнуть лекаря Ксенофонта. Тот, желая вызвать у Клавдия рвоту, воспользовался гусиным пером, как обычно поступали в подобных случаях. Однако, прежде чем ввести перо Клавдию в горло, он смочил его кончик в яде. Действие яда было мгновенным: у Клавдия разом «отнялись язык и слух, и он скончался».
Уластить сенат и армию большого труда не составило. Однако за верность Нерону воины потребовали по 15 тысяч сестерций на человека. Для этого потребовалось собрать сумму, равную более чем два миллиона франков. После того как армия получила все, что ей причиталось, она приветствовала Нерона кличем:
— Да здравствует император Нерон!
Так же умилостивили и сенат — после долгих раболепных речей Нерон был провозглашен императором. Сенаторы даже не побоялись наречь его «отцом нации». Однако, по совету Сенеки, Нерон отклонил столь великую для себя честь, сославшись на то, что семнадцатилетнему юноше не пристало носить такой высокий титул. Его скромность произвела на сенат самое благоприятное впечатление.
Так осуществилась мечта Агриппины. Сын ее стал императором. Она теперь могла вершить судьбой империи. Она действительно встала у кормила власти. Но власть свою удерживала с помощью террора. Отныне всех, кто был ей неугоден, Агриппина предавала смерти, а начала она со своей золовки Домиции, одно время воспитывавшей Нерона.
А что же Нерон? Быть может, «чудовище» уже проснулось в нем? Нет, пока еще час его не пробил. Он заявлял, что его правление будет царствием мира и справедливости. И говорил это вполне чистосердечно. Когда однажды Сенека дал ему на подпись указ о казни двух разбойников, Нерон в сильном волнении воскликнул: «О, если бы я не умел писать!»
Нерон с детства увлекался поэзией, живописью и театром, дружил с актерами и сам сочинял поэмы. Светоний рассказывал, что «держал в руках таблички и тетрадки с самыми известными его стихами, начертанными его собственной рукой». Действительно ли эти стихи были написаны Нероном? «Видно было,— продолжает Светоний,— что они не переписаны с книг или с голоса, а писались тотчас, как придумывались и сочинялись,— столько в них помарок, поправок и вставок». Некоторые из этих стихов, пронизанных духом эллинизма, дошли до нас. Нерон боготворил Элладу. Он жил ее легендами и героями. Кроме того, он брал уроки пения и смело выносил на суд публики свои собственные вокальные сочинения. Как всякий профессиональный певец, он берег голос — избегал сквозняков и по нескольку раз на дню делал специальные полоскания. Нерон увлекался и архитектурой — его Золотой дворец в Риме приводил современников в восхищение. Слава о нем, как о покровителе искусств, пережила века.
Однажды Нерон собрал своих самых близких друзей, чтобы отметить праздник Сатурналий. Среди приглашенных был и Британик. Каждому из гостей надлежало показать себя в каком-то определенном жанре — поэзии, пении либо танце. И вот настал черед Британика. «Тот,— рассказывает Тацит, — твердым голосом начал песнь, полную иносказательных жалоб на то, что его лишили родительского наследия и верховной власти». Это был отрывок из Цицерона:
С рождения отвергнут я судьбою.
Известно ль вам, что я на трон был с детства наречен?
Отныне ж я могущества, богатств и власти,
Как видите, фортуною лишен...
Нетрудно догадаться, какое впечатление эта песнь произвела на гостей и в первую очередь на Нерона. Историки не единожды утверждали, что, заслышав ее, Нерон, охваченный слепой ненавистью, решил раз и навсегда свести счеты с Британиком. Следующие две недели юноши были неразлучны. Возможно ли, чтобы император, которому в ту пору было всего лишь семнадцать лет, оказался способен столь искусно скрывать свои злонамерения? В самом деле, все это время он всячески обласкивал Британика, но в особенной манере. Как говорит Тацит, «в течение нескольких дней перед умерщвлением брата Нерон неоднократно подвергал надругательствам его отроческое тело». Что было потом — хорошо известно: Нерон призвал на помощь Лукусгу, ставшую к тому времени «официальной» семейной отравительницей, и получил от нее сильный яд. На обеде, в присутствии Нерона, Агриппины и большого числа приглашенных, Британику подали отравленное питье. «Так как его кушанья и напитки, — рассказывает Тацит,— отведывал выделенный для этого раб, то, чтобы не был нарушен установленный порядок или смерть обоих не разоблачила злодейского умысла, была придумана следующая уловка. Еще безвредное, но недостаточно остуженное, уже отведанное питье передается Британику; отвергнутое им, как чрезмерно горячее, оно разбавляется холодной водой с разведенным в ней ядом, который мгновенно проник во все его члены, так что у него разом пресеклись голос и дыхание».
Однако, как всем было известно, Британик страдал падучей. И Нерон, когда его уносили, успокоил гостей, сказав им, что у Британика, дескать, случился очередной припадок. Некоторое время спустя объявили, что Британик умер. Так Нерон совершил свое первое преступление. Одно из самых ужасных. И все же тот факт, что Британик был отравлен, вызвал у Жоржа Ру сомнения. По его словам, «есть все основания полагать, что история убийства Британика—чистая выдумка». Каковы же его доказательства?
Историю эту поведали нам Светоний и Тацит, но описали они ее спустя пятьдесят лет после случившегося — когда Нерона уже клеймили все кому не лень. Современники же императора: Сенека, Петроний, Виндекс, Плутарх — не упоминают об этом вовсе. Да, они обвиняют Нерона в том, что он убил свою мать. Но об убийстве Британика они не говорят ни слова. Если бы Нерон хотел избавиться от Британика, зачем ему было это делать у всех на глазах? Он мог сослать его в отдаленную провинцию и поручить верным людям там его и убить. Если бы Нерон замыслил отравить Британика, почему он не предпочел прибегнуть к медленнодействующему яду, чтобы постепенное угасание брата больше походило на естественную смерть? В самом деле, с такими замечаниями нельзя не согласиться. Но Жорж Ру не ограничивается только этим. Он приводит слова Тацита: «...едва Британик пригубил кубок, как у него разом пресеклись голос и дыхание». По Тациту выходит, что Британик упал замертво. Иными словами, для его умерщвления был использован «быстродействующий яд». Прошло уже двенадцать веков, но никто так и не поинтересовался, был ли древним римлянам известен такой сильный яд? Этот вопрос заинтересовал Жоржа Ру. Он опросил многих химиков и токсикологов. Их ответ был однозначным: «Римлянам был неизвестен яд, способный вызвать мгновенную смерть». Так считают доктор Раймон Мартен и профессор Кон-Абрэ. По мнению доктора Мартена, «мгновенная смерть Британика очень напоминает аневризму сердца, часто наблюдаемую во время эпилептических припадков».
Как известно, у обывателя бытует некоторое предубеждение против сильных мира сего, они для него порочны вне сомнения. И убийство Британика его сводным братом восприняли как дело очевидное, тем более что в роду Цезарей родственники умерщвляли друг друга с легкостью. Однако эта «очевидность» не выдерживает самой элементарной проверки логикой.
Кто посмел бы оспаривать право Нерона на римский престол? Ни у кого и в мыслях этого не было, тем более что римляне боготворили своего императора. Современные историки единогласно утверждают: в первую треть правления Нерона Рим процветал как никогда. Первым делом Нерон занялся улучшением благосостояния своего народа. Он упразднил или сократил часть обременительных податей. Жителям Рима роздал огромную сумму денег — по четыреста сестерций на человека. Обедневшим сенаторам и знати назначил пожизненное пособие. По наущению Сенеки и Бурра он внес значительные поправки в законодательство и систему управления.
И вместе с тем трудно представить себе Нерона, прогуливающегося по городу и приветствующего по имени всех сенаторов, какие попадались ему навстречу. С юных лет он страдал ожирением, однако за всю жизнь болел только три раза. Но внешне он выглядел нездоровым: одутловатое лицо, толстая шея, живот и маленькие глубоко посаженные глаза, выражавшие тревогу и растерянность. А также полное безволие. Конечно, во внешнем облике Нерона, как в зеркале, отражалась главная его драма — этот безвольный человек сосредоточил в своих руках безграничную власть.
Смелости ему недоставало, как и воли. Как пишет Жильбер-Шарль Пикар, Нерон дрожал по всякому поводу — сначала перед матерью, потом перед своими воспитателями, наконец перед сенатом, народом, армией, зрителями в театре, судьями на состязаниях, рабами и женщинами. Легенда утверждает, будто Нерон убивал удовольствия ради. Но это неправда. Он убивал потому, что боялся. Он хотел отменить смертную казнь в армии, задумал изменить правила гладиаторских боев так, чтобы гладиаторы бились не насмерть. Но, когда его охватывал страх, он убивал, точно загнанный зверь.
Именно так он решился на одно из самых ужасных преступлений — убил свою мать. По словам Тацита, для Агриппины злодейство как таковое давно уже было не в диковину. Она отравила своего второго мужа. По ее приказу была зарезана ее соперница — Лоллия Павлина; она обрекла на смерть свою золовку Домицию Лепиду, убила воспитателя Британика Сосибия, отравила своего третьего мужа Клавдия; по ее велению был убит ближайший советник Клавдия Нарцисс. Злодеяния матери повергали Нерона в ужас — он страшился ее и одновременно восхищался ею. Мало-помалу он ограничил ее власть, которую она сама себе предоставляла. Но Агриппина не желала смириться с этим. Чтобы возвратить былую власть — материнскую и императорскую, — она отдалась сыну. Ее распутство не могло остаться незамеченным. Вскоре Рим узнал об их страшной связи. В этом великом городе уже давно привыкли ничему не удивляться, но на сей раз изумление граждан переросло в гнев. Вольноотпущенница и наложница Нерона Акта открыла ему глаза на им содеянное, и он, осознав чудовищность своего поведения, проклял Агриппину. В конце 55 года Нерон велел ей покинуть дворец и отправиться жить на роскошную виллу Антонию. Однако он лишил ее охраны, так что Агриппина осталась под зашитой лишь нескольких преторианцев из императорской гвардии. Это означало, что она попала в немилость.
Покорность, как мы уже видели, не была свойственна Агриппине. Сойдясь с недругами сына, она вновь затеяла интриги и стала готовить заговор против императора. Но Нерон вовремя опередил ее. «В конце концов,— пишет Тацит, — сочтя, что она тяготит его, где бы ни находилась, он решает ее умертвить».
Первая попытка, однако, не удалась: галера, на которой она находилась, затонула, как и было задумано, но Агриппина хорошо плавала, и ей удалось добраться до берега. Позже убийцы, нанятые Нероном, проникли прямо к ней в покои. Завидев их, она встала и, смерив взглядом предводителя, сказала ему:
— Если ты прибыл за вестями, можешь передать, что со мною все в порядке. Если же ты пришел, чтобы совершить злодеяние, знай, я не верю, что мой сын способен на это. Он не мог приказать тебе убить свою мать.
Ответом ей было молчание. Тягостное молчание. Один из убийц приблизился к Агриппине и ударил ее по голове тяжелой дубиной. Агриппина рухнула наземь и увидела, как центурион вытаскивает из ножен меч. Тогда она разорвала на себе тунику и, представ перед убийцей голой, проговорила:
— Поражай чрево! Там я носила Цезаря!
Ее добили несколькими ударами меча.
На сей раз никто из историков не пытался оправдать Нерона. Нисколько не умаляя его вину, они объясняли, что таковы были нравы того времени. А римляне, крайне осуждавшие кровосмешение, ничуть не возмутились, узнав об убийстве Агриппины. Напротив, сенат даже поздравил Нерона с ее смертью.
К супруге своей Октавии, к браку с которой его принудила Агриппина, он не испытывал ничего, кроме отвращения. Вероятно, она была глупая и безобразная. Он развелся с нею и взял в жены женщину, которую любил, — Поппею, а Октавию сослал на крохотный островок Пантеллерию, где ее вскоре постигла смерть. Нерон женился на Поппее через три недели после развода с Октавией, и спустя девять месяцев Поппея родила ему дочь. Радость Нерона была велика, но не меньшим было и его горе, когда, прожив всего лишь четыре месяца, маленькая Агриппа умерла.
По причинам, вполне объяснимым для современных психоаналитиков, Нерон проникся лютой ненавистью к Поппее. Однажды, когда между ними вспыхнула бурная ссора — Поппея тогда вновь была беременна,— он убил ее, как говорят, ударом ноги в живот.
Что же произошло с Нероном, ведь в начале своего правления он отличался мягким и миролюбивым характером? Он стал предаваться чудовищному распутству, не зная в этом удержу, его всегда окружали фигляры, готовые потакать самым гнусным его прихотям. Главной его забавой были цирковые представления. Для удовлетворения своих патологических страстей он каждый день искал новых, все более изощренных развлечений. Как-то раз один из его приближенных бросил при нем фразу, вошедшую у римлян в поговорку:
— Когда умру, пускай земля огнем горит!
Нерон тотчас же возразил ему:
— Нет, пока живу!
Если верить латинским авторам, однажды, после грандиозной попойки, он велел поджечь Рим с четырех сторон, а сам наслаждался «великим пламенем, напоминавшим крушение Трои». Вину за это преступление он без всякого зазрения совести возложил на маленькую колонию христиан, проживавших в Риме. Тацит рассказывает, что «их распинали на крестах или, обреченных на смерть в огне, поджигали с наступлением темноты ради ночного освещения». Потомки тоже были совершенно уверены: пожар в Риме устроил сам Нерон. Но им опять возражают современные историки. Леон Гомо, Жерар Вальтер и Жорж Ру считают, что вина Нерона здесь недоказуема.
В данном случае главным обвинителем выступает Тацит. Однако его свидетельство о гонениях на христиан дошло до нас в виде рукописи XI века. Профессор Ошар, с филологического факультета Бордоского университета, задался вопросом: а что если в свое время правоверные монахи просто-напросто взяли и приписали к рассказу латинского историка о тех трагических событиях свою, захватывающую, версию? Ведь, как точно известно, в то время, когда разразился пожар, Нерона в Риме не было. Он находился на побережье, в Антии, что в пятидесяти километрах от Рима. Быть может, он отдал приказ о поджоге города неделей раньше? В таком случае, неужели ему не хотелось лично проследить за осуществлением столь хитро задуманного плана? Тем более что утверждают, будто этим пожаром Нерон желал доставить себе эдакое эстетическое наслаждение. Выходит, Нерон, страстный собиратель бесценных сокровищ, поджег город, лежавший у подножия его дворца, рискуя, что загорится и его собственный дом, битком набитый всякими ценностями, как, впрочем, и случилось? Леон Гомо отмечает: «Ночь накануне пожара выдалась лунная — обстоятельство не очень-то благоприятное для осуществления замысла Нерона». В конечном итоге все предположения на этот счет основаны на сообщении Плиния, утверждавшего, что в Риме были вековые деревья, которые «простояли до пожара, случившегося при принцепсе Нероне». И ничего более. Светоний, однако, уточняет: «Виновником бедствия был Нерон». Но о самом Светонии профессор Вильгельм Голлаб говорит так: «Он соглашается и со слухами, и с фактами... Ему совершенно несвойственен аналитический подход, которым должен обладать настоящий историк... К его свидетельствам следует относиться с крайней осторожностью».
Однако бытует еще мнение, что с помощью огня Нерон хотел очистить Рим от трущоб. На самом же деле от пожара больше всего пострадали самые красивые кварталы. А Трастевер, со всеми его нечистотами, остался совершенно нетронутым. Пожар начался с построек, примыкавших к цирку. В этих постройках жили люди. Неужели они могли со спокойным сердцем взирать, как огонь пожирает их жилища, не предпринимать никаких мер по его тушению и не требовать наказания виновного? «В этом случае,— говорит Жорж Ру, —должен был возникнуть страшный переполох, люди узнали бы, кто это сделал, и непременно сообщили властям». Самым удивительным в этой истории кажется отношение римлян к происшедшему. После пожара они восторженно приветствовали Нерона, который в эти дни был сам не свой. Если бы население было убеждено в виновности императора, неужто оно стало бы его восхвалять?
Авторитетный историк Леон Гомо пришел к следующему заключению: «Виновность Нерона кажется невероятной».
Не менее спорным выглядит и обвинение, выдвинутое Нероном против христиан, и то, что он их жестоко преследовал. Ученые и специалисты опровергли свидетельства о характере казней, которым они подверглись, с чисто научной точки зрения. Дело в том, что распятые на крестах и подожженные человеческие тела не могли гореть как факелы. Они должны были медленно обугливаться.
После бедствия Рим был отстроен заново. Справедливости ради следует сказать, что возрождение отца городов является примером величайших достижений в области градостроительства. Самый прекрасный в то время город возродился буквально из пепла. Подлинным архитектурным шедевром в нем был дом Нерона — Золотой дворец. Работы по восстановлению Рима способствовали процветанию всей империи: поднялась цена на землю, появилось множество новых ремесел, каждый житель империи был обеспечен работой. Тем не менее античные авторы, обвинявшие Нерона во всех смертных грехах, старались обойти вниманием тот положительный опыт, который был накоплен во время его царствования.
Как бы то ни было, а в империи уже зрело недовольство — вместе с чернью роптала и знать. Помпезные выступления Нерона в цирке и амфитеатре вызывали неприязнь в высших слоях общества. Заканчивая читать поэмы, Нерон смиренно преклонял колено перед толпой, со страхом ожидая приговора современников. И приободрялся лишь после того, как публика приветствовала его громом оваций. Однако аплодировать ему начинали специально подобранные для этой цели люди. И горе было тому, кто дерзнул бы остаться равнодушным к его выступлению. Однажды во время одного такого представления, когда Нерон читал свои стихи, кто-то из зрителей заснул. Его грубо растолкали и приготовились воздать ему по заслугам. Однако зритель оказался высокого звания — только это и спасло его от неминуемой смерти. Его звали Веспасиан. В один прекрасный день судьба сделала его императором.
Первый заговор, зачинщиком которого выступил Пизон, один из приближенных императора, был Нероном раскрыт. В отместку он пролил потоки крови. Среди несчетного числа его жертв оказались Петроний, Трасей, Сенека, Лукан. Однако беспрерывные казни не остановили врагов Нерона. Пропретор Галлии Виндекс и наместник в Испании Галвба объявили о своем неподчинении императору. Вслед затем события развивались очень быстро. Часть империи провозгласила императором Гальбу. На его сторону встали сенат и преторианцы. Низложенный общим постановлением сената, всеми покинутый, Нерон бежал из Рима и скрылся во владениях своего вольноотпущенника Фага. Однако Нерон знал, что его уже ищут и непременно найдут, чтобы казнить по обычаю предков. Когда он спросил, что это за казнь, ему ответили, что «преступника раздевают донага, голову зажимают колодкой, а по туловищу секут розгами до смерти».
Узнав, что его ожидает, Нерон решил избежать уготовленного ему позора. Он велел вырыть для себя могилу, причем сам при этом присутствовал. То и дело он повторял:
— Какой великий артист погибает!
Когда всадники были уже совсем близко, он вонзил себе в горло меч.
Преодолевшие боль
Диаспора любого народа — то есть представители его, рассыпанные по всему миру,— явление очень интересное с многих точен зрения. Особенно такая многомиллионная диаспора, как китайская. Зачастую бывает, что именно там сохраняется старинный язык и многие забытые на исторической родине обычаи. Мало ли что там не происходило на старой родине! В Китае — и войны, и революции, особенно «культурная революция». Но — самое главное — на родине не нужно никому, а прежде всего самим себе доказывать, что ты — китаец, знающий и ценящий обычаи и привычки своего народа.
Странноватый для непосвященных обычай протыкания пиками щек в один из храмовых праздников издавна существовал в провинции Гуандун, а именно оттуда родом значительная часть хуацяо — китайцев, живущих в странах Юго-Восточной Азии. Протыкатели долго тренируются и исполняют обряд, не проливая ни капли крови и даже столь непринужденно улыбаясь, словно ничего, кроме удовольствия, это им не доставляет.
В родном Гуандуне еще гоминьдановцы запрещали эту народную забаву как феодальный пережиток. Впоследствии запреты в Китае усилились, а когда жить стало посвободнее, оказалось, что мастеров пики с тренированными щеками почти не осталось.
Зато таиландские (бирманские, малайзийские, индонезийские и пр.) китайцы ежегодно в октябре собираются в храм в город Пукет: кто поглазеть (их больше), а кто и пику взять (в щеку).
Если гуандунские гуандунцы захотят возродить свой исконный обычай, они всегда смогут поучиться у гуандунцев зарубежных: там все исконное исконнее...
В центре мира, или На родине Насреддинд-Ходжи
Весь день небо было затянуто серой пеленой. Стало прохладно и безлюдно. Унылые безлесные степные плоскогорья с выгоревшей травой нагоняли тоску. Клонило ко сну...
Вдали показался пост ТРФ — турецкого эквивалента нашей ГАИ. Инстинктивно приготовился к худшему, ибо по прошлому водительскому опыту знаю: встречи с подобными службами особых радостей не приносят.
С турецкими «хозяевами дорог» мне еще не приходилось сталкиваться. Такие ли они, как и наши? На всякий случай, чтобы не дать времени дорожным блюстителям порядка придумать предлог, дабы придраться к нам, остановились сами и «атаковали» их вопросами, памятуя, что лучшая защита — это нападение.
Но, как убедились, здесь совсем иной «климат», и здешние «гаишники», в которых водители привыкли видеть своих извечных противников, совсем не собирались останавливать нас и вовсе не были противниками автомобилистов. Даже наоборот.
Полицейские любезно ответили на наши вопросы, надавали кучу советов и вообще проявили живейший интерес к нам и особенно к нашей стране. Уже несколько минут беседы убедили меня: это простые, бескорыстные и добрые парни, добросовестно выполняющие свой служебный долг, что в то же время не мешает им быть отзывчивыми, веселыми и улыбчивыми. Гостеприимные полицейские пригласили нас в свой пост выпить по стаканчику чая и продолжить разговор там...
После этой мимолетной встречи мне показалось, что и небо вроде просветлело, и теплее стало, и природа улыбнулась... И словно промелькнула тень того веселого человека, который, как считают турки, когда-то здесь жил.
Мы приближались к городу Сиврихисар. Окрестности очень живописные — скалистые горы, ощетинившиеся к небу острыми зубьями. Издали я было принял их за древние крепостные стены. По-видимому, город и назван «Сиврихисар», что в переводе означает «крепость с заостренными стенами». У въезда в город, слева от шоссе, неожиданно увидели памятник — на осле восседает старик в широкополой шляпе, вонзивший длинную палку в земной шар, на котором написано: «Дюньянын меркези бурасыдыр» («Центр мира здесь»).
Я ждал этой встречи и поэтому сразу догадался: это легендарный Насреддин-ходжа...
Вспомнился анекдот. Насреддину был задан коварный вопрос, на который, казалось, невозможно было ответить: «Где находится центр поверхности Земли?» — «Здесь,— ответил Ходжа, воткнув свою палку в землю.— Если не верите, можете убедиться в моей правоте, измерив расстояния во все стороны...»
Но почему этот памятник установлен именно здесь? Сворачиваем в город и в отеле, который так и называется «Насреддин-ходжа», узнаем, что, оказывается, одна из соседних деревень является — ни больше, ни меньше — родиной любимца турок.
Это еще больше разожгло наше любопытство. Сразу же едем в указанную деревню. Сегодня она тоже называется — Насреддин-ходжа. А в то время, когда там родился Насреддин, ее имя было Хорту.
В трех километрах от трассы, ведущей в Анкару, придорожный указатель заставил нас свернуть круто на юго-запад.
Вдоль главной улицы деревушки — побеленные глухие торцовые стены глинобитных домиков, расписанные цветными картинами-иллюстрациями к анекдотам о Насреддине. На центральной площади, которую, как и главную улицу в этой маленькой деревушке, можно так именовать лишь условно, установлен небольшой памятник. На постаменте надпись, свидетельствующая, что здесь в 1208 году родился Насреддин и жил до 60 лет. Умер в 1284 году в Акшехире...
Староста указал нам узкую кривую улочку, где одной машине не проехать,— именно там был домик Насреддина. Хибарки тесно ютятся, прижавшись друг к другу. Вросшие в землю стены без окон, словно придавленные непосильным грузом времени слепые старцы, напудрились побелкой, которая, вопреки их чаяниям, не скрыла возраста, а, напротив, еще более проявила морщины. Такие же жалкие и вызывающие сострадание кривые двери, ворота покосились и сморщились от старости и болезней... Некоторые дома были в два этажа; вторые этажи костлявыми лоджиями нависли над кривыми крутоулочками.
Жилище Насреддина отличается от других тем, что домик построен не сразу за воротами, у «красной линии», а в глубине малюсенького дворика «пятачка», у задней границы участка. Стиснутый с обеих сторон соседями обветшавший домишко, сложенный из неотесанных камней, тем не менее вмещал несколько комнатушек и открытую веранду на втором этаже. В нижнем этаже — хозяйственные помещения и для традиционного личного транспорта Востока — неизменного осла. В пустом дворике без единого деревца сохранилась лишь допотопная ось от тележки с деревянными сплошными кривыми колесами.
В доме давно уже никто не живет, и он пришел в полное запустение. Однако, говорят, в знак благодарной памяти славному Насреддину в его родной деревне построят новый, достойный его добротный дом на главной площади. А то селянам стыдно, что у их прославленного земляка такая развалюха... И, верно, повесят на том доме мемориальную доску с надписью: «Здесь родился и жил Насреддин-ходжа».
Такой запущенный вид его дома нас немало удивил: популярность Насреддина-ходжи достигла поистине мировых масштабов. С ростом его популярности росло и число претендентов, считавших Насреддина своим земляком. «Своим» его считают не только турки, но и многие их соседи на Ближнем Востоке, Кавказе, в Средней Азии...
...Могила Насреддина находится в городе Акшехире, километрах в двухстах южнее родной деревни. Любопытно, что дата смерти на могильной плите лукавого весельчака и шутника, как считают, умышленно указана также в шутливом духе, в его манере — задом наперед (так Насреддин-ходжа зачастую ездил на своем осле) — то есть 386, вместо 683, что соответствует 1008 году по нашему летосчислению. Но... получается тогда, что умер он раньше, чем родился! Правда, такого рода «неувязки» не смущают поклонников любимого героя.
Я поинтересовался у жителей Насреддина-ходжи, не осталось ли здесь случайно кого-либо из потомков Великого шутника. Оказалось, потомки есть. Не прошло и пяти минут, как соседи, не колеблясь, представили нам прямых потомков Насреддина, которых мы и запечатлели на фоне исторического жилища ...
Фенек — солнцепоклонник
Песчаные лисы стали все реже встречаться в дикой природе. Они затерялись в бесконечном пространстве своей, так сказать, экологической ниши. При этом фенек, как называют песчаную лису на ее североафриканской родине, совсем не пугливый и довольно игривый зверек. Маленький шустрый разбойник, способный выжить в тяжелейших условиях пустыни, быстро привыкает и к иному способу существования, в том числе к жизни рядом с человеком.
Уве Георге, репортер журнала «Гео», неоднократно бывавший с экспедициями в Сахаре, двенадцать лет держал у себя дома фенека. За это время он успел хорошо изучить повадки и нрав животного и подружиться с ним. Вместе с Гансом Герольдом Лаукелем, автором уникальных фотографий фенеков, он сопоставлял потом свои домашние наблюдения с полученными во время экспедиций в самые засушливые уголки Сахары.
Уве Георге вспоминает:
«Две золотистые, под цвет песка, тени — одна большая и другая поменьше — прошмыгнули у моих ног. Маленькая юркнула в норку, а большая осталась лежать у входа в нее, позой своей выражая крайнюю настороженность. Это была моя старая знакомая — песчаная лиса, она явно собиралась начать охотиться на свою любимую добычу — пустынного тушканчика. Однако вряд ли при этом у нее текли слюнки: как истинный обитатель Сахары, Fennecus zerda весьма бережливо расходует этот драгоценный эликсир жизни.
К таким сценам я уже давно привык: охотник и добыча несколько лет жили в моем гамбургском доме».
Лиса, которую репортер поселил у себя, жила в отдельной комнате, наполненной камнями и песком, привезенными из Сахары. Под поверхностным слоем песка обитали многочисленные тушканчики; время от времени они выбирались из своих убежищ и начинали прыгать — грациозно, словно крохотные кенгуру. Входом в их норы служили небольшие дыры, сквозь которые проходили специальные трубочки — каналы отопления. Хотя фенек во время охоты использовал всю свою хитрость, чтобы схватить тушканчика: прятался, часами неподвижно сидел в засаде около норки, притворяясь спящим или совершенно равнодушным, ему редко удавалось поймать тушканчика. По мнению Уве Георге, эти разыгрываемые фенеком сцены очень походили на перипетии знаменитого мультфильма «Том и Джерри».
Песчаная лиса наиболее активна ночью. Зимой в доме у Георге она просыпалась около десяти вечера, чтобы поохотиться или отыскать пищу, которую ей приносил заботливый хозяин,— корнеплоды, салат, мучных червей, сырые куриные крылышки. После трапезы она растягивалась на песке в круге света от лампы и блаженно засыпала. Во время сна перебирала лапами, махала пушистым хвостом, облизывала нос— как во время захватывающей охоты.
Сначала в ее распоряжении был весь дом, но потом хозяину пришлось все-таки ограничить ареал своей любимицы: она сделала своим правилом по ночам будить его и приглашать с собой на охоту.
«Песчаную лису дали мне кочевники Сахары в обмен на пакет сахара,— рассказывает Уве Георге.— Человек, с которым я менялся, сказал, что он специально раскопал одну из лисьих нор, чтобы подарить живую игрушку своим детям.
Я пожалел животное, которому все время приходилось защищаться от голодных собак кочевников, и взял его с собой. Однажды фенек сослужил мне добрую службу. Это было, когда мы с женой в Африке устроились на несколько дней в общежитии одного отдаленного армейского форта. Я никогда не забуду день нашего приезда, когда поздним вечером, в одиннадцатом часу, сломался движок, который обеспечивает форт электроэнергией, и все лампочки погасли. Уже через несколько минут великолепная, торжественная тишина ночной пустыни была нарушена странным шумом в нашей комнате: послышался какой-то непонятный треск, кто-то зацарапался в углу... Шум становился все сильнее и сильнее. Когда я зажег керосиновую лампу, открылась картина просто жуткая! Тысячи огромных черных африканских тараканов кишмя кишели на каменной плите пола. Они проникли сюда, по-видимому, сквозь щель между стеной и полом. Вероятно, их притягивали злаки, которые в большом количестве хранились в нашей комнате. После первого проблеска утреннего света страшное видение исчезло. Мы решили на будущее оградить себя от подобных визитов и поселили в своей комнате песчаную лису и еще двух пустынных ежиков ей в помощь. Аппетит команды наших защитников был столь велик, что армия тараканов, наполовину съеденная, была вынуждена с позором отступить».
Во время своей экспедиции Уве Георге так полюбил очаровательного фенека, что решил забрать его с собой в Гамбург. Там в его дом зачастили знакомые зоологи, которым не терпелось посмотреть на редкое животное. Действительно, встретить фенека на воле — редкая удача. Только дважды за все пятнадцать экспедиций Уве Георге удалось встретить фенека. В первый раз — на краю отдаленного ливанского кратера Вав АН Намус. Из-за обилия вулканической золы пустыня там черного цвета. И вот однажды в тихую ночь терпение репортера было вознаграждено: сквозь узкую ленточку тумана он разглядел силуэт фенека на фоне черного песка — тот с любопытством вглядывался в палатки. Многие из участников экспедиции приняли его тогда за привидение...
А во второй раз он встретил песчаную лису при полной луне на краю моря дюн и песков Сахары. Было так светло, что можно было без труда читать. Фенека удалось заметить благодаря его длинной тени. Он застыл неподвижно, прислушиваясь к шуму песка, большие его уши стояли торчком. Но вот, найдя нужное место, стал быстро-быстро рыть своей острой мордочкой тоннель в верхнем слое песка. Усилия даром не пропали: внезапно он что-то схватил и жадно проглотил.
Пища песчаных лис — в основном насекомые семейства прямокрылых, которые, подобно рыбам, как будто плавая, передвигаются в текучей массе песка.
Фенек невелик ростом, его высота в холке всего 20 сантиметров. Он — самый маленький представитель семейства псовых с максимальным весом 1,5 килограмма. Но уши у него больше, чем у всех остальных собачьих. Они достигают 15 сантиметров в длину. Родина песчаной лисы — пустыни Северной Африки и Аравийского полуострова. Фенек выживает в этих аридных зонах прежде всего потому, что ему удается сохранить в организме влагу. У фенека, как и у других диких лис, нет потовых желез. Да и охотится он только ночью. Длинные уши — не только прекрасные локаторы, но и защита от палящих лучей солнца, своего рода зонтик. У фенека также большие и зоркие глаза. Он хорошо ориентируется в песках даже при слабом свете звезд, а покрытые густым мехом мягкие лапы делают его движения совершенно бесшумными. В своем подземном жилище, спрятанном обычно в земле на глубине одного метра, фенек надежно защищен от зноя. Но в зимние месяцы он переносит довольно сильные холода. Когда экспедиция «Гео» была в Сахаре вблизи Вав АН Намуса, стоял мороз в минус 8 градусов. А рекордно низкая температура, зарегистрированная там,— минус 15 градусов.
Уве Георге подвергает сомнению устоявшееся представление о том, что фенек ведет сугубо ночной образ жизни. Он утверждает, что его домашняя лиса, по крайней мере зимой, была самой активной «солнцепоклонницей». Днем она очень часто выходила из своей норки и укладывалась в тех местах комнаты, куда падали лучи солнечного света. Ганс Герольд Лаукель как-то раз зимой в Сахаре тоже встретил семейку песчаных лис, принимавших солнечные ванны вблизи своей норы. Другая его встреча с песчаной лисой состоялась на берегу высохшего русла реки. Лиса охотилась. Как правило, фенеки делают это в одиночку. Но норы и добычу многие лисы предпочитают делить со своими собратьями. С января по март лиса активно заботится о будущем потомстве. По прошествии 50 дней она приносит до четырех маленьких слепых лисят. О малышах печется не только мать, но и отец. После первых 12 — 13 дней жизни лисята уже могут видеть, а когда им исполняется месяц — пробуют зубы на той добыче, что приносят родители, а то и на братьях или сестрах (разумеется, в игре). Через девять месяцев юный фенек становится полностью самостоятельным и с большой энергией применяет все, чему научился в детстве.
Долгое время ученые предполагали, что песчаные лисы вообще никогда не пьют воды. Уве Георге опровергает и это утверждение. Он побывал с экспедицией в одном из наиболее отдаленных районов Сахары — неподалеку от плато Мангуени на севере Республики Нигер. Это плато, называемое географами также «уединенным островом», относится к наиболее сухим участкам пустыни, где дождь идет примерно раз в 100 лет. На плато возвышается гора под названием Эми Фраха. Участникам экспедиции удалось обнаружить в этом мертвом царстве мумифицированные останки голубей, ласточек, удодов и разных других более мелких пернатых. Очевидно, перелетные птицы не могут преодолеть огромную гору, встающую на их долгом и утомительном пути через Сахару. Но большинство все же стали добычей соколов, особенно ценной в этом районе потому, что птицы здесь — импортеры влаги. Их кровь и другая жидкость, которая есть в тканях, чрезвычайно интересует не только хищных соколов, но и фенеков: следы их Георге обнаружил на вершине горы, где чаще всего ночуют перелетные птицы.
Фенек в высшей степени экономно обходится с любым видом влаги, но это отнюдь не означает, что он не ценит такое благо жизни, как вода. Домашняя лисичка Уве Георге не упускала случая с удовольствием выпить свою ежедневную порцию воды.
С тех пор, как в Северной Африке стал культивироваться туризм, для фенека, этого хитрого и в то же время доверчивого существа, наступили трудные времена, а в некоторых районах Сахары жизнь для него стала просто опасной. Фенеков принялись ловить и продавать — как сувениры. Симпатичная внешность, общительность обернулись для него злом. Кочевники, перенимая вкусы туристов, тоже стали обзаводиться забавными лисичками. Вот и Уве Георге не устоял перед этим соблазном, о чем, как пишет он сам, искренне сожалеет.
С недавних пор фенек официально взят под защиту Вашингтонской конвенцией по охране редких видов животных: тот, кто без специального разрешения будет торговать песчаными лисами или вывозить их за границу, рискует заплатить солидный штраф. Остается надеяться, что эта мера поможет ему выжить.
Австралийский буньип
Поделиться книгой: