Все как в кино

– Какое сегодня число?

Я ошеломленно посмотрела на высунувшего мокрую голову из-под крана Мишу и ответила:

– Тринадцатое!

– А-а-ат повезло! – резюмировал он. Потом пригладил мокрые волосы слегка подрагивающими ладонями и спросил:

– А… месяц?

– Сентябрь. Про год лучше и не заикайся.

– Я и не заикаюсь, – отозвался он. – А вам правда не нужны фаллоимитаторы? Я почему-то подумал, что вы именно за ними пришли. У меня иногда клинит мозги. Собственное имя забываю. А вот священный долг перед Родиной – широкое внедрение фаллоимитаторов, вибраторов и прочих прелестей жизни в народные массы… вот об этом никак позабыть не могу. На автопилоте говорю. Как вот с вами… в коридоре. А… вы кто?

– Я из службы спасения заблудших, – серьезно сказала я. – Я тебя даже не узнала сразу.

– Не узнала… – пробурчал Миша, растирая коричневые мешки под глазами и теребя свое синевато-зеленое потасканное личико. Потом он подозрительно уставился на меня и выговорил: – А где ж ты меня видела, чтоб узнавать или не узнавать? В музее восковых фигур мадам Тюссо?

– В кино. А если серьезно, то тебе не все ли равно, откуда я и где тебя видела. У тебя деньги есть, Миша?

Он встрепенулся.

– Похмелиться бы… вчера последний портвешок раздавили. Раздавили… Борька Толстый, который в комнате валяется, сел в кресло – и раздавил. У него диабет. Чешская школа структурализма… черт! Это, значит, осень… а ведь еще недавно май был. Праздник этот… майский. Ну да… Октябрьская революция.

– У тебя с календарем отношения решительно не сложились, – посочувствовала я. – Так вот… мне нужно задать тебе несколько вопросов. Ты работал на киностудии?

Он разлепил опухшие веки и посмотрел на меня так, что даже через мутную пелену, делавшую взгляд стеклянно-рыбьим, просочилось недовольство: дескать, нашла что спросить, жаба.

– Рабо-тал, – наконец выговорил он. – Я и на телевидении работал… смежно. Но уже уволился. Так что если ты хочешь снять сюжет из жизни бомжей, грызунов и других полезных животных, так это не ко мне.

– Не хочу, – заверила его я. – Ты мне нужен. Собирайся и поехали.

– Стремительный рывок. От границы мы землю вертели назад. Дранг нах остен, – сообщил он. – Собираться и ехать с тобой? И ты еще говоришь, что фаллоимитатор не нужен.

– Странная у тебя логика, Миша. Да ты одевайся, не пучь глаза-то.

– Да мне все равно, что ты там говоришь. Ехать, так ехать. Только похмелиться организуешь?

– Организую, – пообещала я. – А что это ты, Миша, со своей прежней квартиры съехал?

Он поднял на меня глаза, и в мутном их взгляде блеснуло что-то осмысленное.

– А тебе зачем? Писать коммюнике о встрече товарищей Громыко, Лигачева, Борменталя, Розенталя и других официальных лиц? Или биографию мою стряпать с нерукотворным ликом спасителя от пьянства – участкового сержанта Васягина – на обороте?

Говорок его стал бойким, четким. Куда девалось заикание, бормотание и неестественные для любого находящегося в здравом уме и твердой памяти человека паузы!

Он снял со стены застекленную репродукцию картины Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», любовно покрутил ее в руках, а потом вдруг швырнул о стену так, что осколки полетели во все стороны.

– Не люблю проявлений коллективизма в любой форме, – угрюмо произнес он, не обращаясь ни к кому. – Особенно в форме совместных запоев…

* * *

Через полчаса мы сидели в кафе неподалеку от дома Миши Розенталя. Он успел приодеться относительно культурно и теперь, сменив одежду, как будто сменил маску: сейчас он держался сдержанно и с достоинством, пил пиво большими глотками и внушительно говорил мне «вы».

И это – вместо прежнего «тыканья», густо пересыпанного иканием и разбавленного, как болотная вода илом, невнятным вязким бормотанием.

Одно слово – артист.

– Вам приходилось сниматься в кино, Миша? – спросила я.

– Нет.

– А если подумать?

– Я только в телепередачах снимался, – сказал он. – Влачил нищенское существование на ниве репортерства. Два раза чуть шею не сломил за излишнее любопытство. Совал нос куда не надо. А он у меня потомственно длинный – наследственность, знаете ли. Папеле, Валентин Моисеевич, сын раввина, наградил.

– Значит, карьера киноактера вас не прельщала?

– Видите ли, Мария, – важно сказал он, едва сдерживаясь от лукавой улыбки, теплящейся в ехидном рту, – меня прельщало многое. Например, я хотел стать знаменитым журналистом – вместо этого самой знаменитой моей акцией в пору работы на телевидении стала пьянка на студии, в результате чего сломали две камеры, разбили прожектор, три микрофона сдали в ларек за четыре литра, а Витьку-оператора, который даже в Новый год не пил, забрали на пятнадцать суток за то, что он кидал в витрины магазинов табуретом ассистента режиссера, который он спер из «озвучки».

– Но…

– Я хотел быть секс-символом хотя бы для своих знакомых, а их у меня много, – продолжал раскочегарившийся Миша, – а вместо этого я торгую резиновыми членами и силиконовыми насадками в магазине «Интим». Взял отпуск и весь отпуск… сами видите… бухал. – Миша почесал в курчавой голове, а потом добавил – А еще я хотел жить в Турции.

– Почему именно в Турции?

– А там мой папеле проживает, – пояснил Розенталь. – Дело у него там свое. Авось и меня пристроил бы. Все-таки я не просто абы как, а сын турецкоподданного. Как Остап-Сулейман-Мария Бендер. А мать – русская. Где-то в Питере живет. На Васильевском. «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать, на Васильевский остров я приду умирать».

– Понятно, – сказала я. – Только если так пить будешь, то до Васильевского острова явно не дойдешь. Ладно, Михаил Валентиныч, посмотрите-ка вот сюда. Знакома вам эта девушка?

И я подала ему фотографию девушки, которую так жестоко… в общем, той самой.

Розенталь допил пиво и не спеша взял протянутое фото. Я подозрительно смотрела на его зеленовато-бледное лицо и неподвижные, маловыразительные, чуть навыкате глаза.

– Знакомое лицо, – наконец произнес он.

– Разумеется, знакомое, – сказала я довольно агрессивно: кадры из кошмарного фильма, найденного в сейфе Марка Кравцова, мелькнули перед мысленным взором.

Миша Розенталь посмотрел на меня удивленно, а потом произнес:

– И тут она начала закипать, как старый, плохо чищенный самовар. В чем дело-то, Машенька? Что это за девчонка?

– А ты припомни. Неужели не знаешь? – вкрадчиво спросила я, машинально сжав кулаки. – Ты там еще должен был играть парня в средневековой Испании. У тебя внешность такая… жгуче-брюнетная, под андалузского мачо.

Миша Розенталь снова вгляделся в фото, а потом сказал:

– Ну, вспомнил. А в чем дело-то?

– Ты знаешь, кто эта девушка? Что ты вообще о ней знаешь? – спросила я, уже думая, что простыми вопросами от этого милейшего полукровки ничего толкового не добьешься.

– Честно говоря, я о ней ничего не знаю, – заморгав, проговорил Миша Розенталь. – Меня просто попросили сняться в трех эпизодах. И все. Я отыграл-то там всего ничего. – Он широко улыбнулся, а потом добавил: – Хотя с такой дамой покувыркаться… даже перед камерой – это можно было бы и без денег. А так… Даже без дублей все сделали. Мне тогда бабки были нужны… как и теперь, впрочем. А что, собственно, такое? Ну, порнуха… ну и что? Да сейчас таких студий в Москве – хоть пруд пруди.

– Таких – да не таких, – сухо выговорила я. – Ты мне правду говоришь? – Я подалась к Мише и оказалась так близко от него, что его торчащая жесткая челка коснулась моего лба. – Ты понимаешь, Мишенька, что если ты соврал, то за тобой обязательно придут. Не те, так эти. Я думаю, что ты меня понял.

И я перехватила его запястье пальцами и легонько сжала, но так, что мои ногти с титановыми накладками впились в кожу: для этого не надо большого усилия.

Миша Розенталь выпучил от боли глаза и попытался было вырваться, но я сказала почти нежно:

– Дело в том, сын турецкоподданного номер два, что если ты будешь вырываться, то просто-напросто располосуешь себе всю руку.

Розенталь сглотнул и, взяв другой рукой пиво, выпил его за один присест. Я не препятствовала ему. Миша поставил кружку на стол и произнес спокойно:

– Не надо, Машуня. Не надо меня полосовать. Ты ведь не Степа Криворуков по прозвищу Кутузов, мой одноклассничек, который в порядке профилактики вранья, брехни и запирательства любил полосовать своих клиентов скальпелем. Все-таки полтора курса мединститута окончил.

– Я и не собираюсь тебя уродовать. Просто отвечай на все мои вопросы. Ты можешь свести меня с кем-нибудь из тех, кто имел с тобой дело на съемках?

– С кем? С девчонкой?

– Нет, с ней я думаю встретиться лет этак через пятьдесят, – не без цинизма сказала я, но куда деваться. – А вот кто попросил тебя участвовать в съемках?

И я чуть покрепче сжала руку Миши Розенталя. Из-под ногтей показалась кровь.

– Да не надо изображать из себя эсэсовку, – на одном дыхании, запинаясь от торопливости, выговорил Михаил Валентиныч, по-гусиному вытягивая шею. – Я все скажу. В съемках меня просил участвовать мой однокурсничек, Ваня Пороховщиков. Он там оператором. Классный оператор, между прочим. Кроме него, я никого не знаю. Эту девушку – тоже. Только имя ее знаю. Ее Аня зовут. То есть Наташа. Ну да. Наташа. По крайней мере, она сама так сказала. Когда у нее рот был не занят, – с облегчением добавил он и улыбнулся: я ослабила хватку на его запястье.

– Значит, больше никого не знаешь, Миша?

– Да никого. Я, честно говоря, вообще эти съемки смутно помню. Они меня «винтом» пичкали, и я его все время пивом запивал. Догоняет до кондиции хорошо.

– Чем – «винтом»? Первитином, что ли? Психостимулятором?

– Ага, – беспечно сказал Миша. – У меня с некоторых пор Пизанская башня шалит.

– Башня?

– Ну да. Только у меня Пизанская башня с точностью до наоборот. Там она стоит-стоит, да никак упасть не может. Я у меня как упала, так до сих пор и не встает, – улыбнулся Миша. – Ну, где мое пиво за чистосердечное признание?

– Еще пива, – сказала я официанту, не сводя с Миши настороженного взгляда, а потом бросила: – А что, не мог бы ты мне показать, где живет этот самый Ваня Пороховщиков?

– А почему ж не мог? – ухмыльнулся Миша Розенталь. – Вот сейчас пиво выпью, освобожу емкости для очередного заполнения… то есть сгоняю в кабинет под литерой М. И поехали. Познакомлю. Только Ваня тебе не понравится. Да и ты ему – тоже. Он вообще у нас всегда с приветом был в сексуальном плане.

– Педик, что ли?

– Да не педик даже. Просто – никакой. Никто ему неинтересен. Ни мужики, ни бабы. Я ему как-то по пьянке намазал хрен мазью дорогущей, которую я в магазине толкаю пухлым папикам из банков, чтобы тем было чем переть своих секретарш. Надо же господам банкирам в обеденный перерыв чем-то заниматься.

– И что? – без интереса спросила я.

– А ничего. Только прыщи и зуд. Хотя лично у меня от этого крема шняга по три дня дымится, как Останкинская башня.

– Веселый ты человек, Михаил Валентиныч, – тихо произнесла я. – Только не понимаешь, что особо веселиться тут нечему. А иначе бы и не переехал в это захолустье из центра Москвы.

Миша Розенталь посуровел. Кадык скользнул по его горлу вверх-вниз: он тяжело сглотнул.

– Ты что имеешь в виду?

– А почему же ты тогда переехал?

– А меня жена вытурила. И я съехал на свою старую квартиру. Она мне от бабки досталась. В бозе старушка почила год назад.

И Миша поставил пустую кружку на столик и встал со словами:

– Ну что, поехали к Ваньке Пороховщикову?

Глава 5

В отличие от Миши Розенталя, оператор кровавой порностудии Ваня Пороховщиков жил в Центральном округе столицы. В новой двухподъездной десятиэтажке с домофоном и платной автостоянкой.

По дороге Миша растирал оцарапанное запястье и косился на меня не столько с опасением, сколько с интересом. По всей видимости, в крови этого человека жил врожденный авантюризм. Иначе как можно объяснить то, что он с нескрываемым удовольствием поехал со мной к Пороховщикову, явно предвкушая непредсказуемые повороты сюжета. Да, актер… авантюрист. Вирусы этого безудержного, подобного самой безжалостной наркотической зависимости, заболевания – авантюризма поселились в кровяных тельцах гражданина Розенталя – и явно не в тех тельцах, которые достались Михаилу Валентинычу от его дедушки-раввина.

Кажется, авантюризм и лихость Миши Розенталя шли исключительно от русских корней.

– А ты вообще кто? – несколько раз спросил он по пути. – Что, ФСБ? Тайный суперагент Никита? Нет? Супервумен, пятая серия? Тоже нет? Ну, тогда я теряюсь в догадках, как в ста трех соснах.

– Ты можешь замолчать? – наконец рявкнула я. – Лучше скажи мне, Миша, о чем ты еще говорил с той Наташей?

– А мне особо разговаривать было некогда. Два съемочных дня – и все. Я ее сегодня даже не сразу вспомнил. Думаешь, я дурака валял, когда корчил непонятки? Да нет… я имя свое иногда забываю. Да что я тебе говорю… ты ж сама все видела. А, давай, тут заворот. Хотя нет… заворот бывает только кишок. А тут поворот. На Ванькину улицу. Вот его дом.

…Я почувствовала недоброе уже тогда, когда Розенталь начал тыкать пальцами в тастатуру домофона, набирая номер квартиры Пороховщикова. Звериная интуиция подсказала мне, что там, в квартире Пороховщикова, где должна теплиться какая-никакая, но жизнь – жизнь равнодушного и к мужчинам, и к женщинам человека, – там теперь расползается, как тягучий туман, как пролитые на промокашку чернила, сплошное черное пятно.

– Не отвечает, – с досадой сказал Розенталь. – Спит, наверно.

– Может, его дома нет? – чисто машинально спросила я.

– Да не может его не быть дома. Он же амеба. Он даже в сортир на тележке с электроприводом бы ездил, чтобы лишний раз ноги не переставлять. Куда ему ходить?

В этот момент дверь открылась, и вышла пожилая женщина с собакой. Мы тут же, не тратя времени, прошмыгнули в подъезд.

Пять минут непрерывных звонков в квартиру Пороховщикова ни к чему не привели. Розенталь еще продолжал названивать, а я уже вынула из сумочки отмычки и начала подбирать нужную.

Увидев мои манипуляции, Михаил Валентиныч поднял брови и начал яростно скрести в голове.

– Ты мне напоминаешь моего шефа, – сказала я. – Он тоже любит скрести в голове, когда нужно найти рукам другое применение. Только у него это с недавних пор, а у тебя, по всей видимости, – с рождения.

И я потянула на себя открытую дверь, предварительно обернув ручку носовым платком.

* * *

Пороховщикова мы увидели сразу.

Это был маленький тощий человечек с нелепо торчащими ушами. Он лежал на ковре в прихожей, подогнув под себя ноги и далеко откинув руку с зажатым в ней клочком тюлевой занавески.