Помоги проекту - поделись книгой:
— Тем не менее Ингьяльд где-то нашел их и перекупил у какого-то шведского Дома. Это не простые тролли, а настоящие тролли-воины.
— Признаться, меня таким напугать сложно, поскольку тролли не просто смертны, они, насколько я знаю, очень боятся физической боли, потому сильно заковываются в железо и очень неповоротливы в бою, — Торольф слегка зевнул. — Но это лишняя забота для Гунналуга. Скажи, кстати, ему об этом сам. Он придумает что-нибудь смешное, чтобы и троллей, и самого ярла Ингьяльда напугать, а нас повеселить.
— Я скажу, — согласился Торстейн. — Меня только один факт смущает. Гунналуг представляет, насколько я знаю, шведский Дом Синего Ворона. Ярл Ингьяльд тоже близок к шведам. Не получится ли так, что колдун не захочет ничего предпринимать против Ингьяльда?
— Не получится, я думаю. По крайней мере, пока он ничего в защиту Ингьяльда не сказал, хотя знает, против кого мы решили объединить свои силы.
— Хорошо. Тогда скажи, когда мне и моим людям быть готовыми к выступлению и как мы будем действовать.
— Выступать мы будем после того, как подготовится Гунналуг. Обычно ему необходимо несколько часов. Он может, конечно, действовать и по ситуации, но тогда теряет много сил. А его силы нам всем еще могут понадобиться. Что касается плана, то я смогу тебе все сказать после разговора с колдуном.
— После моего разговора? — уточнил Китобой.
— После моего разговора. После тебя я буду с ним разговаривать. И узнаю, что он сможет после всего, что он уже сделал в этом походе. Он очень много сил истратил. Но может еще многое. И я узнаю, что именно. Потом приду к тебе в вик, и мы все решим. Сколько человек ты сможешь выставить на такое важное для всех вас дело? Для вас это дело, как я понимаю, гораздо важнее, чем для меня, потому и основными участниками должны быть твои люди.
— Если я соберу всех, кто может носить оружие, наберется около полутора сотен.
— Вместе с берсерками?
— Да. Они пойдут в первом ряду. С таким условием мы их нанимали.
— А почему сегодня утром ты выставил не их, а своих людей на охрану прохода к вику, когда мы приплыли?
— Берсерки никуда не годные защитники, они плохо держат строй и плохо выполняют в разгар боя команду. Поэтому использовать их можно только при атаке. В этом я уже убедился на опыте. На Дом Ингьяльда они пойдут первыми. И первыми встретятся с боевыми троллями. Пусть встретятся огонь и вода. Посмотрим, что из этого получится…
— Это я могу одобрить, — согласился Торольф, прекрасно понимая, что Китобой желает приберечь своих людей, точно так же, как сам Одноглазый только что высказывал желание приберечь для более важных дел своих людей. — Таким образом, мы вместе сможем выставить около трех сотен. Берсерки против троллей — это примерно равный состав. Пусть уничтожат друг друга. А что еще, кроме троллей, имеет ярл Ингьяльд?
— Тоже полторы сотни человек. Но он — сторона обороняющаяся. Для защиты дома этого должно бы хватить. Нам предстоит нелегкая задача.
Торольф Одноглазый как опытный воин прекрасно знал, что любой штурм требует по крайней мере троекратного преимущества в живой силе, иначе штурм считается обреченным на неудачу. Оказывается, и такой деревенщина, как Торстейн Китобой, тоже знал это, хотя в дальние воинские походы и в набеги не ходил и вообще не воевал за пределами сферы интересов своего вика. Но он не знал другого. Он не знал возможностей колдуна Гунналуга, а эти возможности отметали многое из воинского искусства в классическом понимании этого слова.
— С такими задачами мы уже справлялись не однажды. Дом Ингьяльда каменный?
— Только первый этаж. Второй этаж деревянный, крыша деревянная. Забор вокруг дома хоть и выше человеческого роста почти в два раза, но тоже деревянный.
— Будем считать, что Ингьяльд обречен. И не будет штурма. Они все выйдут на открытое место, а там мы просто перебьем их. Гунналуг заставит их выйти, если не захотят поджариться. Но подробности мы с тобой обсудим потом, сейчас иди к колдуну. Он устроился под кормой моего драккара. Красный Нильс проводит тебя. Да, еще один вопрос. Когда, после победы над Ингьяльдом, ты пойдешь со мной, всех своих брать планируешь?
— Никак нельзя. Я возьму только сотню. Кто-то должен же кормить женщин и детей. Они сами в море не выйдут, да и сети таскать для них тяжеловато. Значит, я предоставлю тебе себя, сотню своих воинов и берсерков, если они останутся живы после схватки с троллями.
— И сотня — тоже хорошо, — согласился Одноглазый. — Иди, постарайся произвести на Гунналуга хорошее впечатление. Я надеюсь, у тебя это получится. Ты, как мне кажется, человек честный. Я люблю иметь дело с такими людьми. И Гунналуг тоже. Только постарайся ничем не обидеть его…
Производить впечатление Гунналуг и сам любил и умел еще с ранней юности, когда был молодым и неумным, как он сам сейчас считал, учеником колдуна, одного из трех последних представителей ордена темнолицых колдунов, некогда изгнанного из земли Туле. Учитель Гунналуга был еще не очень стар, но два других колдуна сознавались, что пережили уже возраст возможной жизни, и потому настаивали на незамедлительной инициации[18] Гунналуга вопреки воле учителя, считавшего, что ученик еще ничего не достиг. Он-то и сам знал, что не достиг, хотя старался. Тем не менее впечатление на двух стариков он произвел. Но и это было не главным. Дело было в том, что официальная инициация, следовательно, и продолжение существования ордена, была допустима только тремя колдунами. Два старика могли не дожить до момента, когда Гунналуг освоит все предназначенные для него уроки. Хотя бы один не дожил, и тогда инициация не состоялась бы. А хотелось бы, чтобы орден не угас вместе с ними. Орден — это сила, тогда как отдельно взятый колдун — это только частица большой силы. Так можно сравнить силу войска и силу одного воина, пусть даже прославленного подвигами героя, подобного богам. А старики по-прежнему мечтали о возрождении силы ордена. И им казалось, что появился достойный наследник, который сумел произвести на них, опытных, хорошее впечатление. А Гунналуг очень старался это впечатление произвести.
Тогда он, по происхождению своему знатный и богатый младший ярл могущественного шведского Дома, от всего отказался, чтобы стать колдуном, и даже связи с родственниками длительное время не поддерживал. Он шел к своей цели, он шел к неограниченной власти, которую не мог получить по своему рождению, но о которой мечтал. И в молодости, когда хотелось иметь все и сразу, ему слишком трудно давалась колдовская наука как раз из-за нетерпения. Но приходилось изучать все самые простейшие дисциплины, которые, как считал Гунналуг, скорее всего, никогда не понадобятся ему в жизни. Это было мучительно, это было совсем не интересно, но учитель терпеливо втолковывал молодому ярлу, что, не постигнув основ, нельзя понять главное, а без главного сильного колдуна не бывает.
И все же Гунналуг сумел тогда себя победить, сумел заставить себя ради собственного будущего. И это открыло перед ним новые горизонты. А с открытием перспектив и интерес к учебе проявился с новой силой. Тем не менее, не имея достаточных опыта и знаний, молодой колдун всегда стремился сделать больше, чем умел. Учитель это не одобрял, и Гунналуг иногда действительную работу заменял эффектным
Простейший фокус с изменением положения ограниченного пространства был по большому счету даже и не настоящим серьезным колдовством, а именно фокусом, игрушкой, которую Гунналуг научился делать еще молодым. Сначала ему, помнится, нравилось лежать на потолке. Потом это надоело, и он стал вращать в пространстве помещение. Это было легко и не требовало значительных усилий, хотя с возрастом колдун стал прибегать к фокусам реже. Но он видел, какое впечатление фокус произвел на ярла Торольфа Одноглазого. И, хотя тот уже наблюдал воочию серьезное и недоступное для большинства колдунов темпоральное действие, когда из жизни команд трех драккаров были выброшены двое суток, не потерял способности поражаться мелочам. Там впечатление тоже, конечно, было, но оценка у мелкого фокуса оказалась более высокой. Опять сработала любовь людей к эффектам. Однако для более серьезного действия Гунналуг сил практически не имел. Тем более силы должны были ему понадобиться вскоре для военных действий. И потому прибегал к впечатляющему фокусу.
Гунналуг рассчитывал, что и на Китобоя он произведет впечатление не менее мощное. И даже решил усилить эффект, и мыслью опять сдвинул пространство, положив свою каморку почти набок, оставаясь одновременно в вертикальном положении в отношении самой каморки. И даже треножник со светильником при этом не шелохнулся, и пламя поднималось строго вверх относительно стен, но совсем не относительно самого драккара, и даже капли масла из светильника не вытекло, хотя, если смотреть за полог из драккара, светильник стоял почти на боку или, как думалось, висел в воздухе.
Торстейн Китобой поднялся на наклоненный борт драккара без всякого желания. Ему не слишком хотелось общаться с колдуном, чье имя никогда не сопровождалось в народе хвалебными эпитетами. Более того, сопровождающий Китобоя кормчий Красный Нильс, едва показав пальцем, где искать Гунналуга, тут же сам торопливо спрыгнул с борта, словно боялся, что колдун его заметит. Это еще раз показало Торстейну, что он идет вовсе не на безопасный разговор. Но отказываться — это значило бы показать свой страх. А что может быть позорнее для мужчины-воина! Конечно, страх, бывает, сковывает своими цепями даже самого отважного. Но побороть его и поступить так, как ты должен поступить, — это и есть мужество. Однако страх — это то, что не видят посторонние. Посторонние видят и оценивают только поступки. И Торстейн готов был к поступку, а потому взял себя в руки, победил страх и уверенно, чуть не торопливо, чтобы не раздумать, двинулся по неудобному пространству прямиком к корме.
Обычная для всех драккаров каморка под кормой была занавешена куском парусины, но парусина висела совсем не так, как должна была бы висеть. Вернее, она даже не висела, а вытягивалась в сторону, как не должна была вытягиваться. Торстейн настороженно остановился уже перед этим пологом, не понимая, что происходит.
— Заходи, Китобой… — раздался из-за полога вибрирующий голос со многими трещинками, словно бы и не громкий, но властный, приказывающий, чуть-чуть прикаркивающий.
Колдун почувствовал приближение Торстейна, и при встрече с такой прозорливостью все, казалось, внутри у Китобоя затрепетало от прикосновения к этому, как ему подумалось, нечеловеческому. Именно нечеловеческому, потому что Торстейн считал недоступным для человека влиять на другого человека иначе, нежели физической или моральной силой, и все остальные виды влияния относил к нечеловеческим.
Он тронул рукой полог с осторожностью, не понимая, в какую сторону тот должен сдвигаться, и замер в недоумении. Если драккар был наклонен в одну сторону, то полог был наклонен в другую, но сам своего наклона, кажется, и не чувствовал, хотя был легким и податливым и даже слегка колыхался под порывистым ветром. Но наиболее странное было в том, что сама каморка и все, находящееся в ней, в том числе и колдун, было наклонено еще больше и находилось практически на боку, не ощущая, кажется, этого. Ни один предмет не мог в этом положении держаться на своем месте, и, тем не менее, все предметы и сам колдун держались и не испытывали от своего положения неудобства, словно не замечая его.
— Я же говорю, заходи… — снова позвал Гунналуг, теперь уже более требовательно и властно, так что отказаться после момента, когда полог был отодвинут, показалось невозможным и опасным.
Торстейн глянул, куда ему ступить. Место, чтобы поставить ногу, было, он поставил, но поставил, как оказалось, не на наклонную поверхность, а на совершенно плоскую, которой здесь не было. Глянул еще раз и увидел, что часть его ноги, которая еще находится вне каморки, нормальная, а та часть, что ушла за порог, была странно изогнута, будто бы нога была сильно, почти катастрофически, до дикого уродства искривлена. Тем не менее боли он не почувствовал, как должен был бы почувствовать при переломе кости. Какое-то мгновение Китобой думал, но, подняв глаза, поймал насмешливый и слегка испытующий взгляд колдуна, и тогда решился, стремительно шагнул за порог и оказался вдруг на ровной поверхности, с которой падать было совершенно некуда. Полог за его спиной опустился вполне естественным образом, как он и должен был бы опускаться в реальных условиях человеческой, а не колдовской жизни.
Торстейн наклоном головы поздоровался.
— Ты, Китобой, достойно выдержал испытание. Пожалуй, с тобой стоит иметь дело… — сказал Гунналуг слегка разочарованно, потому что ожидал испуга, которого не последовало. — Садись сюда, на эту шкуру, и расскажи, чем так обижает вас ярл Ингьяльд.
— Мы не слишком охотно даем себя в обиду, — возразил Торстейн. — А ярл желает, чтобы мы отдавали ему десятую часть своей добычи с рыбной ловли и охоты. Но мы всегда были вольными бондами и не желаем этого делать. И потому предпочли ту же десятую часть отдавать наемным берсеркам, взявшимся нас защищать. Этим мы показали, что не жадные люди и воюем не за часть добычи, а за принцип. И он для нас важен. Это принцип нашей свободы, доставшейся нам от наших предков.
— С этим все ясно, хотя принципы можно было бы отстоять и в суде лагмана. Ингьяльд не посмел бы выступить против приговора лагмана. Я так думаю. А как получилось, что Ингьяльд захватил лучший фьорд на берегу? Куда вы смотрели?
— Это спорные земли. Официально на них раньше никто права не предъявлял. Старое поместье Ингьяльдов находилось чуть дальше по берегу, но там вообще есть только высокий утес и нет никакого фьорда. Правда, при доме был хороший участок с плодородной землей. Потому дом там и построили. Старое поместье сгорело от удара молнии, и ярл стал строить новое на берегу фьорда. Мы в те времена держали там почти все свои лодки, на берегу было два вика, но никто ярлу не стал мешать, потому что он на фьорд прав не предъявлял. Он предъявил только после того, как построил дом и заселил его воинами. И поставил нам условия. Когда мы не согласились, он сжег наши вики, убил несколько человек, и мы вынуждены были переселиться, потому что тогда еще не объединились против него и не могли противостоять.
— Да, аппетит у вашего ярла хороший, — усмехнулся колдун. — Но это ваше дело, и меня оно касается мало. С ярлом Торольфом ты сумел договориться?
— Пока только предварительно, в общих чертах. Он желает сначала поговорить с тобой, потом уже со мной. Тогда и договоримся о планах.
— Одноглазый всегда бывает благоразумным. Это приятно сознавать. Надеюсь, ты тоже обладаешь этим качеством. Так ты говоришь, в старую усадьбу Ингьяльда ударила молния?
— Да. Это произошло четыре с половиной года назад.
— Давно… Новый дом, мне кажется, своей молнии просто заждался. И погода соответствует. Я, кажется, слышал, как где-то громыхает гром?
— Да. Над морем… Молний, правда, пока не видно…
— Молния появится в нужный момент. Хватит одной молнии. Дом деревянный?
— Только второй этаж и крыша. Первый этаж каменный.
— Да, хватит одной молнии, и ни к чему зря расходовать силы. Я подарю молнию Торольфу, пусть он ее использует. Но, я вижу, ты еще что-то хочешь сообщить?
Торстейн Китобой слегка смутился от такой проницательности колдуна, но все же ответил бойко, словно давно готовил ответ:
— Ярл Ингьяльд выписал из Швеции десять боевых троллей…
— Троллей?
— Да.
Гунналуг вдруг заулыбался, словно что-то вспомнил, потом достал из кожаного мешочка порошок, рассыпал его в воздухе, очертив магический треугольник, и порошок загорелся. Колдун некоторое время с любопытством всматривался в висящий в воздухе огненный треугольник, потом махнул рукой, огонь погас, и треугольник обвалился на медвежью шкуру белым пеплом.
— Тролли… — он по-прежнему улыбался. — Это не есть серьезная проблема, из-за которой стоит менять свои планы. Тролли смертны, как и люди. И даже менее опасны, потому что не верят в Одина и ничего знать не хотят о загробной жизни в Вальгалле. И потому берегут себя больше, чем простые воины. У них сильный инстинкт самосохранения, почти как у диких зверей. И напугать их, как и победить, не сложно. Но ты, знаю я, хотел сказать другое. Говори честно и не смущайся. Я отвечу на твой вопрос, если это вопрос.
Китобой, после увиденного магического огненного треугольника, по непонятной причине зависающего в воздухе и, как он понял, приносящего Гунналугу какую-то важную информацию, казалось, сначала еще больше оробел, но потом вздохнул решительно и выпрямился, не вставая, чтобы все же задать главный вопрос, в необходимости которого он все еще сомневался, поскольку не считал этот разговор корректным:
— Моих людей смущает… Они не уверены в твоей надежности при решении нашего дела.
— Что их смущает? — не понял Гунналуг. — Я разве кого-то обманывал?
— Дело не в обмане. Дело в том, что ты сам представляешь знатный шведский дом. Ярл Ингьяльд, хотя считается норвежцем, по крови больше швед, и все его интересы уходят в сторону Швеции. Мои люди боятся, что два шведа договорились, чтобы заманить нас в ловушку.
Колдун улыбнулся еще раз, но уже совсем иначе. Новая улыбка его веселья не показала и вообще никак не шла к его сухому и хищному лицу. Это была скорее гримаса, заменяющая собой улыбку, или даже маска, изображающая улыбку.
— Можешь успокоить своих людей. Если бы вы побольше знали о делах Швеции, то таких сомнений не возникло бы. Я мог бы и не объяснять, я мог бы просто рассердиться, но я объясню, хотя и выскажу пожелание впредь не слышать подобных высказываний в свой адрес. Швеция сейчас, по сути дела, разделена на два лагеря. Один лагерь поддерживает существующего конунга из дома Свеаландов, другой желает видеть на месте конунга представителя дома Еталандов. Ярл Ингьяльд активно поддерживает последнего. Дом Синего Ворона, в котором я не самый последний из ярлов, поддерживает существующую власть. И мы непримиримые враги… Я мог бы без вас пойти войной на Ингьяльда, опираясь только на людей Одноглазого ярла. Но почему бы не совместить приятное с полезным? Именно по этой причине вы получаете приятное, Торольф Одноглазый получает полезное. Мы посоветовались, и было решено обратиться к вам с предложением о союзе. Надеюсь, мой ответ тебя удовлетворил?
Китобой наклонил голову.
— Вполне…
— Тогда можешь идти. Я чувствую приближение гонца с вестями из мест, где происходят важные события. Ты будешь мешать мне разговаривать с гонцом.
И тут же, словно в ответ на слова колдуна, за пологом закаркал ворон.
— Это гонец. Иди… И пришли ко мне Торольфа.
Китобой торопливо встал…
Ярл Торольф Одноглазый пришел на драккар не сразу, понимая после рассказа Торстейна Китобоя, что Гунналугу нужно время, чтобы пообщаться с очередным крылатым гонцом. Но когда пришел, карканья из подкормового закутка колдуна уже не услышал. Должно быть, беседа закончилась.
Парусиновый полог висел под тем же углом, что и прежде, но, когда Торольф отодвинул его, то сразу заметил, что помещение снова повернулось, теперь уже более круто, чем раньше. Но он догадался, что сделано это было вовсе не для него, а исключительно ради впечатления, которое Гунналуг стремился произвести на Торстейна Китобоя, чтобы раз и навсегда объяснить последнему свое положение в этом зыбком мире и страхом отбить охоту к ослушанию. Да и рассказ Китобоя своим друзьям тоже сослужит службу и нагонит на тех страха, что позволит колдуну обрести дополнительные силы.
— Я жду тебя, — поторопил Гунналуг.
Торольф смело шагнул за порог, уверенный, что там, по ту сторону полога, ему будет даже удобнее, чем на драккаре. Так и оказалось. Одноглазый ярл сел, не дожидаясь приглашения. И покачал головой.
— Что? — спросил колдун. — Что-то не так?
— Наоборот. Все очень даже так, как надо. Китобой пришел ко мне с белыми от испуга глазами. Ты едва-едва не перестарался, а то мы могли бы совсем потерять его. А сейчас он полностью в нашем распоряжении. Это не отняло у тебя много сил?
— Я хорошо восстанавливаюсь. Китобой боится, и его люди боятся. Если учесть, что твои люди стараются держаться подальше от кормы и вообще, мне кажется, от драккара, можно смело сказать, что меня окутывает чужой страх. И я этим хорошо подпитываюсь. К сожалению, почему-то это единственный способ подпитки, который мне удается. Все остальное словно бы перекрыто. Но этого пока тоже хватает, и, надеюсь, хватит до того времени, когда я вернусь в свою башню. Там я смогу оградить себя от всяких посторонних влияний и полностью восстановлю силы к собранию бондов. Но сейчас придется опять тратить силы. Как ты думаешь поступить с Ингьяльдом?
— Я думаю, надо будет поджечь его дом, как ты поджигал Куделькин острог. Люди Ингьяльда будут вынуждены выйти на открытое место. Их чуть не вдвое меньше, чем нас, и мы перебьем их. Хотя, чтобы поберечь людей, неплохо было бы наслать на них какой-нибудь вихрь или волну…
— Поджечь — это не так сложно. Главное, чтобы было эффектно, и об этом потом еще долго должны говорить. Это главное, это создает славу, которая потом сама по себе работает. Я создам молнию и ударю молнией. Вернее, я даже создавать ее не буду, чтобы не тратить силы. Я просто возьму ее в тучах и заманю, куда мне необходимо. Это я сделаю. Остановить вихрь или волну я, конечно, тоже смогу. Но вот создать их…
— Это сложно?
— Это не сложно, сложно управлять этими созданиями. Они обычно сами выбирают пути развития и движения и могут нас ударить. Тогда придется в дополнение делать защиту себе.
— Но ведь ты уже делал вихрь на берегу реки? Когда смел шамана с бубном…
— Тогда я и выставлял защиту. Тогда у меня силы свежие были, и никаких проблем не возникало. Но всему есть предел. Делать беспредельные вещи можно только с помощью седьмой скрижали, которая… Ладно, об этом не будем…
— Значит, придется вступать в бой, — согласился Торольф. — Но мои люди этого не боятся, а у людей Торстейна Китобоя накопилось в душах столько обиды, что они сами рвутся в бой. Я и сам не прочь меч обнажить. И на боевых троллей хочется посмотреть. Торстейн планирует выпустить против них своих наемных берсерков. Это может быть интересным зрелищем.
— Сомневаюсь, что может получиться нечто интересное, — возразил колдун. — И вообще, мы сюда прибыли не свое любопытство удовлетворять и не развлекаться. Тролли-воины не так страшны, как говорит о них молва. Они великаны, покрупнее Снорри, но воевать с ними можно. Тролли слишком медленно думают. Тролли сильны, но они не храбрецы. Однако сами страха своими отвратительными физиономиями они наводят много. Ты понимаешь, о чем я говорю?
— Не совсем… — Одноглазый уловил заинтересованный тон сказанного, но не мог сразу сообразить, к чему ведет Гунналуг.
— Неплохо было бы тебе иметь за своей спиной с десяток троллей, когда ты приедешь на выборы конунга. Это будет серьезной поддержкой твоих претензий.
— Хорошо-то хорошо, — не мог не согласиться Торольф. — Только где я смогу их взять. Если в отдаленных районах Швеции, говорят, троллей встретить еще можно, то в Норвегии их и раньше было немного, а последних перебили лет пятьдесят назад. Кажется, конунг Кьотви, когда еще конунгом не был, мальчишкой с ними встретился и послал в атаку своих воинов. Это были последние тролли Норвегии, и те были не воинами, а лесорубами. По крайней мере, мне так говорили.
— В Швеции их тоже почти истребили. Но кое-где мои соотечественники заключили с ними союз, ярлы дают им жить без притеснений, за что тролли обязаны вступать в случае похода в их войско. Таких, наверное, и перекупил у кого-то Ингьяльд. Но перекупленных троллей можно перекупить и в следующий раз…
— Только как это сделать? До них еще нужно добраться. И вести переговоры. Это долго…
— Я только сказал, что их можно перекупить, я не сказал, чтобы ты перекупал. Более того, я сказал так только для того, чтобы ты понял, если перекупишь их ты, значит, их кто-то сможет перекупить и у тебя. Сын Кьотви тоже не бедный человек…
— Тогда что же? — Торольф так и не понял, куда ведет разговор колдун.
— Я подумаю, как заставить троллей перейти на нашу сторону. Может быть, это получится. По крайней мере, у меня есть инструмент воздействия на них. Одно старое заклятье, которого они боятся и которому они, скорее всего, подчинятся. Если получится, ты заберешь этих троллей с собой. Кроме того, неплохо бы и все войско Ингьяльда тоже взять с собой. Как ты на это смотришь?
— Полторы сотни бойцов никому не помешают, — согласился Торольф. — Но у него не только наемники. Если наемников можно перекупить, то остальные будут драться до конца.
— Они будут драться только до тех пор, пока жив их ярл. Но они вообще не будут драться, если некому будет послать их в бой. А много ли старику нужно, чтобы покинуть свое земное пристанище? Одной молнии вполне хватит и более крепкому человеку. А одну молнию я поймать смогу. Главное, чтобы не промахнуться. Но я давно уже не промахивался. Со времен своего ученичества. Да, так, пожалуй, и сделаем.
— Хорошие мысли, — поддержал Торольф идею колдуна. — Только как воплотить их в жизнь?
— Твоя задача — завязать разговор с Ингьяльдом. Ты подойдешь к дому, а он пусть стоит на стене. Или смотрит из окна… Остальное сделаю я… Но ты подготовишь почву. Хорошую почву. Учти, я хочу поделиться с тобой своей славой. Конечно, по большому счету ты этого еще не заслужил и даже, возможно, спалил мою книгу. Но я сегодня хочу быть щедрым. Это моя прихоть. Я подарю тебе удар молнии. Все будут думать, что это ты направил ее. Только руку вовремя выбрось вперед. Я научу тебя, как это сделать.
В действительности Гунналуг никогда не был человеком щедрым. И не делал подарков. Просто Одноглазый ярл иногда слишком надоедал своими просьбами. А если создать ему соответствующую славу, он будет этой славой действовать и реже обращаться к Гунналугу. Все было просто, но подать простое колдун тоже хотел с эффектом. И потому заговорил о своем подарке.
— Твоя слава, если сплюсуется с моей славой, может стать твердой опорой на выборах. Значит, с Ингьяльдом мы расправимся. Но предварительно я все же расставлю воинов, — решил Одноглазый, еще не очень понимая, что задумал Гунналуг.
— Обязательно расставь. Все должны думать, что ты пришел воевать. Это будет дополнительным аргументом, — согласился колдун. — Значит, договорились, тролли и Ингьяльд — это моя забота. Теперь давай подумаем, как нам уговорить воинов Ингьяльда. Все следует сделать так, чтобы они сразу почувствовали, с кем имеют дело, и с этого момента предпочитали бы всегда быть на нашей стороне и боялись быть на стороне противоположной. Вот здесь-то и пригодится твоя слава.
— Моя слава? — не понял Одноглазый. — Кого-то она может и отпугнуть…
— Не та, которая у тебя есть, а та, которой я с тобой поделюсь…
Поделиться книгой: