Помоги проекту - поделись книгой:
Мальчик лет двенадцати взлетает на кобылу, берет ее с места в галоп. Алии, подняв руку козырьком к глазам, зорко наблюдает. Говорит:
— Хорошая лошадь. Сколько ты за нее просишь? 25 тысяч? Дешевле не отдавай.
Покупатель уже не возражает. Быстро отсчитывает сомы и уводит кобылу.
На груди у старого Алима горит орден Красной Звезды.
— Где воевали?
— В конном связном взводе, — гордо отвечает Алии. — От Москвы до Кенигсберга прошел. Тринадцать раз награжден: «За Отвагу», «За взятие Сталинграда», «За взятие Берлина»... Лошадьми занимаюсь с малолетства. Я ведь не только посредник, у меня дома целая конюшня.
Перед отъездом в Ташкент пьем чай в местной чайхане.
— Раньше скотные базары заканчивались петушиными боями, — рассказывает Крайнов. — Кровавое зрелище... Теперь запретили.
— А теперь перепела дерутся, — сообщают из компании, сидящей рядом. — Тут, в чайхане, только что драка была. Я ставил на Ахмета. А победил Шамши. Вон они сидят...
За дальним столом три старых узбека, увешанные медалями, бурно обсуждают перипетии недавнего боя. Их крохотные гладиаторы отдыхают, накрытые белыми платками. Старики охотно позируют Виктору Брелю, сняв платки с перепелов. На лицах Ахмета и Турсуна еще витает горечь поражения. Зато Шамши улыбается — он чемпион.
Все его так и называют, ибо перепел носит имя хозяина. Шамши поймал своего перепела в силки всего месяц назад. Но он уже успел выиграть десять схваток.
— Я могу его продать, — говорит Шамши. — За такого перепела дают хорошую лошадь. Мне уже предлагали. Я отказался. Конечно, лошадь — это лошадь. Но ведь и чемпион — это чемпион.
Усто Мумин и другие
Ташкент — очень современный город. Но с какой бы силой не врывались сюда ветры цивилизации, им не удается разрушить национальные узбекские каноны.
Зачем, спрашивается, на том же Чорсу сохранился подлинно средневековый ремесленный цех? Затем, что никакая фабрика никогда не заменит искусного ручного труда. А именно в таком труде и заключена человеческая индивидуальность. Без этих мастеров немыслим узбекский рынок, здесь находятся их мастерские, здесь, на глазах у всего народа, они куют, режут, лепят, красят, пекут... И можно смело утверждать: работающий на рынке, передающий свое мастерство по наследству, всегда (насколько это было возможно) оберегавший свою независимость и в то же время законопослушный, знающий своего покупателя в лицо, узбекский ремесленник лучше любого экономиста понимает законы спроса и предложения.
Мастерские берут Чорсу в полукольцо. Гигантской подковой они лепятся одна к другой, как бы подчеркивая свою цеховую связь, но оставаясь суверенными. Мастера окружены домочадцами — мужчины работают, дети помогают, женщины стряпают, подают чай, продают готовые изделия.
А вот молодой жестянщик Абдухаким работает пока один. В годы «перестройки» он решил сменить профессию: ушел с завода в подмастерья к лучшему на Чорсу жестянщику Азизу. Недавно, получив звание усто, купил мастерскую.
— Я уже нашел свою клиентуру, — говорит Абдухаким. — Сейчас многие в Ташкенте строят собственные дома, вот я и сообразил — чем заняться: делаю водостоки и дымоходы. В магазинах их нет, может, невыгодны такие вещи для большого производства?...
Через стенку от жестянщика плотничает Мурат. Делает большие красивые сундуки — для приданого.
— Сто лет назад были такие же? — спрашиваю у Мурата.
— Да нет, побольше. Невесты, наверное, были богаче. Но красоты моим сундукам не занимать: сделаны из ореха, подкованы, расписаны.
Самая большая мастерская у кузнеца Мумина. И товар у него самый ходовой, нужный в любом хозяйстве, особенно в крестьянском. К Мумину приезжают дехкане со всей Ташкентской области — за ножами, кетменями, серпами...
— В последние два года очень вырос ассортимент, — рассказывает Мумин. — Приходится осваивать много нового. То, что попроще, поручаю сыновьям. Сам делаю кухонные инструменты для турок и арабов, которых нынче много в Ташкенте.
Наш разговор прерывает молодой бизнесмен, пришедший за своим заказом. Мумин отдает ему какие-то металлические диски. Молодой человек осматривает их, приговаривая:
— Молодец, Мумин: то, что надо. Мы эти диски используем для приготовления пиццы, — объясняет он мне.
Бизнесмена зовут Акрам. Пользуясь случаем, интересуюсь, есть ли в Узбекистане перспективы для большого бизнеса.
— Конечно, есть. И в этом нам поможет восточная культура, наши обычаи, наш менталитет. Недавно я был в Москве и поразился, как жестко — напрямик — делаются там дела. Восток деликатнее, мягче, дипломатичнее.
С этим трудно не согласиться.
Неподалеку от ремесленных мастерских находится здание «Усто» — республиканского объединения мастеров-художников. Я видел их изделия: ширмы и шкатулки резчика Сирожеддина Рахматуллаева, явившиеся словно из «Тысячи и одной ночи»; лаковые миниатюры на коже, выполненные его младшим братом Пахретдином; сабли, клинки и мечи ташкентского ножовщика Александра Титова; кумганы и чайные сервизы, украшенные фантастическими орнаментами, чеканщика Максуда Мадалиева... Каждый из этих уникальных мастеров достоин отдельного рассказа.
Мы прощались со старым Чорсу, так щедро и свободно открывшим нам себя. Мы расставались с новым Чорсу, так бережно хранящим старый базар, без которого невозможно представить Ташкент.
Мы улетали в Москву с надеждой, что этот город всегда будет родным для россиян, ибо, как и прежде, остался по-узбекски радушным и хлебным.
С детективом Кэти Кинг по ночному Лос-Анджелесу
Лос-Анджелес — необычный город, даже для Америки. По-моему, его и городом-то даже назвать трудно. Это скопление какого-то огромного количества городов, городков, поселков, пустырей, промзон, гигантских автостоянок. Население его представлено десятками этнических групп, которые живут в своих кварталах, сохраняя собственный уклад или создавая новые, чисто лос-анджелесские правила и порядки, вовсе не подчиняющиеся здравой логике, а тем более закону...
Не удивительно, что город лидирует в США по уровню преступности, а его окраины — это вотчина молодежных банд, прежде всего — черных и испаноязычных.
Постоянные «разборки» между собой — главный принцип их существования. Если ты принадлежишь к банде, то должен убить кого-то из другой.
О молодежных бандах нам с коллегами-журналистами поведал сержант Уэс Макбрайд из Ранчо-Домингес, пригорода Лос-Анджелеса.
— Слава Богу, — добавил сержант — члены банд в основном неграмотны. А то бы их преступления были более изощренными и бороться с ними было бы гораздо сложнее...
Ближе к шести вечера в участке начали собираться шерифы, работающие по программе «Операция «Безопасные улицы», и стали разбирать нас по своим патрульным машинам. Я достался детективу Кэти Кинг. Название ее должности означает, что она не только патрулирует улицы и ловит преступников, но и занимается расследованием.
Кэти Кинг внешне мало походила на полицейского: симпатичная, улыбчивая женщина средних лет в джинсах, кроссовках и клетчатой рубашке с короткими рукавами. И только уже перед выездом на дежурство она нацепила на пояс наручники, кобуру с пистолетом, а сверху надела зеленую куртку с нашивкой «Шериф», предварительно облачившись в бронежилет.
Всем моим коллегам-журналистам тоже велели надеть бронежилеты и подписать необходимые бумаги. Их довольно пространный текст содержал в себе весьма простую идею: в случае каких-либо неприятностей ответственности полиция не несет, то есть человек отправляется на вечернее дежурство с шерифом на свой страх и риск.
Я сел в машину на заднее сиденье. Передо мной устроилась детектив Кэти, а рядом с ней ее напарник и водитель Мигель. Мне, как позже выяснилось, повезло: остальные патрульные машины, на которых отправились с шерифами на дежурство мои коллеги, были не столь удобны, как моя, — задние сиденья в них предназначались для задержанных, а посему были твердыми, как деревянные лавки, и отделены от передних сидений железной решеткой. Я же ехал с полным комфортом и мог спокойно разговаривать с Кэти, сидевшей вполоборота ко мне.
— В форме работают те, кто арестовывают преступников, — объяснила мне Кэти. — Мы же занимаемся расследованием. В каждом квартале мы следим за бандой, которая там действует. Я просто езжу по району, беседую с членами банд, занимаюсь, так сказать, профилактикой. Я знаю всех членов банд в лицо, знаю их матерей, сестер, подружек. Если нужно, выезжаем и в другие районы.
Опаленные южным солнцем бесконечные кварталы, застроенные однообразными домиками в один-два этажа с небольшими двориками перед ними, казались вымершими. Лишь у некоторых из домов крутились группки людей, провожавшие взглядами нашу машину.
— Мы тут знаем каждый дом, каждый проулок, — говорила Кэти. — Это — один из самых опасных кварталов на нашем участке. Район называется Комптон-Линвуд. Раньше в нем в жили в основном черные, теперь — «латинос».
Честно говоря, поначалу мне все казалось, что Кэти и ее напарник специально сгущают краски, а наше дежурство в патрульной машине — это некая беззаботная прогулка, эдакий обязательный аттракцион для посещающих Лос-Анджелес иностранных журналистов, насмотревшихся полицейских боевиков. И рассказы сержанта Макбрайда, хоть и подкрепленные статистикой и весьма жутким слайд-фильмом со снимками окровавленных и обезображенных жертв, никак не вязались с видом вполне мирных кварталов лос-анджелесских предместий.
Мы остановились у размалеванной надписями и какими-то знаками стены.
— Это граффити местной банды, — пояснила мне Кэти. — Она называется «Ларго».
Полицейские показывали мне изукрашенную стену как свидетельство преступной активности в районе, но я по-прежнему принимал это не особенно всерьез — у нас в Москве заборы порой бывают изрисованы, исписаны словечками и похлеще. Ну, тусуются какие-то подростки, малюют что им придет на ум на стенах, только как это связано с убийствами?
Потом я смог убедиться, что американские полицейские прекрасно умеют отличать безобидные настенные росписи, которые просто подпадают под статью о хулиганстве — ибо портить стены нигде не позволяется — от символов банд, которыми они метят свою территорию. У каждой банды такие символы обязательно имеются.
— Пару дней назад здесь была перестрелка, — заметила Кэти, когда мы проезжали по какой-то улице. — Но обошлось без жертв. Здесь живут люди с низкими доходами, в основном те, кто получает социальное пособие. Молодежь в школу не ходит, увлекается Пи-Си-Пи... Это сокращение от «пенциклопин». Такой наркотик, типа ЛСД Галлюциноген. Прибавляет храбрости...
Квартал тянется за кварталом, все абсолютно однообразно, никаких происшествий. Я настораживаюсь, когда начинает мигать лампочка вызова по телефону, но это самый обычный разговор — у Кэти коллеги запрашивают какие-то данные, она шутит с ними, ничего особенного... Я начинаю немного разочаровываться и спрашиваю детектива, как она пришла в полицию.
— Я закончила классы уголовного права в колледже, — говорит Кэти. — А потом три года работала в полиции Лос-Анджелеса — проверяла парковочные счетчики. Но я не любила это занятие, мне хотелось настоящей полицейской работы — а то что это: класть извещения о штрафе под «дворники» за неоплаченную парковку...
Машина остановилась у группы подростков лет от четырнадцати до девятнадцати на вид. Среди них была и пара девчонок. Один парень опирался на костыль.
— Это наши подопечные, из банды «Ларго», — сказала мне Кэти, и, опустив стекло своего окна, приветливо и дружелюбно обратилась к подросткам:
— Привет, как дела?
Те нерешительно, но тоже вполне дружелюбно закивали в ответ.
— Чем заняты?
— Да так, ничем...
— А знаете, у нас в машине журналист.
Не хотите поговорить? — продолжала Кэти.
Подростки переглядывались, но особенного желания разговаривать с представителем прессы не выражали.
— А он из России, вы ведь никогда не говорили с русским...
Смуглолицые подростки немного оживились, стали заглядывать в заднее окно, и даже тот, с костылем, подковылял к машине. Потом один из них, по виду самый старший и, наверное, главный, улыбаясь, с сомнением и недоверием, похоже, считая, что его разыгрывают, спросил:
— Правда, что ли? Скажите-ка что-нибудь по-русски.
— Привет, ребята, как дела? — опустив стекло, отвечал я.
Они еще больше оживились. Настороженность не исчезла, но они стали хихикать, перекидываться между собой короткими фразами и подошли к машине почти вплотную.
— А как по-русски будет «Ларго»? — спросил меня главный.
— Большой, — ответил я.
«Болшой», «болшой», «болшой», — стали повторять подростки, смеясь вполне дружелюбно. Русское слово им явно пришлось по душе. А главный затем изрек:
— Мы члены банды «Болшой».
Я хмыкнул в ответ.
— А сняться не хотите? — предложила им Кэти, показывая на мою камеру. — Ваше фото в русском журнале будет...
«Не, не, не», — дружно, хоть и не очень уверенно, раздалось в ответ.
— Ну нет, так нет, — сказала Кэти. — Тогда пока.
И наша машина тронулась дальше по улицам Комптон-Линвуда, контролируемого бандой «Ларго», члены которой махали руками нам вслед.
— Вот так мы с ними и общаемся, пока они чего-то не натворят. Мы знаем их, они нас. Подъедем, поговорим...
— Они вас не особенно боятся, да и вы с ними радушны. Это что у вас, игра такая? — поинтересовался я.
— Мы чувствуем, когда они что-то замышляют. По их поведению заметно. А сейчас, видите, они вели себя вполне спокойно, значит, ожидать ничего не стоит. Так что и мы с ними по-приятельски, — объяснила Кэти.
— А что у того паренька с ногой?
— Да подстрелили в стычке неделю назад, — спокойно отвечала детектив Кинг.
Мне показали еще одно граффити с символами банды и ее именем; мы остановились у какого-то дома, и Кэти поговорила с какой-то мамашей, как она мне объяснила, кого-то из «отпетых». «И так будет все дежурство?» — подумал я, а когда мы вырулили на более оживленную магистраль и остановились у ресторанчика «быстрой пищи» («Вы обедали? Надо зайти перекусить»), уже было окончательно решил, что ничего интересного больше в программе не намечается.
У ресторанчика уже собралось несколько полицейских машин — видимо, это постоянное место обеда «копов» района. И в компании доброй дюжины рослых мужчин в форме, с наручниками и пистолетами на поясах, я чувствовал себя вполне спокойно даже в этом, имеющем не самую добрую репутацию квартале.
Кэти, естественно, со всеми была знакома, и, судя по улыбкам и взаимным шуткам, даже состояла в приятельницах. Один из «копов» пересел к нам за столик и перекинулся с моим детективом несколькими фразами, как говорится, «за жизнь».
— Кэти, — спросил я, — как вы, женщина, чувствуете себя в полиции? Ведь, наверное, непросто работать, когда вокруг сплошь мужики?
— Да, знаете, когда первые женщины стали появляться в полиции, их просто не навидели. Очень трудно было найти мужчину, который хотел бы работать со мной. И мне пришлось доказывать, что я полицейский не хуже их. После работы с проверкой счетчиков, я пошла на три с половиной года работать в тюрьму. Там прошла хорошую школу, многое узнала о бандах — если хочешь стать помощником шерифа, должен пройти тюремную школу. Потом — шестьдесят недель Академии шерифов округа Лос-Анджелес. И вот я здесь, уже четыре года занимаюсь патрулированием. А скоро двадцать лет как в полиции...
— Часто приходилось стрелять?
— Я держу свой пистолет наготове каждую ночь. Но, слава Богу, не использовала его ни разу. Так что я не знаю, что такое убить человека. Несколько раз я была уже готова нажать на курок, но в последнюю секунду воздерживалась. Одна моя сокурсница стреляла по людям семь раз...
— А с гибелью ваших коллег и друзей сталкивались? Бывало ли самой когда-нибудь по-настоящему страшно?
— Месяца три назад мы потеряли одного помощника шерифа. А в 1988 году я лишилась своего лучшего друга: он разбился на вертолете, когда отслеживал на границе прохождение наркотиков. За два года до этого в него тоже стреляли. Так что я знаю, что такое смерть... Ну а насчет страшно или нет... Опаснее всего — это кататься на водных лыжах вот с ним, — засмеялась Кэти, кивнув на подсевшего к нам за столик коллегу.
— А если серьезно, — продолжала она, — был момент. Как-то один тип сбежал из тюрьмы, угнал машину. Мы нашли его. Но он сбил моего напарника — потом, выяснилось, сломал ему несколько ребер, пытался бежать. Тут-то я его и остановила, направила пистолет. Но он тоже оказался парнем не промах — чуть пистолет у меня не вырвал, пытался из него же меня застрелить. Но все обошлось...
Я допил свой кофе, и мы вышли к машине. Уже вечерело. Я перешел на другую сторону улицы в корейскую лавку купить сигарет. Кэти вошла вслед за мной и сказала владельцу: смотрите, кого, мол, к вам привела, журналиста из России. Похоже, она знала здесь всех. Продавец заулыбался, закивал, что-то затараторил, обращаясь не то ко мне, не то к Кэти. И все-таки, несмотря на всю эту приветливость, мне бы совсем не хотелось жить ни в этом районе, ни вообще в этом гигантском городе.
Словно поймав мою мысль, Кэти, уже в машине, сказала:
— На улицах стало намного опаснее. С 1979 по 1985 годы моей работы на шерифском участке Линвуд у меня было всего пять убийств. А сейчас! Молодые теперь, не задумываясь, идут на насилие, они никого не уважают и не боятся. Особенно полицию, и особенно после дела с Родни Кингом. А после тех волнений отношения стали вообще совсем натянутыми...
О деле Родни Кинга я знал. В 1992 году полицейские остановили чернокожего по имени Родни Кинг за превышение скорости. Вспыхнула ссора, в результате которой полицейские сильно избили его. Сцена избиения была заснята на видеопленку и показана по телевидению. Это послужило толчком к расовым беспорядкам, охватившим большую часть Лос-Анджелеса и особенно черный квартал Саут-Сентрал. Инцидент сильно подорвал репутацию лос-анджелесской полиции, и хотя участников побоев изгнали из ее рядов и осудили, а Родни Кинг получил немалую денежную компенсацию, отношение к «копам» в Лос-Анджелесе, особенно со стороны черного населения, стало более чем предубежденное.
— Но вы не думайте, — вступил в разговор Мигель, напарник Кэти, — 95 процентов населения Лос-Анджелеса хорошо относятся к полиции. Дело в том, что полиция для них — что-то свое, местное, потому что она подчинена местным властям. Да и мы стараемся с населением отношения наладить...
Поделиться книгой: