Все как в кино

У оператора было узкое и длинное, словно восковое, лицо такого неестественного мертвого цвета, что у меня на секунду закралась совершенно абсурдная мысль, что это и есть восковая фигура, выполненная по примеру тех, что стоят в знаменитом музее мадам Тюссо. В том самом музее, о котором упоминал сегодня не в меру ироничный Розенталь.

– Ой, е-о-о-о! – пробормотал Миша и присел на корточки.

– Он? Это он?

– Он. – И Миша машинально протянул руку и коснулся кончиками пальцев холодной кожи, а потом и несообразных огромных ушей, которые при жизни довольно удачно маскировались длинными волосами.

Возле затылка светлые волосы слиплись в ржавый ком, а на лоб свисала уже подсохшая кровавая сосулька, багровый волосяной клок…

А дальше, перечеркивая лицо, как неверно выполненную школьную контрольную, через переносицу и угол полуоткрытого мертвого рта шла темная дорожка засохшей крови.

– Вот и еще один труп, – сказала я. – И, думаю, что не последний.

– А кто еще?

Я молчала, но Розенталь вцепился мне в руку, как я тогда в кафе в его собственную (хорошо, что на его пальцах нет отточенных, как бритва, титановых накладок), и прошептал фальшивым театральным голосом:

– Ты тогда говорила, что увиделась бы с Наташей не раньше, чем через пятьдесят лет. Значит, она тоже…

– Можешь не продолжать, – сказала я и присела на корточки вслед за Мишей, потом посмотрела на него с тяжелым, плохо скрываемым недоумением и произнесла:

– Ты что, Розенталь, хотя бы на минуту не можешь перестать паясничать? Даже сидя у трупа…

– …сэра Генри и слыша на болотах жуткий вой собаки Баскервилей, – договорил Миша, затем повернул ко мне серьезное – вот уж чего не ожидала! – лицо, в котором тускло светилось раздражение, и произнес – А если ты хотела сказать, что мне стоит быть серьезным, сидя у трупа своего друга, так я скажу: этот парень никогда не был мне другом. Даже в университете. Я же говорю – амеба. Холоднокровное бессмысленное существо с рачьими глазами. Да, оператор он был от бога. Он и сам это знал. Но мне всегда казалось, что он с равным блеском может снимать лирическую сцену и групповуху… думаю, он так же блестяще отснял бы сцену какого-нибудь убийства… Одно слово – амеба.

– Ты даже не понимаешь, что только что сказал, – тихо произнесла я. – Или ты знал, или… чудесно попал в точку.

Миша Розенталь побледнел.

– Что?

– Ничего, – в тон ему отозвалась я.

И склонилась над телом Пороховщикова и рассматривала его минуты три. Потом подняла глаза на обрывок тюлевой занавески в руке оператора – и тут же отыскала глазами ту самую тюлевую занавеску, от которой и был оторван клочок.

Занавеска на манер фаты висела на голове мраморной скульптуры, изображающей то ли Афродиту, то ли иную бесстыжую даму из древнегреческой мифологии. Скульптура стояла в двух шагах от трупа Пороховщикова – в углу прихожей.

– Конечно, баллистическая экспертиза установит, но у меня есть основания считать, что его застрелили в упор с порога, – сказала я. – В дверь позвонили, он открыл и тут же получил пулю в голову. Падая, он пытался схватиться за скульптуру, чтобы удержаться на ногах, но единственное, чего он таким образом добился, – это оторвал кусочек вот этой… фаты.

– Элементарно, Ватсон, – серьезно подытожил Миша Розенталь.

– Его убили около двух часов назад, – сказала я, вынимая сотовый и набирая номер Родиона. – Алло… босс?

– А, Мария?! – заорал в трубку тот, и я явственно представила себе, как в этот момент он подпрыгнул на несчастном кресле, претерпевшем сотни таких прыжков, а кудри при этом разлетелись во все стороны. – Я сам только что хотел звонить! Уже руку… ногу… протянул к трубке…

– Ноги будем протягивать позже, – сказала я. – Тут у меня как раз именно такой случай.

– Труп, что ли?

– Вот именно. И знаете, кого? Того самого оператора, который снимал известный нам обоим фильм. В титрах он, конечно, не значится, за неимением последних, но… в общем, я на него вышла, но было уже поздно. Его убили примерно два часа назад выстрелом в голову. С порога его собственной квартиры.

– Та-а-ак, – протянул босс. – Жмурик, значит, уже есть? А я вот что… пробил данные той девчонки.

– Да ну?

– Судя по всему, это именно она.

– Зовут Наталья? – быстро спросила я.

– Да… а откуда ты знаешь?

– Я тут тоже кое-что нарыла… но вы продолжайте, босс. Продолжайте.

– Наталья Михайловна Николаева, – проговорил он тоном, каким обычно зачитывают текст. – Семьдесят шестого года рождения, русская, уроженка города Саратова. Папа – Михаил Петрович, мама – Нина Григорьевна. Покинула свою малую родину три года назад, и с тех пор – с концами. Я уже связался с саратовским УФСБ и милицией, накопал про эту Николаеву кое-какие подробности. Оказывается, девочка три раза задерживалась за занятие проституцией. Есть у них там такая знаменитая улица Большая Казачья, так эта Николаева Наталья по ней фланировала. Боевая юность, надо сказать.

– Хотя с первого взгляда по ней не скажешь, – отметила я, – симпатичная, тихонькая девушка. Яркая, конечно, но это же не повод…

– Не повод, не повод, – перебил меня Родион. – Я уже заказал тебе билет на авиарейс в Саратов. Нужно встретиться с семьей этой Наташи. Думаю, будет нелишним.

– Понятно, – сказала я. – Сейчас приеду. Только вызову ментов.

Позвонив куда следует, я решила до приезда компетентных органов осмотреть квартиру. Все-таки в этом деле у меня есть свои интересы. Мише Розенталю я велела не сходить с порога, чтобы не следить и не оставлять «пальчики», а сама прошла внутрь.

Надо сказать, покойный оператор, несмотря на свою отнюдь не самую денежную (по крайней мере, в представлении большинства сограждан) профессию, жил в пошлой роскоши. Квартира была обставлена дорогой мебелью и увешана картинами, которые, бесспорно, не были подлинниками, но тем не менее являлись весьма дорогостоящими копиями.

У самого окна стоял внушительный письменный стол. Пороховщиков, будучи домоседом, любил просиживать свою жизнь в комфорте и питал слабость к хорошей мебели.

Я наскоро осмотрела обе комнаты пороховщиковской квартиры и, не найдя ничего примечательного, сделала один-единственный и далекоидущий вывод: если тут что и есть заслуживающее самого пристального внимания, так это наверняка хранится в столе.

А он заперт.

За время работы в конторе Родиона я приобрела квалификацию весьма приличного взломщика, тем более что в моей сумочке всегда была внушительная подборочка отмычек, которыми приходилось пользоваться весьма часто. Думаю, что этот стол мне удастся открыть без особых хлопот.

В дверь заглянул несносный Розенталь и, увидев мои противозаконные манипуляции, проговорил:

– А-а… я смотрю, малина тут процветает. Не успел Ваня отойти в мир иной, как его стол уже взламывают. Неужели ты сможешь вскрыть эту крепость?

– Уже, – ответила я и потянула на себя ящик.

В столе я обнаружила огромное количество кассет, профессиональных и обычных, в красочных разноцветных обложках, испещренных изображениями совокупляющихся во всех позициях особей обоих полов и любопытными надписями: «Женька Онегин», «Вишневый зад», «Мастер – Маргариту», «Башня тамплиеров» и даже почему-то «Весна священная». Не говоря уж о всяких «Херминаторах» – порноримейках известных голливудских фильмов, перенесенных на русскую почву.

Я взяла в руки одну из кассет (как раз возмутительную интерпретацию чеховского шедевра, про «вишневый зад») и внимательно рассмотрела ее. Насколько я могла понять, такие кассеты в продаже не появлялись. По всей видимости, это был экспортный вариант, потому что все, за исключением названия, на обложке было написано на английском языке. Там, где обычно стоит лейбл и трэйдмарк производителя, стояла только жирная буква J, а под ней маленькие буквы – РМ. Рядом красовалась загогулина в виде трезубца, и по ней нарочито криво написано: «Exclusive».

– Понятно, – произнесла я. – Вот и продукция, которую производит контора Вани Пороховщикова. Но толку от обнаружения этой продукции, прямо скажем, немного: ни телефонов, ни факсов, ни электронных адресов… Тебе когда-нибудь доводилось видеть такие кассеты? – спросила я и бросила Розенталю одну из них.

Миша рассмотрел ее, а потом вздрогнул и произнес:

«Джей»? «Джеями» даже у меня в магазине не торговали. Бывали поштучно из-под полы. Но дорого это стоит. И опасно. Товар в основном на экспорт, я слышал. Все эти зажравшиеся америкашки и прочие уроды бешеные бабки за «джей» платят.

– Какой «джей»?

– А вот, видишь букву – J? Вот по ней кассеты и именуют «джеями».

– А что такое вот здесь – РМ?

– Не знаю, – сказал Миша. – Какая-нибудь русская аббревиатура – Русская Мафия или Российская Мерзость Home Video, например. Или английское: PostMortal.

«Постмортал»? – проговорила я, чувствуя холодок в спине. – «Посмертный»? Что-то ты, Миша…

– Что-то ты, Маша, – подлаживаясь мне в тон, перебил он, – что-то ты, Маша, мнительная какая-то. Для Пороховщикова эта кассета уж точно – «постмортал».

– Раритетные кассетки, говоришь? – произнесла я. – Ну ладно… возьму я себе одну.

В этот момент в дверь прозвучал длинный звонок: явилась вызванная четверть часа назад милиция.

* * *

Приехавшие ребята из уголовного розыска со свойственной им предупредительностью и деликатностью водворили меня в отделение, где после тягомотной процедуры составления протокола, где я, слава богу, фигурировала в качестве свидетеля, меня промариновали еще три часа.

Возможно, время это было бы существенно меньшим, если бы не Миша Розенталь: по всей видимости, хлопец патологически не переносил стражей правопорядка и потому всячески портил им настроение. Портил неуместными выходками типа распевания песни Высоцкого «Милицейский протокол»:

«Теперь дозвольте пару слов без протокола… чему нас учит… тэ-эк сказать, семья и школа? Шта-а-а жизнь сама таких накажет строго…»

Он угомонился только после того, как местный плотный хлопец пообещал Мише повесить на него пару «мокрых» дел, которые зависли «глухарями» на отделе.

В офис (он же место моего непосредственного проживания) я вернулась часа в три ночи. Причем не одна, а с Розенталем. Последний отчаянно требовал поместить его на ночлег, благо до его собственного дома дойти не было никакой возможности. А везти Розенталя через пол-Москвы или тем более выкидывать на углу – на это я не была способна.

Откровенно говоря, этот человек мне понравился. Не то чтобы уж очень, но так – в меру. Трагический повод, приведший к нашему знакомству, ничуть не смущал Мишу, когда он в полном соответствии с каноническим фильмом потребовал «продолжения банкета», мотивируя это тем, что «он еще будет очень полезен» и без него расследование «зайдет в тупик, как теория марксизма-ленинизма».

Мудреные сравнения удачно похмелившегося Миши Розенталя в иное время позабавили бы меня. Но сейчас я дьявольски устала и вела машину на автопилоте. Бойкие тирады Миши долетали до меня вялым бормотанием, и мне все время хотелось рявкнуть на него, чтобы он замолчал, но каждый раз не находила в себе сил заткнуть болтливого пьянчужку.

Наверно, в самом деле – обаятельный.

* * *

Утро выдалось грозным.

Началось с того, что я, спускаясь с третьего этажа на второй, наткнулась на взъерошенного Родиона, который тащил за шкирку какого-то упирающегося человека, плохо стоящего на ногах, но тем не менее сопротивляющегося.

При ближайшем рассмотрении человек оказался не кем иным, как Мишей Розенталем.

Оказалось, что, проснувшись, по обыкновению, рано утром, Родион Потапыч спустился вниз, в офис, и застал тут лохматого неизвестного, бодро потрошащего холодильник. Лохматый неизвестный уже успел ополовинить бутылку великолепного коньяка и закусить его шпротами и теперь примеривался к холодным телячьим отбивным, которые Родион любил есть на завтрак с жареной картошкой и бутербродами с сыром.

– Босс, ты что это свидетеля в расход пускаешь? – недоуменно выговорила я.

– Не знаю, чему он там был свидетелем, – в сердцах отозвался Родион Потапыч и тряхнул Розенталя с силой, которую сложно было заподозрить в отнюдь не богатырском теле моего босса, – но я стал свидетелем того, как этот субъект, – очевидно, вор – выпил почти весь мой любимый коньяк да еще мерзко икал при этом!

– Эк… гэк! – вырвалось из самых глубин Розенталя: диагноз об икании подтвердился.

Я засмеялась:

– Где же это вы видели воров в семейных трусах, Родион Потапыч? Это я привезла его сегодня ночью из отделения. Нас там допрашивали и составляли протокол по даче свидетельских показаний. Да вы посмотрите на него внимательнее, Родион Потапыч. Никого он вам не напоминает?

Босс недоуменно уставился на икающего сына турецкоподданного и внука раввина.

– Погоди… – наконец выговорил он. – Так это ж тот парень… из фильма.

– А вот это верно. Так же верно, как то, что оператора того же фильма оперативно – как и следует делать в отношении оператора – застрелили незадолго до нашего визита к нему.

– Вот как, – сказал Родион и выпустил Мишу. Тот едва не загремел вниз по лестнице, потому что явно не ожидал потерять точку опоры (в лице босса) так быстро и так неожиданно. – А ну-ка пройдем в кабинет. Да, кстати… у тебя, Мария, самолет через два с половиной часа.

Через десять минут одевшийся Миша, Родион и я завтракали. Валентина, жена Родиона и по совместительству исполняющая в нашей «башне» обязанности поварихи, быстро организовала трапезу на троих. Сама она питалась в комнате драгоценного чада Потапа. Благо последний, вероятно, сознавая, какую незавидную судьбу уготовили ему родители-радетели, прилепив в свидетельстве о рождении такое зверское Ф.И.О., орал день и ночь и не давал бедной Вале никакой передышки.

– Значит, вот так, – проговорил Родион задумчиво, когда выслушал рассказ о перипетиях последнего дня. – Очень интересно…

– Мне кажется, что вы меня мистифицируете, – довольно нагло заявил Розенталь. – Я мог бы быть вам полезен… потому что, насколько я понял, ваши интересы в данном деле лежат в такой сфере, где я имею определенные знакомства, входы и выходы.

– И потому торгуете инвентарем для сексуально озабоченных женщин, – язвительно сказала я.

Розенталь повернулся ко мне, его темные выпуклые глаза иронично вспыхнули, когда он ответил:

– А вот мне показалось, что вас мужчины интересуют в той же степени, в какой покойного Ваню Пороховщикова интересовали женщины. Впрочем, для сыщика, вне зависимости от пола, это и неважно: насколько я помню, самый знаменитый представитель вашей профессии, мистер Шерлок Холмс, тоже начисто игнорировал представителей противоположного пола. Один Ватсон перед глазами болтался.

– А вы довольно ядовитое существо, – сказал Родион Потапович.

– Да ну? Ядовитое? Тарантул секс-индустрии? Каракурт второй древнейшей, то бишь журналистики, и…

– Ну ладно тебе паясничать, Валентиныч, – фамильярно перебила его я. – Тебе стоит просмотреть с Родионом Потаповичем запись, по которой ты мог бы дать ряд полезных комментариев. По крайней мере, я надеюсь.

– А ты?

– А мне пора собираться в аэропорт. – Я наклонилась к уху Родиона и тихо произнесла – Надеюсь, босс, что памперсы окончательно не забили вам мозги и вы не станете показывать Розенталю полную версию. Понимаете?

Родион снисходительно улыбнулся и пожал плечами…

Глава 6

В Саратове я была первый раз.

Саратовский аэропорт, в отличие от Шереметьева-2, где накрапывал мелкий противный дождик, а по взлетным полосам стелился противный сырой туман, встретил меня ярким осенним солнцем и теплым ветром. В воздухе плыл какой-то едва уловимый запах нагретого асфальта, смешанный с принесенным сюда ароматом опадающей листвы.

Я тут же поймала машину, не отойдя от здания аэропорта и пяти метров. Вернее, машина – старенький «Фольксваген» с новыми дисками на колесах – сама тормознула возле меня, а высунувшийся из окна водитель – широколицый молодой парень с на редкость белозубой улыбкой и высоким бугристым лбом – предложил подбросить меня, «куда даме будет угодно».

Провинциальное радушие порадовало меня: я кивнула и уселась на переднее сиденье «Фольксвагена», оправляя на коленях юбку.

Парень с интересом понаблюдал за моими волнительными манипуляциями и спросил:

– Куда везти-то?