Козни колдуна Гунналуга

— Да, он лежит неподалеку от костра. Стрела через шляпу пробила ему лоб и вышла со стороны затылка. Наконечник еще торчит.

— Это я постарался. Ярл как раз не вовремя обернулся, и я пустил стрелу ему в лоб, — признался десятник. — Больше не будет есть тухлую рыбу с мухоморами. И жалеть о нем нечего.

— Мухоморы едят не ярлы, — с легкой обидой сказал Ансгар. Ему не нравилось, что славяне так относятся к людям, с которыми он сам всегда считался. — Отвар мухоморов пьют берсерки. И от этого отвара становятся непобедимыми.

— Это все ужасно интересно, — откровенно, даже не прикрыв рот ладонью, зевнул Овсень. — И непобедимых мы десятками, случалось, бивали. Как и непобедимого ярла Снорри Великана. Помнится, Велемир однажды только со своим десятком полсотни ваших непобедимых берсерков даже до рукопашной схватки не допустил. Перебил, пока они рычали и прыгали друг вокруг друга и грызли края своих щитов, чтобы нас напугать.

— Да и мы тоже, бывало… — самодовольно хохотнув над наивным отношением юноши к легендарным берсеркам, согласился Большака. — Берсерки больше своих же соотечественников пугают, чем противника. А голову такому снимешь, и совсем он не страшным становится. Когда голова без тела начинает скалиться, я тоже всегда готов этой голове улыбнуться.

Берсерков в Скандинавии в самом деле побаивались за их одержимость и бесстрашие. И всегда считалось, что их просто обязан бояться и противник. Это с детства внушали Ансгару и отец, и дядя Фраварад. Считалось, что берсерков следует нанимать, отправляясь в каждый поход, и это должно обеспечить походу удачу. И потому такое неуважение к Одержимым юного конунга просто коробило[14].

— Меня интересует, — сказал Овсень, жалея чувства Ансгара и переводя разговор на другую тему, — что с ярлом Фраварадом?

Ансгар вздохнул.

— Неприятно это сознавать, но мы поторопились и прозевали ярла Фраварада. Не в ту сторону бросились… Он уплыл, если это был действительно он, а не один из простых гребцов с его лодки, на другом драккаре, а на этих вообще ничего ни про каких норвежских пленников не слышали, и дальше Славена они не плавали. Эти драккары не имеют никакого отношения к Дому Синего Ворона за исключением того, что они его противники.

— Прискорбно, — сказал Овсень. — Тем не менее мы не будем возвращаться и искать другой драккар, чтобы не терять время. У нас своя задача, и не менее важная.

— Но как же дядя… — недовольно сказал юный конунг. — Не можем же мы его оставить. Я вспоминаю встречу с шишиморой на болоте. Она хорошо подделывала голоса моих умерших родителей, но никак не могла подделать голос ярла. В этом есть какой-то посыл, говорящий, что дядя жив. Подсказка с неба… Шишимора не смогла подделать голос живого.

— Подсказка скорее из болота. А мы все-таки не знаем, он это был или не он, даже если он и жив, — резонно предположил кормчий Валдай. — В любом случае, если его захватили с целью убить, его уже убили… Правильно я мыслю?

— Конечно, — подтвердил Большака.

— А если не убили, нормальным будет предположить, что они хотят взять за него выкуп и повезут его в Норвегию или в Швецию. И все равно как-то будут искать связь с родственниками. То есть выйдут на племянника без всякой погони и потери времени и предложат договориться.

— Есть и в этом правда, — подтвердил Овсень. — А если мы потеряем время на поиски, во-первых, мы опоздаем на выборы конунга, и выборы превратятся в войну, в которой неизвестно кто победит. Во-вторых, а для меня самого и для моей сотни это главное, иначе нам не было бы смысла отправляться в этот поход… Захваченных в Куделькином остроге пленников могут успеть продать в рабство и отправить куда-то на базары в Хорезм, в Хазарию или в Византию, где их найти и откуда их вернуть будет невозможно. Я не знаю, как другие, но я не могу пожертвовать своими родными ради призрачной надежды найти ярла Фраварада. Были бы еще какие-то точные данные, а без них мы рискуем потерять время и способность управлять последующими событиями.

Ансгар посмотрел на сотника Большаку, услуги которого он уже оплатил и который, по мнению молодого конунга, должен его поддерживать. Большака пожал плечами и пошевелил животом, показывая свою малую компетентность в этом вопросе. По большому счету Большаке было все равно, в какую сторону плыть, хотя он и понимал, что четырьмя ладьями они представляют реальную силу, а одной ладьей сделать большое дело будет сложно, если вообще возможно будет сделать. И три других ладьи без помощи конунга в Норвегии могут оказаться бессильными. Значит, разделяться им смысла нет.

— А где шаман? — спросил вдруг конунг, сообразивший, что услуги Смеяна могут оказаться той соломинкой, за которую ему, утопающему, приходится хвататься.

— Я оставил его с охраной наших ладей, — сказал Овсень. — Он совсем обессилел после таких трудных камланий. Пусть отсыпается и пьет свои травяные настои.

— А если попросить его еще раз покамлать? — не унимался Ансгар. — Сможет он найти ярла?

— Не сможет, — категорично заявил Овсень. — Он не знал его и потому не сможет найти.

— Но он же и Гунналуга не знал, однако нашел!

— Гунналуг извалял его в кустах и выбросил на берег, когда дикари напали на его становище. Значит, знал. Но, я думаю, он искал его не как такового, а только через Всеведу, жену мою. Ее Смеян знал хорошо, и найти Всеведу ему было легче. Я думаю, он не будет даже пробовать искать Фраварада. Кроме того, у него сил осталось слишком мало. Смеяну следует отдохнуть, иначе мы его просто потеряем и никогда не сможем прибегнуть к его помощи.

Ансгар печально опустил голову. Поддержки он не нашел, хотя сам, казалось, готов был даже пожертвовать выборами конунга ради дяди. Впрочем, Ансгар надеялся на влияние ярла Фраварада и на его опыт и думал, что вместе они сумеют вернуть титул и власть даже тогда, когда кто-то успеет их захватить. Более того, рядом с ярлом он чувствовал бы себя увереннее, чем с поддержкой славян, потому что ярл Фраварад в норвежской земле тоже пользовался авторитетом, да и опыт воинский и политический имел немалый…

* * *

Славянские сотники и кормчие хотели оставить на берегу все, как есть, и здесь тоже время не терять. Посчитали, что стоило только драккары поджечь, чтобы они не достались другим дикарям и не принесли в славянские земли новых врагов. Ансгар же, во-первых, относился с уважением к обычаям своего народа, обязывающим хоронить убитых в погребальном крадо или в лодке, во-вторых, что, может быть, было самым главным, хотел скрыть следы боя и уничтожения команды трех драккаров влиятельного шведского ярла Свенельда. Если пойдет слух о том, что норвежский конунг причастен к этому побоищу, Ансгар наживет себе множество влиятельных врагов не только в Швеции, но и в самой Норвегии, где ярл Свенельд также пользовался авторитетом и влиянием и имел широкие родственные связи. А он не хотел этого. И потому проявил категоричную твердость и настоял, чтобы сначала всех убитых, раненых и связанных пленников перенесли на драккары и только потом сами драккары подожгли.

Но это заняло не так и много времени. Три ярких костра запылали на неспокойной водной глади Ладоги-моря. Одновременно отчалили от берега две ладьи, а сотник Овсень повел свою сотню в обратный поход к двум оставленным под охраной ладьям.

Улич и Верен ехали рядом, а их всадники обсуждали недавние события.

— Ты не заметил, Велемир, как голова нашего юного конунга поднимается все выше и выше по мере приближения к Норвегии? — спросил сотник Овсень.

— Я заметил это давно, — согласился десятник. — Еще в городище Огненной Собаки, когда уже решился вопрос о походе, Ансгар почувствовал, что мы все ему не ровня. Пока ему требовалось просить нашей помощи, он разговаривал другим тоном. Когда надобность в просьбах отпала и вопрос с помощью был решен, и уже нам требовалась его помощь в Норвегии, он уже стал проявлять недовольство. Понял, что мы от своих слов не откажемся, да и наши интересы совпадают с его интересами. Значит, никуда уже не денемся. Сейчас он проявляет требовательность, хотя мы еще не покинули славянские земли. То ли еще будет, когда прибудем в Норвегию. Нас, пожалуй, могут к нему и не пустить, когда мы пожелаем просто поговорить с ним за жбаном меда. Конунг — это по большому счету то же самое, что наш князь. Он один для всех, но не каждому дан в личное пользование. И Ансгар это хорошо понимает. А нам остается с этим только мириться, потому что он в большей мере прав.

Сотник только вздохнул с сожалением. Но слова его сожаления не выражали и были достаточно тверды, чтобы можно было усомниться в решительности Овсеня.

— Да пусть хоть что будет. Уважать его титул мы намереваемся, да и сейчас уважаем. Но командовать собой только своему князю позволим, и никак не заморскому конунгу. Мне по большому счету нет дела даже до того, кто станет у них конунгом, хотя отказать в помощи мальчишке тоже было бы грехом против воли Сварога, который не случайно свел нас вместе. Значит, у Сварога свои планы есть, нам неведомые. Но для нас главная задача не возвращение ему титула. Мы должны выручить своих чад, и мы это сделаем, что бы ни случилось, или сами костьми ляжем. А уж помощь — это дело попутное.

Волкодлачка бежала только на десяток шагов впереди лосей, и, казалось, прислушивалась к разговору отца и жениха. Но внезапно она резко сорвалась и устремилась вперед. Овсень, сразу заметив это, поднял руку, требуя остановки, и дал молчаливый знак десятнику Живану, который сразу взял с собой двоих воев и быстро двинулся вслед за Добряной. И все без суеты, по-деловому, хотя и с естественной осторожностью.

Овсень не выставил впереди сотни разведку, потому что путь был знаком и виделся безопасным. И теперь вынужден был остановиться, дожидаясь возвращения Живана и положив руку на черенок боевого топора. Все вои приготовили оружие и тоже ждали молча, хотя местность здесь выглядела безопасной и не обещала присутствия множества людей.

Треск кустов раздался вскоре, и говорил такой откровенный треск о том, что опасности нет. Живан вернулся вместе с воями своего десятка и с волкодлачкой и привел с собой одного из воев оставленной на ладьях охраны. Пришедший тяжело дышал, должно быть, очень спешил, почти бежал.

— Говори, — приказал Овсень.

— Десятник прислал сказать. Из Волхова драккар вышел. Еле видно было в ночи. Сразу двинулся под углом к ветру в полуночную сторону.

— И что? — не увидел Овсень причины для беспокойства. — Драккаров здесь больше, чем ладей, плавает. Сам наш конунг говорит, что свеи эти воды называют своими внутренними морями. Чтоб их всех перетопили в этих морях.

Посыльный замотал головой, показывая, что готов объяснить.

— Этот драккар вышел из Славена после нас, иначе мы обогнали бы его. Мы шли почти без отдыха, очень быстро. Если он вышел после нас, значит, шел так же быстро, спешил. И не стал пережидать непогоду, хотя другие ждут. Сразу навстречу волне двинулся.

— Да, значит, очень торопился и по важному делу плыл. — Овсень потеребил бороду и посмотрел на Велемира. — Может, ярла Фраварада везут? А мы с этим драккаром рядом со Славеном разминулись. Он там, на берегу, возле костров пережидал ночь, а мы пролетели на рассвете. И обогнали.

— Возможно, — согласился стрелецкий десятник. — Там на подступах к Славену много драккаров ночевало. Будем догонять?

— А если это не Фраварад? — сам себя спросил Овсень. — Мы еще дня три потеряем. Какие-то три драккара проплыли по Волхову перед нами. Может быть, на них ярл, может быть, на одиночном драккаре. Как угадать?

— Решай, — Велемир не взял на себя подсказку.

— Но опять же… Если ярла Фраварада не убили и везут в Норвегию или в Швецию, значит, его жизни пока ничего не угрожает? И захватчики так и так выйдут потом на Ансгара.

Велемир согласно кивнул.

— А жизням и свободе наших родных по-прежнему угрожает потерянное нами время… — подсказал Живан. — Следовательно…

— Повод Ансгару понервничать, — сказал Велемир. — Опять захочет нас туда погнать.

— Едем быстрее, — принял решение сотник. — Нам надо прибыть раньше, чем прибудут ладьи. Ансгару про драккар ничего не говорить. Чтобы не волновался мальчишка. И не увел от нас Большаку, который очень может нам понадобиться со своими разбойниками…

* * *

Широкие груди и копыта лосей ломали кусты и молодые деревца и не видели преграды там, где пешему вою пройти было бы затруднительно.

Овсень поторопился не зря. Когда сотня подъехала к своим ладьям, лодки с Ладоги-моря уже были в пределах даже ночной непогодной малой видимости. И сотник едва успел предупредить своих караульных, чтобы ничего не говорили юному конунгу про увиденный драккар. Но Ансгару и без того было неспокойно, и, видимо, он сильно доставал своего кормчего, который слишком торопливо и с радостью выставлял трап, чтобы спустить конунга на берег.

— Ведь шли же перед нами три драккара Дома Синего Ворона, — продолжил Ансгар уже на берегу. — Не могли же они испариться.

— Но мы же не знаем, куда они пошли, — ответил сотник Большака. — Посмотри, какое большое Ладога-море. В любую сторону могли пойти, а след в воде вынюхивать мы не умеем. Еще по суше бы — следопыты Овсеня могли бы найти. Но здесь — море.

— Все «драконы», дядюшка Овсень, на полночь идут, — сказал, выныривая из-под ног воев и расталкивая их мешком, который нес на плече, мелкий домовушка Извеча. — И нам туда надо.

— Откуда ты-то знаешь? — вступил в круг Хлюп, который вместе с дварфом Хаствитом, не оставившим свой тяжеленный топор, плавал вместе с конунгом.

Взамен своего короткого ножа для чистки рыбы причальный выпросил, наверное, у кого-то из воев большущий нож с деревянными резными ножнами. Этот тяжелый нож для него был, по сути дела, мечом, и нелюдь гордо носил его на поясе.

— Птица летала. Говорила. Не простая птица. Всем говорила, что туда идти след. И быстрее идти. Все бросить и идти, — детский голосок Извечи внушал недоверие.

— Что еще за птица?

— Смеян! — позвал Овсень.

— Была птица… Большая белая чайка была, — ответил Смеян из-за пределов круга. — Всеведа с Заряной, думаю, прислали. Я не такой чуткий, как нелюдь, но тоже что-то слышал. Правда, разобрать не смог. Мне, чтобы разобрать, камлать надо. А я не успевал. А нелюдь, особенно когда больной, всегда втрое против человека слышит. У него при болезни все обостряется. Слышал он. Можно не сомневаться.

— Кто больной? — серьезно спросил сотник. — Извеча?

— Извеча, — подтвердил шаман.

— Не больной я, дядюшка Овсень, не больной, — робко отказывался домовушка из страха, что его ссадят с лодки, потому что больных на ладьях, слышал он еще в городище Огненной Собаки, не любят, потому как от них заразиться боятся.

Овсень в сомнении покачал головой и присмотрелся к домовушке внимательнее.

— На него кто-то сильную порчу шлет, — сказал Смеян. — Совсем еще заклинание замкнуть не успел, я защиту Извече сделал, но часть осталась. Мне камлать надо, тогда сниму все. Но для камланья у меня пока сил мало. Чуть позже я его совсем поправлю.

— Кто же и за что на Извечу может порчу слать? — удивился Овсень. — Извеча никому в жизни зла не делал.

— За добро тоже зло прийти может, — уклончиво ответил шаман. — Камлать буду, тогда скажу. Нити вижу, но они рвутся, только дотронусь. Нельзя из этого мира нити того мира трогать. Я силы от этого совсем теряю, как Гунналуг. Но у колдуна сил больше. Хотя ему тоже нельзя. А мне совсем нельзя.

— В полуночную сторону надо плыть, — повторил Извеча, надеясь, что сейчас вот поплывут, и тогда его, больного, не высадят с лодки.

— А ты когда сможешь камлать? — не обращая на домовушку внимания, спросил сотник Смеяна.

— Скоро… Еще чуть-чуть отдохну, и буду, — пообещал шаман. — Два дня, может быть, три дня. И камлать буду.

— Я одного не могу понять, — заметил Велемир. — Кому мог Извеча помешать? Понимаю, на сотника порчу слали бы. На меня, на конунга. Но на домовушку… Зачем?

— Камлать буду, тогда скажу, — повторил шаман.

— Тогда отплываем немедленно, — энергично сказал сотник, словно только сейчас до него дошел смысл всего сказанного Извечей и Смеяном. — У нас два пути в полуночную сторону. Мы поплывем по Нево-реке. Может, догоним драккары Дома Синего Ворона. Не будем время попусту тратить. В путь…

— Я на воде себя всегда лучше чувствую, чем на земле, — согласился Большака. — Вода как-то надежнее. Никто из-за угла или из-за дерева с топором не выскочит.

— А что еще птица сказала? — повернулся сотник Овсень к Извече.

— Ничего. Голосом Заряны звала.

— Заряны? — больше других удивился шаман. — Всеведа — это я еще понял бы, но как Заряна-то может? Ты что-то путаешь.

— Голосом Заряны, — упрямо повторил нелюдь. — Дядюшку Овсеня звала. Просила поторопиться. Я голос Заряны ни с чем не спутаю.

— Плывем, плывем, — поторопился Овсень…

* * *

Ладьям не требовалось много времени, чтобы оттолкнуться от берега и отправиться в путь. Они и в прибрежном песке завязнуть за время стоянки не успели, и потому никакой задержки не произошло. Только гребцы сняли доспехи, разоружились, заняли свои места, и все. Экспедиция была готова к продолжению похода. Первой, как обычно, вышла ладья Валдая, последней ладья Большаки, но делали все почти одновременно, и уже на воде пришлось вымерять безопасную дистанцию и выравниваться в отработанный строй.

С мелководья, как обычно делалось, вышли на веслах, потом дали ладьям небольшой, но энергичный разгон, чтобы не перегружать мачту излишне резким рывком ветра, и спустили парус, который сразу надулся и все же совершил рывок, но не настолько сильный, чтобы мачта не выдержала. На драккарах даже при быстром разгоне рывок всегда ощущался сильнее, и даже более эластичный корпус там стонал. Крепкий ветер выпал почти попутным, а путь лежал в устье Нево-реки вдоль полуденного берега Ладоги-моря с небольшим отклонением от этого берега вправо по мере удаления от устья Волхова. Дождь, теплый, но все же несущий не свежесть, а прохладу, то усиливался, то почти полностью стихал, то, с коротким интервалом, лил снова, и все, кому не было надобности оставаться на палубе, ушли в трюм, чтобы не мокнуть без толку. Все-таки стояла ночь, и солнца, на котором можно было бы высушиться, предстояло ждать еще долго, если оно вообще и днем выглянет из-за прочно оседлавших небо туч. Через плотно пригнанные доски палубного настила вода в трюм не проникала, а на незакрытую среднюю часть ладьи натянули промасленную прочную льняную ткань, воду отталкивающую.

Ансгар, которому не спалось после боя со шведами, из-под этой ткани выглядывал несколько раз. Смотрел, что за погода на Ладоге-море. Небо уже со всех сторон было одинаково мрачным и темным, и просвета, обещающего улучшение, не проглядывалось. Дождь ограничивал видимость, и юный конунг переживал, опасаясь, что кормчий и те, кто находятся наверху, прозевают драккары Дома Синего Ворона. Так прошло больше часа. Становилось слегка зябко, и не мерзли, пожалуй, одни гребцы, которым не давала замерзнуть работа. И потому многие вои, проснувшись от холода, время от времени подсаживались на гребные скамьи, чтобы помочь и гребцам, и самим себе — так согревались.

Рассвет пришел такой же сырой, с плохой видимостью, но шторма, которого опасался кормчий Валдай, так и не принес, и даже дождь не в одном месте пролил, а разбросал по всей поверхности воды так, что на всех его не хватало. Кормчий говорил, что пока облака ровного серого цвета, это шторма не обещает. Вот когда они будут рваными и неровными в движении, когда будут пластами наезжать одно на другое и вообще передвигаться будут на разной высоте и, как часто случалось, в разные стороны, тогда можно ждать неприятностей. Впрочем, неприятности эти тоже небольшие и только слегка затруднят вход в Нево-реку. Хуже было бы, иди ветер с Балтии, тогда в реку входить было бы сложнее. Потребовались бы усилия всех гребцов и весь опыт кормчих. И за облаками, за их направлением и рисунком продолжали следить. Но все при этом знали, что хорошо видно будет, какие в небе действительно облака, только после полного рассвета. Однако рассвет показал, что небо везде одинаковое, только с полночной стороны оно было заметно светлее, но там в эту пору года всегда светлее, даже ночью, и потому полночная сторона пока ничего не сообщала о предстоящих ветрах.

Впрочем, хотя ладьи и намеревались отправляться в полночную сторону, пока они уходили только в закатную, где располагалось устье Нево-реки. И повернуть строго на полночь им предстояло еще не скоро, только после достижения свейских берегов в опасных проливах, где сновали не только свейские разбойничьи драккары, но и драккары гораздо более опасных данов. Однако даны хорошо знали ладью с острова Руян, и Большака предполагал, что не каждый из кормчих и главарей разбойничьих ватаг решится на него напасть. Это же обещало защиту и другим ладьям. Впрочем, никто особо не боялся встречи с разбойниками, потому что дать отпор им готовы были все, и отпор достойный. Разбойники и пираты полуночных морей смелеют только при виде беззащитных торговых судов. Однако стоит издали произвести несколько выстрелов из славянских луков, как их драккары сделают успешный разворот.

Убедиться в этом ладейщикам пришлось раньше, чем они достигли опасных берегов, и даже здесь же, на ненастной глади того же Ладоги-моря до достижения русла Нево-реки. Русло только стало видно, и только стало чувствоваться течение, уходящее в Нево-реку, как оттуда от берега один за другим вылетели с подтянутыми к реям парусами, но на веслах, два больших красных драккара. Кормчий сразу забил тревогу и вызвал на палубу сотника Овсеня. Сотник, в свою очередь, вызвал для начала стрельцов, вместе с которыми поднялся и Ансгар. Драккары приближались, но и ладьи скорости не сбрасывали.

— Вон, — пальцем показал конунг, у которого зрение отличалось завидной остротой, на ближний драккар. — Человек на мачту лезет. Вывешивает красный щит. Будут нас атаковать. Хотят сцепиться бортами на полной скорости.

Обычная тактика пиратов — лодки сближаются на полной скорости, и с драккара летят на встречную веревки с крючьями. Сцепленные суда начинают вертеться, и у лодки с поднятым парусом может наступить неприятный момент, потому что парус тянет в сторону, а борт отрывается в сторону противоположную. Но если даже не оторвется борт, рукопашной схватки уже не избежать. И схватки такие проходят обычно на обоих судах.

— Велемир… — позвал сотник.

Десятник понял свою задачу раньше, и как раз закончил менять костяной прозор своего лука на стальной.

— Достанешь, когда сможешь. Мы быстро сближаемся.

— Как Сварог решит, тогда и достану. — Велемир проявил личную высокую скромность, выбрал в туле стрелу с совсем коротким оперением, чтобы меньше была подвержена влиянию ветра, и натянул лук. Но он знал, что стреле лететь по ветру даже хуже, чем против ветра, и потому прицеливался тщательно.

— Может, подождешь?

Даже Овсень сомневался в удачности выстрела, потому что расстояние было еще слишком велико. Обычно для стрельбы дистанция выбирается шагов на сто меньше.

Но стрела уже сорвалась с тетивы. И, всем на удивление, особенно на удивление команде драккара, человек с красным щитом сорвался с мачты и упал в лодку. Наверное, на чьи-то головы упал, потому что видно было, что на красном драккаре начался переполох.

Что происходило потом, выглядело забавным маневром скандинавской лодки. На полной скорости весла одного борта стали грести в обратную сторону, тогда как весла второго борта продолжали работать в том же ритме. Драккар развернулся чуть ли не на месте, и в мгновение ока несколько человек взлетело по немногочисленным вантам к рее и опустило парус. Теперь драккар двигался тем же курсом, что и ладьи. Через короткий промежуток времени точно такой же маневр повторил и второй драккар. Но обе лодки чувствовали, что дистанция сокращается, и сменили курс, забирая в парус больше ветра и уходя в сторону. Одной стрелы хватило, чтобы стать победителями. Пираты думали, что наткнулись на торговые суда, и рассчитывали на легкую добычу. Удивительный выстрел десятника Велемира все поставил на свои места.

— Преследуем? — спросил кормчий Валдай, входя в охотничий азарт.

— Хорошо бы их потопить, но… Не будем терять время, — решил сотник. — Идем, куда шли. Это может быть и ловушкой. Они заманят нас на какой-нибудь берег, где сидит сотен пять готовых к бою дика… Кхе-кхе… Сотен пять готовых к бою воинов.

Но тут снова решил отличиться десятник Велемир. С тем же большим натяжением он послал одну за другой три стрелы навесом так, чтобы они сверху упали внутрь ближней лодки. Стрела взлетала в тучи и быстро пропадала из вида. Не видно было и того, как она попадала в драккар, но при всем известной меткости стрельца сомнений никто не выразил.

— Гребцов бьешь? — спросил Ансгар.