Помоги проекту - поделись книгой:
Шлюпка раскачивалась. Нога Крэйга врезалась в живот вампира. Хоффманстааль раскинул руки и отлетел от своей жертвы, вскрикнув:
— Крэйг!..
Борт лодки ударил его под колени — вампир налетел на участок планшира, покрытый зарубками. Он резко взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие. Его полные изумления глаза встретились с полными ужаса глазами Крэйга. И Хоффманстааль спиной вперед рухнул в воду.
Акулы не стали есть его, все-таки, видимо, химия его тела была достаточно своеобразна. Но сначала они разорвали тело, приняв его за добычу.
Крэйг вдруг обнаружил, что рыдает, уткнувшись лицом в слизистую грязь, покрывающую дно шлюпки, и повторяет:
— Эрик! Эрик, прости меня!..
Ему показалось, что очень много времени прошло, прежде чем он смог различить на борту корабля фигурки людей. Ему было нехорошо. В мозгу, сменяя друг друга, проносились мысли и какие-то неоформленные образы.
Его охватывало какое-то новое чувство, накатывало, подобно горячей волне, странное ощущение, ощущение, что, по крайней мере, одно из распространенных поверий относительно вампиров опиралось на факты.
Что это — работа впрыснутого вампиром яда? Он не знал. Да это его и не волновало особенно.
Он лежал без сил, глядя на приближающийся корабль сквозь прикрытые ресницы. Моряки столпились на палубе, наведя бинокли на шлюпку.
Любопытно, подумал Крэйг, а отца они видят?.. Впрочем, что это я — как они могут видеть его, это ведь моя галлюцинация. Кроме того, не далее как минуту назад отец куда-то исчез.
Это был военный корабль, эсминец. Это было хорошо. Крэйг служил в ВМФ и знал, что ребята здесь здоровые. А тяжелая служба делает их сон крепким.
А в конце пути лежал весь мир. Мир, пульсирующий от...
Крэйг облизнул губы.
Взял я ветер и пошел в лето
«В дорогу! В дорогу! Я хочу говорить о дороге...» Так, кажется, восклицал много лет назад знаменитый автор «Северного дневника» Юрий Казаков, изнывая от безделья в ожидании отплытия. При мысли о дороге забывались все прежние впечатления — древняя упругая, пахнущая свежими опилками двинская земля, фронтоны каменных громад Архангельска, города, который так любил писатель.
...Белая ночь незаметно переходила в рассвет, и вместе с новым рассветом нарастало глухое раздражение у членов экипажей «Печоры» и «Ильменя», вызываемое хриплыми гудками приходящих и уходящих судов. Архангельский порт, эти ворота великих и загадочных ворот, ведущие в северные палестины, превращался для нас в окаянное пристанище для бездельников.
Но вот, кажется, все позади. Мы побрились, надели белые форменные робы с надписью на спине «Ушкуйник», праздничными флажками украсили обе лодьи. Под звуки духового оркестра на Красную пристань, которая провожала когда-то всех знаменитых мореходов, сбежался городской люд.
Все минутное, случайное, преходящее уносится прочь со встречным ветром. Синяя летящая река, синий окоем неба, синие леса у горизонта.
Что за племя — ушкуйники?
Кто же они были, эти ушкуйники, откуда пришли? Восемь или девять столетий отделяют нас от тех времен.
Моя мысль выстраивает длинную цепочку, многие звенья которой давно утеряны, забыты и ушли от нас навсегда. Но она не устает тянуться в глубь веков, к истокам той великой первопроходческой тропы протяженностью в тысячи километров, которая завершается на североамериканском побережье Тихого океана. Сохранившиеся до сих пор деревянные русские церкви и крепости в Калифорнии и на Аляске — лучшее тому подтверждение.
Итак, ушкуйники. Жили-были на Ладоге и в Новгороде Великом люди смелые, рисковые, мысли огненной и озорства непомерного — одним словом, вольнодумцы. Тесно им было в родных чертогах, чтобы проявить силушку свою молодецкую. Они были дерзки на язык и не очень-то чтили власть боярскую. Иначе с какой стати они пустились бы искать счастья на чужой стороне!
С великим громом и озорством раскатывали эти сорвиголовы на парусных лодках-ушкуях, держа путь в лето — «встречь солнцу». Речные дороги Севера измерялись ушкуйниками на «дни», «поприща», «днища», в течение которых кто-то утонул в болотах, замерз на льдинах, погиб на охоте или в схватках с воинственной чудью.
В одних становищах ушкуйники пели и плясали под дудки бесовские, в других — пили и бедокурили, пугая мирные племена. «Бысть их 200 ушкуев, и поидоша вниз Волгою рекою»,— сообщает новгородская летопись. А другая с тревогой констатирует: «Великого Новаграды разбойницы, 70 ушкуев, пришедше взяша Кострому град разбоем». Но щедрые дары принимались от них на родине охотно, а дерзкое желание поживиться за чужой счет постепенно угасало в снежных бескрайних просторах. Потому как была там свобода для души и для промысла. Ища применение силам своим недюжинным, ушкуйники познавали себя, границы собственных возможностей и тем самым как бы расширяли пределы Новгородской республики за счет северных — онежских, двинских, пинежских, мезенских — территорий.
Искатели богатств и приключений, они становились одновременно первооткрывателями «землиц незнаемых», знатоками быта и нравов племен, с которыми им приходилось сталкиваться. «Цель этой настойчивой и неослабевающей экспансии на земли крайнего северо-востока,— пишет доктор исторических наук О.В.Овсянников,— расширить районы обложения данью, чтобы получать как можно больше рыбы ценных пород, дорогого «моржового зуба», а главное — пушнины». Так что в этом смысле ушкуйников можно смело назвать предтечами великих землепроходцев — Ермака, Дежнева, Атласова. Северный край стал второй родиной для этих горячих голов. И, честное слово, немного обидно за почтенного Владимира Ивановича Даля, который видел в ушкуйниках только речных разбойников».
А какие сочные, звучные имена были у этих людей! Привожу только некоторые из них по книге «Грамоты Великого Новгорода и Пскова»: Жила, Олюша, Власий, Федец, Острог, Бориско, Дмитрок, Микитица, Семенец, Григорь, Степанец, Савица, Чешко. По поводу последнего имени у одного историка вырвалась догадка: а не тот ли это Чешко, чье имя легло в название Чешской губы Баренцева моря? Думаю, что Лидии Александровне Чешковой, редактору и патриарху «Вокруг света», будет приятно прочитать эти строчки.
У воды, а не напиться
Кажется, приближался тот миг торжества, в предвкушении которого я жил последние дни: сквозной речной простор, высокие лесистые берега да воздух, которому нет названия; ленивое полуденное солнце скользит по верхушкам елей, стеклянно вздуваются волны, из дымчатого полумрака зарослей тянет терпким запахом прелого листа, влажным мхом. И нет необходимости подгонять себя, планировать, рассчитывать — словом, спешить некуда и незачем, и ты понемногу проникаешься безвременьем, растворяешься в нем, пытаешься растянуть его, как блаженство, и запомнить каждое мгновение. Правда, до тех пор, пока дежурный у костра, разведенного прямо на барже, не позовет к столу.
Откуда взялась баржа? — удивится читатель. Да-да, мы плывем на барже, спим на барже и здесь же питаемся. Как все же ловко провели мы доверчивых архангелогородцев, запрудивших Красную пристань! Расправили пестрые паруса, помахали веслами для вида и ушли в синий простор под восторженно-завистливый гул толпы. А на самом деле (об этом было договорено заранее) километрах в пяти от города мы пришвартовали «Печору» и «Ильмень» к попутной барже с кирпичом, ее подхватил катер-толкач, и понесло нас, сердешных, по воле двигателя внутреннего сгорания мощностью 700 лошадиных сил.
Но... такова жизнь, и винить в этой проделке никого не хочется: нас поджимает скудный бюджет времени, отведенный на экспедицию, да и бензин нынче дорог, а спонсор скуповат. К тому же плавание по Северной Двине — это как бы вычеркнутое из путешествия время —река давно превратилась в транспортную магистраль со всеми «вытекающими» с берегов последствиями. «Чем больше пьешь, тем больше хочется» — говорили когда-то о двинской воде. Но сейчас большинство местных жителей, а также речников не рискуют брать эту мутную, с буроватым оттенком жидкость, предпочитают пить воду маленьких речушек. На участках с малой скоростью течения, жалуются старожилы, вода «приобретает гнилостный запах». По-видимому, прав был один речник, когда сказал: «У воды, а не напиться».
Главные виновники отравления — монстры бумажной индустрии Котласский и Архангельский ЦБК. Их построили с крайне низким качеством очистных сооружений. По данным экспертов-экологов только четыре процента сточных вод очищаются до санитарных норм! И не случайно жители двинских деревень и поселков, в большинстве своем мирившиеся с участью заложников бумажного ведомства, нет-нет да и схватятся за голову: река так долго не протянет, ее спасать надо...
Кулой без аплодисментов
Взгляд тонул в сумасшедшем разгуле воды. Там, где раньше бродили стада и зрели кормовые травы, плавали ящики, бревна, сорвавшиеся с якорей лодки и даже сани. Залитый «по горлышко», стоял старенький «Беларусь» — памятник нерадивому хозяйственнику. И кругом змеилось множество течений с резкими перепадами высот; иногда казалось, что мы плывем в гору.
Спящие на угорах избы отгородились от мира белым разливом воды. В Юроле и Ваддокурье затопило все баньки и амбары, обе деревни превратились в острова, и хлеб жителям доставляли на лодках. В осаде половодья оказался и поселок Пинега, его улицы «впадали» прямо в реку. Отсюда, с Пинеги,— но уже без фанфар и аплодисментов — возьмет старт наша ушкуйничья флотилия. С середины XII века здесь существовал четырехверстный волок, по которому древние новгородцы тащили свои лодки-ушкуи. Так они переправлялись на реку Кулой, затем морем добирались в устье Мезени, плыли по ее притоку Пёзе, а оттуда, еще одним сухопутным броском, попадали в «полунощную» страну — Печору. Волок Пинежский служил ушкуйникам своего рода перевалочной базой, оттого и вся территория, раскинувшаяся на северо-востоке от Новгорода, получила название Заволочья, что значит «За волоком». Там обитали племена югры и чуди белоглазой.
Землепроходцы плыли по безымянным еще рекам, с опаской поглядывая на дремучие заросли, сковавшие берега; путь был «непроходим пропастьми, снегом и лесом», говорится в Несторовской летописи. А бывали напасти и похлеще. В 1193 году ватагам новгородцев пришлось вести даже настоящие сражения: «...Идоша из Новгорода ратью с воеводою Ядреем, и придоша в Югру и взяша город, и придоша к другому городу... и стояша под городом 5 недель». Где теперь искать эти города, никто не знает. И потому при поисках вещественных доказательств историкам и археологам приходится прибегать к изустным преданиям и загадочно-туманным обмолвкам в летописях, где реальность нередко смешана с фантазией, а то и с заведомой выдумкой.
— Человек предполагает, а река располагает,— сказал Валерий Шишлов, капитан «Печоры», и приказал своему экипажу еще раз проверить такелаж. Сказал он это перед самым отплытием, когда у дебаркадера собралось десятка три речистых пинежан, и каждый старался вручить нам свою успокоительную пилюлю: «Весь Кулой как миленькие, проскочите. Сонная река, вот увидите».
Кулойский канал, там, где когда-то пролегал древний волок, мы прошли более-менее спокойно, а дальше началось...
Помню, летом в этих местах — правда, это было лет десять назад — я видел довольно крутые откосы, увенчанные шапками осиновых зарослей, и смотреть на них приходилось задрав голову. А сейчас мы плыли среди этих зарослей — и никакого намека на откосы. Кусты, пни и коряги плотным кольцом окружили реку, и казалось, что наша дорога сейчас упрется в них, остановится и прекратит свой бег. «Ильмень» и «Печора» неуклюжими утюгами лавировали среди ольхи и ивы. На первый взгляд все оставалось на своих местах — и вода, и кусты, и деревья. Но где Кулой, где фарватер?
По лесному разливу, как пьяный разбойник, метался ветер и делал с нашими суденышками что хотел: рвал снасти, тащил на мели, захлестывал борта. Безостановочно шел дождь, заставляя вжиматься в сиденья. С надрывом ревел мотор, взбаламучивая тину. И дважды на большой скорости «Ильмень», ведомый одесситом Михаилом Сливченко, с полного маха угодил в кусты. Да так прочно застрял в них, едва не сломав мачту, что Мише пришлось вспомнить несметное множество слов-самородков из золотого запасника...
Горемыка-«Ильмень» и нестареющая «Печора»
Пришла пора познакомиться с участниками экспедиции. Потому что едва ли не главная цель любого путешествия — это человеческие контакты.
Экипаж лодьи «Печора» — ребята из Нарьян-Мара — сложился еще в прошлом году во время первого этапа экспедиции — из Новгорода в Архангельск и потому в адаптации не нуждался. Несмотря на разницу в возрасте, нарьян-марцы все делали прочно, основательно, а главное — ровно, без шалой показной дерзости, и понимали друг друга без слов. Мотор слушался их буквально с полунамека; работали они, как пальцы одной руки.
Капитан «Печоры» Валера Шишлов — матерый речной волк, а по профессии — детский врач. Слава Корепанов — начальник отдела кадров геологоразведочной экспедиции, по образованию — историк. Находчивость и выносливость не раз помогали им выйти сухими из передряг, в которые они попадали во время своих странствований по Крайнему Северу и Заполярью.
Однако душой этого маленького коллектива был, несомненно, Альберт Степанович Зобнин, по кличке Дедко, походник божьей милостью и домашний философ, излазивший ненецкую тундру вдоль и поперек и таивший под бородатой внешностью накопленные жизнью премудрости. Присловья и прибаутки, были и небылицы так и сыпались из него. Словом, у «печорцев» наблюдался безусловный рефлекс, когда один, не покушаясь на чужую индивидуальность, дополнял другого...
На «Ильмене» — все наоборот. Самое интересное: никого из новгородцев на борту нашей лодьи не было, никто из них не приехал в Архангельск для продолжения путешествия, и потому экипаж набирался с бору по сосенке. В сущности, мы и были настоящие ушкуйники, если следовать исторической логике Владимира Даля. Нет, мы, конечно, вели себя вполне пристойно и песен смурных не орали, как наши предки, но матюки летели с «Ильменя» как поленья. Все у нас было как в крыловской басне «Лебедь, рак и щука»; все мы делали слишком ретиво, чохом, все через пень-колоду, отчего первыми садились на мель и ломали такелаж. «Махновцами» называл нас руководитель похода Иван Никандрович Просвирник.
Уроженец нижней Печоры, а ныне житель города Мариуполя, кавторанг в отставке, Просвирник придумал и организовал ушкуйничъю экспедицию. Он носился с идеей путешествия по крайней мере лет пять и так много говорил о ней, что во мне затаилось тайное сомнение, что оно не состоится. Но нет, Никандрыч довел дело до конца, нашел спонсоров, наскреб по разным ведомственным сусекам снаряжение и продовольствие, собрал опытных походников из разных городов — так что всеми удобствами и неудобствами мы обязаны целиком ему. Он сидел в лодье, как в собственной «Волге» (которой у него нет), и командовал нами на правах феодала. Один сюда, другой — гуда, третьему оставаться на месте.
Тропа-человек
— Скажи-ка, дружочек, как нам попасть в Грецию?
Шел охотник по берегу, собирал хворост для костра, устал, видимо, после долгих блужданий по мхам и болотинам. И вдруг голос человеческий; вздрогнул охотник, обернулся и буквально окаменел. Зверюгу лесную увидеть еще куда ни шло, а тут две лодьи с вздернутыми носами, при полном параде старинных аксессуаров! И десяток заросших щетиной мужиков в белых рубахах с надписью на спине «Ушкуйник», один из которых (это Миша, конечно) протягивал ему трос, чтобы зачалить судно в удобную бухту.
Миша был одесситом до мозга костей, а все одесситы, как водится, ведут свою родословную из Греции. Но, с другой стороны, если порассуждать: а почему б ей не быть, Греции? И почему древние люди Эллады не могли оказаться здесь, среди чудских племен полунощной страны Югры?.. Вот что говорится в «Двинском летописце»: «В лето 1492 отпустил великий князь Мануила Илариева, сына грека, да с ним своих детей боярских серебра делати и меди на Цильме, а деловцев с ними руду копати с Устюга — 60, с Двины — 100 и Пинеги — 80 человек... И с того времени начали чеканить монету из своего серебра».
Прожитые века оставили немало следов с остатками старинных шахт, кирпичных фундаментов, шлаков медной и серебряной руд, которые добывали здесь, по всей видимости, предприимчивые греки и фрязины (итальянцы). Ученые подсчитали, что в районе одной лишь Цильмы, притока Печоры, было добыто не менее 25 тысяч тонн чистой меди. Но есть и более ранние находки, которые свидетельствуют, что рудный промысел здесь процветал задолго до прихода новгородцев и тем более греков.
Парадоксальную мысль высказал доктор геолого-минералогических наук А.А.Малахов. Не так давно он посетил Афинский музей и был поражен множеством медных изделий и скульптур. «Откуда в Средиземноморье столько ученый.— Ведь меди?— задумался больших месторождений этого металла здесь никогда не было. Кстати, и Колосс Родосский, одно из семи чудес света, тоже был изваян из чистой меди!»
Кто знает, может быть, это была руда, привезенная с берегов Цильмы? Тем более, как доказывают летописи, в древние времена, кроме знаменитого пути «из варяг в греки», существовала еще одна дорога — «из югры в греки». И Малахов делает сенсационный вывод: вполне вероятно, что жители Югры — финско-чудские племена вели торг с Балканским полуостровом. «Возможность такого маршрута,— пишет он, — стала реальной после того, как я увидел в глазах некоторых греческих статуй агаты, сходные с теми, которые я собирал на песчаных пляжах Цильмы».
... Охотнику можно было дать на вид и шестьдесят, и все восемьдесят. Говорил он складно, картинно, образы его были точны, как ружейный выстрел. Лицо, изборожденное боевыми отметинами, жесткий с проседью колтун, обильная борода, желтовато-въедливые глаза — все говорило о том, что человек многое повидал на своем веку, знает толк в разговоре и умеет направить в нужное для него русло... На Мишин вопрос, не страшат ли его муки одиночества, не боится ли заблудиться в тайге, охотник рассмеялся:
— Не боюсь ни тропы западающей, ни волка рыскучего, ни медведя ревучего, а боюсь токо человека бродячего. От него вся пакость!
Мы с улыбкой переглянулись: уж не в нас ли метит старик?
— Да вы что, робяты,— замахал он руками.— Я вас знаю. Давече по телику вас передавали.— И, соскучившись по общению, он завелся на долгий разговор.
— Каждый охотник — это как бы сочинитель собственной тропы,— с удовольствием рассуждал таежник. Он творит эту стежку-дорожку по образу и подобию своему. Все замечает, все чует, ни одна деталь не скроется от его всевидящего глаза. Характер у тропы тот же, что и у охотника. Угрюмый, недоверчивый, обиженный жизнью человек прокладывает ее в густой чаще, буреломе, чтобы никто из чужих не заметил следа. Наоборот, добрый и некорыстный, не ведающий расчету добытчик выведет свою тропку по открытому, привольному месту, в светлый бор или вдоль игривой речки, поставит на угоре лавочку-завалинку, чтобы можно было покурить, отдохнуть, почаевничать или поразмышлять наедине с собой. Лавочка — что-то вроде привала перед большим броском к очередной избушке...
По лицу старика пробежала тревожная тень, что-то дрогнуло в нем внутри, переломилось, и он заговорил на нервной, вспыльчивой ноте. Дескать, редеют избушки в тайге, сиротеют родовые тропы-путики, зверь и птица выводятся — а кто виноват? Человек! Ну, лесозаготовки — это само собой, там техника, там за человека бензопила думает и план квартальный. Но ведь наши-то, местные,— они о чем-нибудь думают? Ведь есть леса вокруг деревень, где еще топор не гулял. Где все родники, болота, урочища и тропы испокон веков были расписаны по именам, как в домовой книге. А нынешнему люду на все это плевать...
Угасает лесное сословие, уходит в небытие порода ходока и добытчика, та самая корневая порода, которая памятна всем по минувшей войне. И как знать, не отразится ли ее исчезновение на человеке вообще, не потеряем ли мы какую-то частицу нашего национального характера?..
Старик говорил с запальчивой обидой в голосе, наверное, что-то преувеличивал, что-то передергивал по стариковскому обыкновению, но в общем-то говорил правду.
Встречи, сюрпризы...
Плывем. Снег, град, дождь, солнце и опять снег — все это в одночасье, с интервалом в десять-пятнадцать минут. Таковы причуды местного климата. Кулой еще раз напоминает, что особенно расслабляться нельзя. Мы выглядим в своих одеяниях как добротно упакованные тюки, на которые впору навесить табличку: «Не кантовать!..»
Путешествовать без приключений, сюрпризов, случайностей — все равно, что читать рецепт вкусного блюда и думать, что ешь. Не могу понять людей, которые уходят в плавание ради преодоления пространства, подстегиваемые жестким неумолимым графиком. Настоящее путешествие — непредсказуемо. Если вы считаете, что в пути все зависит от вас и ваших спутников, то лучше оставайтесь дома. Не мы управляем путешествием, путешествие — нами!
Все облепленные снегом, на потеху здешней детворе причаливаем у большого села Долгощелъе. И вот тут начинаются разногласия. Долгощелье — ворота в море, откуда можно попасть в устье Мезени. Часть ушкуйников собралась идти туда своим ходом, на «Ветерках» и под парусами. Но глава местной администрации Сергей Степанович Дровнин, сам к тому же бывалый мореход, опустил перед ними шлагбаум: что вы, ребята, да один наш Харьговский мыс пострашнее знаменитого мыса Горн! Капитан «Печоры» Шишлов вступил с ним в спор, но вынужден был сдаться под напором фактов и несокрушимой логики здешних приливов и отливов, чередующихся каждые шесть часов. А это дело нешуточное, особенно когда дует шелоник (юго-западный ветер), он может прижать суда к каменистым отмелям, а то и просто выкинуть их на «кошки» с густой, илистой жижей. Ищи тогда ветра в поле!
И вот, изменив лодочной романтике, дождавшись пика прилива, мы подцепляемся к буксиру «Арзамас» и лезем в теплые каюты, утешая себя расхожей путевой заповедью: лучше маленький Ташкент, чем большая Сибирь. Но и здесь нас поджидает коварный сюрприз. Уже находясь на траверзе мыса Масляный, рулевой буксира прибавил обороты, и наш горемыка-«Ильмень», зачерпнув бортом, едва не ушел на дно. Пришлось ночью (благо она светлая) вычерпывать воду, искать вещи (те, которые не тонут) по всей акватории Мезенской губы, и на это мы ухлопали уйму времени.
Но были и приятные неожиданности. В Долгощелье, где прежде я никогда не бывал, встретил давнюю свою читательницу Эльзу Сергеевну Шелапугину. Мы переписывались с ней много лет, а вот встретиться не удавалось. В своем доме на берегу реки она знакомила меня с коллекцией старинных вещей. Чего тут только не было. Рукописные книги, расписные дуги, поморские прялки, берестяные туеса от мала до велика, образцы выходной женской одежды, складни, штофы, полотенца и даже свадебные сани. Жаль только, что пылятся эти сокровища на повети, и, кто знает, сколько им еще здесь лежать... Эльза Сергеевна пытается заинтересовать долгощелов: это же почти готовый музей поморского быта! — но местная власть что-то долго раскачивается...
Пожалуй, самая неожиданная встреча состоялась в селе Бычье. Историк Николай Анатольевич Окладников пригласил меня в гости к своим родственникам. Сидели за длинным столом, уставленным яствами, вели долгие, неспешные разговоры о том о сем — и я не сразу обратил внимание на лысоватого, средних лет мужчину, моего соседа. Потом мы разговорились. Наблюдавший за нами корреспондент мезенского «Севера» вдруг встал из-за стола: «Предлагаю тост за писателя и его героя, которые не узнают друг друга». И под общий хохот назвал наши фамилии...
Мы на секунду растерялись, оторопели, а потом кинулись обниматься. Шестнадцать лет назад Виктор Александрович Стрюков работал инспектором рыбоохраны. В течение недели мы объехали с ним всю среднюю и нижнюю Мезень, выходили в море, рыбачили, штрафовали браконьеров, дожидались прилива на дне Мезенской губы, ночевали в лесных избушках. Все это вошло в мою книжку, которая была издана в 1980 году... И вот теперь — здрасьте-пожалуйста! — мы не узнали друг друга. И вовсе не потому, что Стрюков пошел на повышение. Он нынче управляющий отделением совхоза «Мезенский».
Лодьи едут посуху
От райцентра Мезень началась настоящая гонка. Жизнь понеслась по ускоренному графику. Поджимает вода, убывающая с каждым днем; поджимает горючее, которого не достать. И вот — в который уж раз! — нас снова берут на буксир, и скорость становится нашим безликим спутником до самых верховьев Пёзы...
Серое, тягучее, одуряющее однообразие посреди таежных дебрей. Остановиться, оглянуться — да где там! Бесконечная стена деревьев, нагнетающих мрак. Бесконечная череда речных извивов, перекатов, плесов, дождей, восходов и закатов — плывем среди лесной пустоши. И только какая-нибудь деревушка-невеличка, выскочив на берег, развеселит и успокоит душу. Многие из них брошены, другие скорбно и покорно доживают свой деревянный век. А некоторые еще держатся, и крепко держатся, за дедовские луга и пажити, за охотничьи и рыбные ловища, с которых худо-бедно, а все же кормились далекие пращуры.
Когда-то эти места были исхожены вдоль и поперек. Вверх по Пёзе, где на гребьях, а где бечевой и лазом,— толкаясь против течения шестами, плыли веками новгородские ушкуйники и ватажники, иноки, старообрядцы-переселенцы, многочисленные служивые, торговые и промышленные люди, ходившие на Печору, в низовья Оби и златокипящую Мангазею. И был здесь волок — знаменитый водноволоковой путь через отроги Северного Тимана, проложенный еще при легендарной чуди. Он попал в русскую историю с легкой руки австрийского посла Сигизмунда Герберштейна («Записки о Московии», XVI век), слуги четырех королей. А тот, в свою очередь, прознал о нем от воеводы князя Семена Курбского, в 1499 году водившего через Пезский волок почти двухтысячную рать для покорения Югры.
Некоторые наши историки называли Герберштейна «родоначальником европейских сказочников о нашем отечестве», но о Пезском волоке он сообщает довольно точно: с верховьев реки «пять верст волокут суда в два озера и открываются две дороги. Одна из них, с левой стороны, ведет в реку Рубиху, по которой можно добраться в реку Чирку», а оттуда и в исток Цильмы. Лодки и груз перетаскивали на специальных двухколесных телегах с помощью лошадей, которых здесь держали постоянно. В XIX веке этим путем прошли и описали его в своих книгах академик Александр Шренк, известный исследователь Севера Павел Крузенштерн и архангельский губернатор князь Н.Д.Голицын.
Между прочим, последнее описание относится к 1888 году, и, как пугали нас местные жители, «ни дорог, ни тропы на Цильму уже не сыщешь — заросли лесом и мхом, завалены сухостоем». Одним словом, был волок — да закрылся от непрошеных гостей, отгородился от мира, замкнулся в себе. Шутка ли: более ста лет им никто не пользуется! И даже промысловики-охотники туда не ходят...
Но... нет таких крепостей, которые не брали бы «ушкуйники»! Единственное, что тревожило всех,— массивные, с тяжелыми днищами лодьи «Ильмень» и «Печора», совершенно не приспособленные для волока. И груз — больше тонны, который надо перетащить на собственном горбу. Меня же огорчало то, что командировка моя давно просрочена и пора возвращаться домой, что мне не придется пройти Пезский волок...
Олег Ларин
Оклеветанный Нерон
На мощеной дороге, совсем рядом, послышался дробный стук конских копыт. Нерон встал и едва слышно выговорил строчку из Гомера:
«Коней, стремительно скачущих, топот мне слух поражает...»
Он схватил два меча. С помощью своего советника по прошениям Эпафродита он вонзил себе в горло один из мечей.
Кавалькада приближалась. Центурион, соскочив на землю, попытался остановить кровь, хлынувшую из раны, зажав ее плащом. Нерон знал, что сенату, постановившему засечь его насмерть, он был нужен живым. Он только и вымолвил: — Слишком поздно. Голос его осекся. Но сколько горечи было в его последних словах:
— Вот она, ваша верность...
«И...— пишет Светоний,— (он) испустил дух. Глаза его остановились и выкатились, на них ужасно было смотреть».
Нерону было немногим более тридцати лет. Правил он тринадцать лет и восемь месяцев. О нем уже сложили легенду как о самом страшном из чудовищ, каких когда-либо носила земля. На протяжении веков легенда эта подкреплялась все более ужасающими подробностями. Во времена средневековья Нерона сделали самим воплощением зла. В немецкой поэтической хронике XII века он представлен «самым жестоким из людей, которых когда-либо рождала мать».
Его предали посрамлению еще римские писатели — Тацит, Светоний, Кассий Дион. Средневековые сочинители только «подлили масла в огонь». А популярный роман «Quo Vadis», не раз выходивший на экраны, окончательно закрепил образ Нерона в сознании публики как личности в высшей степени презренной.
Разве не он убил свою родную мать? Разве не он отравил Британика, своего сводного брата? Разве не он потехи ради учинил в Риме страшный пожар? Не он ли обвинил в поджоге ни в чем не повинных христиан и обрек их на жесточайшие муки? Это всего лишь некоторые из преступлений, вменяемых в вину Нерону.
Минуло два тысячелетия, но никто даже не подумал опровергнуть эти на первый взгляд бесспорные обвинения. И лишь недавно стали раздаваться голоса, вносящие явный диссонанс в звучание согласного хора. Некоторые историки — и среди них прежде всего Жорж Ру и Жильбер-Шарль Пикар — решились поставить неожиданный вопрос: а что, если Нерон был оклеветан?
Мессалина, жена императора Клавдия, родила ему сына. Счастливый Клавдий нарек его Британиком —в честь победы над Британией. Распутство Мессалины было — и осталось — притчей во языцех. В довершение всего она, при живом-то Клавдии и даже не будучи разведенной с ним, умудрилась выйти замуж за своего любовника Силия. Она, видно, полагала, что император простит ей и это безумство. Но он не простил. Ввергнутая в смятение, Мессалина велела принести ей кинжал и уже приставила его острие к своей шее. Однако мужество оставило императрицу, и в последнее мгновение кто-то из челяди отвел ее руку с кинжалом — в данном случае руку смерти.
В ту пору Клавдию было пятьдесят восемь лет. Он объявил своим войскам: «Увы, я всегда был несчастлив в браке, посему даю обет безбрачия на всю оставшуюся жизнь. И ежели я нарушу обет сей, вы будете вправе низвергнуть меня».
Не успели слова его как следует запечатлеться в сознании воинов, как он, не тратя времени даром, обручился со своей племянницей Агриппиной. Однако не надо думать, что это юное создание, отдавшее себя похотливому старику, было воплощением чистоты и добродетели. Агриппина доводилась внучатой племянницей Тиберию. Она была изнасилована своим родным братом Калигулой, как, впрочем, и две других ее сестры. После того как Тиберию стало известно об этом, он разлучил сестер с братом и поспешил выдать их замуж. Агриппина стала женой Домиция Агенобарба, который был старше ее на двадцать пять лет. Отпрыск процветающего патрицианского рода, известного своей крайней жестокостью, он, по свидетельствам историков, стяжал себе славу самого последовательного его представителя: однажды убил своего вольноотпущенника только за то, что тот не хотел пить, сколько ему велели; одному римскому всаднику выбил глаз за его слишком резкую брань; сознательно задавил мальчика, оказавшегося на его пути; наконец, делил ложе со своей сестрой. От Агенобарба у Агриппины родился сын — Нерон. Нерону было три года, когда Агенобарб скончался от водянки. Агриппина, осушив слезы, поспешила выйти замуж за богатого патриция Пассивна Криспа. Сей бравый молодец тратил золото направо и налево ради одной цели: он мечтал видеть Агриппину самой восхитительной женщиной Рима. Однако Агриппина, выросшая и обретшая зрелость рядом с жестоким властителем, думала только о власти. После смерти Мессалины она прознала, что император Клавдий собирается жениться снова. Тут, как нельзя более кстати, ушел из жизни Пассиен Крисп — молва утверждала, будто его отравила собственная жена. Правда это или нет, неизвестно, но путь к императорскому венцу для Агриппины был расчищен.
Брак Агриппины с Клавдием, рассказывает Тацит, «явился причиною решительных перемен в государстве: всеми делами Римской державы стала заправлять женщина; она держала узду крепко натянутой, как если бы та находилась в мужской руке».
Достигнув своей цели, Агриппина возжелала большего. Чего же? Она хотела, чтобы право на трон перешло к ее сыну Нерону, а не к Британику, наследнику Клавдия. Первым делом она попросила у Клавдия для Нерона руки его дочери Октавии. Потрясенный Клавдий все же обручил молодых людей. Дело в том, что Октавия уже была помолвлена. Однако Агриппина обвинила ее жениха Юния Силана в преступной кровосмесительной связи — она знала, что делала. После того как Силан предстал перед сенатом, он был вынужден покончить с собой. После его смерти была отпразднована помолвка Нерона с Октавией. А их свадьба, принимая во внимание возраст жениха и невесты, состоялась лишь четыре года спустя — в 53 году. Так Нерон стал пасынком и одновременно зятем императора, А поскольку по материнской линии он был прямым потомком Августа, то вполне мог претендовать на императорский престол. Но как же Британик, ведь он стоял на пути Нерона? Агриппина никак не могла решиться умертвить родного сына Клавдия. Она поступила по-иному. Клавдию пришлось усыновить Нерона. Самый слабовольный из императоров во всем положился на будущее: пусть сама судьба решит, кто из двух его сыновей — законный или приемный — займет его место на троне.
Судьбой этой стала Агриппина. Путем бесконечных интриг она сделала все, чтобы превознести Нерона. Ей хотелось, чтобы народ возлюбил его. Все случилось так, как она и задумала. Рим совсем забыл про Британика. У всех на устах был только один Нерон.
Поделиться книгой: