Козни колдуна Гунналуга

На драккаре ярла Фраварада Ансгар, как помнил, потребовалось семь с половиной дней для преодоления реки. Но тогда они шли против течения, а сейчас двигаться пришлось по нему. Впрочем, чем дальше от Ильмень-моря, тем течение, как показалось Ансгару, становилось слабее…

* * *

На палубу вышли стрельцы, осмотрелись, взглядом проверяя небо на погожесть, потянулись и вытащили из трюма корзины с древками для стрел. Чрезвычайно тяжелая корзина с наконечниками как была поставлена при погрузке на палубе, так там и оставалась, накрытая поверху невыделанной волчьей шкурой, потому что такой груз ни одна волна не смогла бы смыть.

Ансгар подошел поближе, чтобы посмотреть на работу стрельцов, и даже взял в руки одно древко. Древко оказалось тяжелым и прочным, с уже подготовленным отверстием для наконечника, с прорезью для оперения и с «пяткой» для тетивы. Небольшие холщовые мешки с оперением из крыльев морской птицы были уложены здесь же, в те же корзины. Длина стрелы показалась конунгу великоватой, но не его дело было подсказывать умелым и опытным стрельцам[8], как и чем им стрелять.

Говоря честно. Ансгар не знал, как делают боевые стрелы у него на родине. Охотничьи стрелы — видел, делают из срезанных прямых веток, какие удавалось найти в лесу. Но долго приходилось искать, чтобы найти только одну ветку достаточно прямую. Здесь ни о каких ветках речи явно не шло. Славянские стрелы были сделаны не из легкой ветки, а из цельного расколотого дерева.

Почти у каждого стрельца был или камень-песчаник со специальным желобком, или костяной струг. И, прежде чем начать готовить для себя стрелу, они внимательно осматривали древко, убирали камнями или стругами все неровности и заусенцы и проверяли гладкость обработки, несколько раз проведя древком по тыльной стороне ладони или по щеке, у кого щеки не были сильно закрыты бородами. Юному конунгу показалось, что стрельцы в процессе работы любуются своими стрелами, и, наверное, это было правдой. Еще конунг заметил, что то один, то другой стрелец что-то шепчет только что обработанной стреле, словно беседует с ней, словно бы считает ее существом с разумом. Может быть, это было каким-то особым славянским колдовством, которое трудно было понять иноземцу. И благодаря этому колдовству славянские длинные стрелы всегда такие точные и убийственные. Но спросить напрямую юноша не решился, опасаясь, что его поднимут на смех. Он спросил бы раньше, когда не был еще опоясан мечом Кьотви. Тогда и в смехе ничего плохого не было. А конунгу быть поднятым на смех очень обидно и оскорбительно. И приходилось сдерживать свое любопытство.

После обработки древка на стрелу ставили оперение. Большинство предпочитало ставить по три пера, и только двое ставили по два. Здесь уже колдовством не пахло, следовательно, любопытство было ненаказуемо.

Ансгар спросил о такой разнице у Велемира.

— Кому как нравится… — улыбнулся десятник. — Некоторые вообще по четыре пера ставят, но я лично привык обходиться тремя.

— А почему у одних стрел перо к тетиве ближе, у других дальше? Тоже — дело вкуса? — не унимался конунг.

Ему в недалеком будущем, как виделось, предстояло водить войско в походы, и потому очень хотелось постичь секреты славянских стрельцов, хотя он понимал, что с наскоку, с разового наблюдения это сделать невозможно.

— Чем дальше от тетивы, тем больше полет стрелы. Чем ближе — тем точнее бой… — объяснил Велемир. — Видишь, один и тот же человек делает одну стрелу так, другую так. Значит, для разной надобности. И на «пятке» отметку краской ставит. В нужный момент знает, какую из тула вытащить…

Перо разрезалось по своему основанию. Потом срезалось лишнее оперение, подбирались другие перья с таком же наклоном, и все три пера, приложенные симметрично, прочно приматывались к древку провощенной льняной ниткой. Кому нитка казалась провощенной плохо, тот брал лежащий тут же кусок воска и вощил снова. И уже в конце работы, когда нити были крепко закреплены, их вощили поверху. Как догадался Ансгар, делалось это, чтобы поперечная нить не тормозила в полете скорость стрелы. А один из стрельцов, самый возрастной, клеил рыбьим клеем поверх ниток тонкие кусочки бересты. С той же, похоже, целью…

Окончание работы сводилось к установке наконечников. И опять каждый ставил по-своему, как ему казалось удобнее. Все наконечники были «черешковые»[9], то есть устанавливались «черешком» в углубление, высверленное в древке. Трое стрельцов макали «черешки» в рыбий клей и со всей силы вдавливали в углубление. Другие и клей использовали, и в дополнение обматывали стрелу под наконечником конским волосом, тоже промоченным в клее. Третьи поверх конского волоса наклеивали еще и тонкую бересту.

Закончив работу над очередной стрелой, стрельцы отходили в сторону и укладывали изделия для просушки не на солнце, а завернутыми в полотняный кусок. У каждого была своя кучка, как и своя манера изготовления стрелы. Работы стрельцам, судя по запасам черенков и по тому, что каждая стрела делалась вдумчиво и неторопливо, могло хватить на несколько дней. И Ансгар даже устал смотреть, но труд оценил и понял, почему стрельцы после боя стараются подбирать свои стрелы, если есть такая возможность. Однако попробовать самому изготовить стрелу он не пожелал, поскольку считал это дело недостойным конунга. Да ему и стрела была без надобности, поскольку он не имел лука, способного такую длинную и мощную стрелу послать в цель.

Хотя лук иметь хотел бы, и он рассчитывал такой когда-то заиметь…

Десятник Велемир возился со своими стрелами, может быть, дольше всех, что-то мудрил, выбирая перья, и тихо советовался с другими стрельцами, которые в ответ на его вопросы чаще пожимали плечами. Юный конунг присел рядом с десятником и увидел, что тот перья в оперение нескольких стрел ставит совсем иначе, нежели другие.

— А так зачем? — поинтересовался Ансгар.

Все другие стрельцы подбирали перья из одинаковых крыльев, чтобы они имели загиб в разные стороны. Ансгар знал, что так стрела в полете закручивается, дальше летит и имеет большую пробивную силу. Точно так же ставили оперение и скандинавские лучники для своих более слабых луков. Но Велемир взял для нескольких своих стрел перья с разных крыльев, и наклон у них был только в одну сторону, и это не осталось незамеченным.

— Чтобы из-за угла стрелять…[10] — то ли серьезно, то ли в шутку объяснил десятник.

От более подробного объяснения с улыбкой отказался. Но свои «особые» стрелы пометил из плашки зеленым цветом. Да и стрел таких сделал всего три штуки. Значит, на редкий случай…

* * *

Чем дальше плыли ладьи в полуночную сторону, тем, вопреки всем законам природы, становилось, казалось, жарче. Что-то непонятное творилось в природе. Солнце светило белое и жгучее и нагревало палубу. И так целый день. Ансгар надеялся все же, что вскоре, когда приблизятся к Балтии, станет прохладнее…

Но день, тягучий и долгий, каким он всегда бывает, когда ждешь или каких-то событий, или активных действий, которых всей душой жаждешь, все-таки прошел, как всегда проходит, независимо от человеческого желания, хотя по продолжительности он и показался Ансгару таким же длинным, как два обычных дня.

За день четырежды вои сотни Овсеня меняли гребцов, давая им отдых, и с работой справлялись так же хорошо, хотя и не так дружно и слаженно. У воев весла не всегда ложились в воду одновременно, и гребки не всегда получались слаженными, какие дают ладье наиболее сильный посыл. Видно было, что воям не часто приходится браться за весла. Это на драккарах не бывает разницы между гребцами и воинами. Там каждый воин — гребец, и каждый гребец — воин. Тем не менее заметной потери скорости не произошло.

Стрельцы же так и просидели целый день за изготовлением стрел, работали без отдыха, но опустошили только полторы корзины с древками из четырех для них подготовленных. Судя по тому, что оставшиеся корзины, посмотрев на небо, они не унесли в трюм, эту же работу намеревались продолжить и на следующий день.

Только перед закатом кормчий Валдай дал команду к причалу. С такой нагрузкой следовало хотя бы раз в день кормить гребцов горячей пищей, чтобы не потеряли раньше времени силы. Варить что-то можно было только на берегу, поскольку ладьи, в отличие от драккаров, не имели, как увидел Ансгар, небольшого глиняного очага, устанавливаемого на песке, засыпанном прямо на днище, где можно было спокойно разводить огонь и не бояться, что лодка прогорит. Славяне реже, чем скандинавы, пересекали моря, где плавание вне видимости берега занимает несколько дней, и потому надобности в таком очаге, наверное, не видели. Хотя сейчас надобность была очевидной, и очаг позволил бы дополнительно сэкономить время.

Все четыре ладьи встали рядом. Ладья сотника Большаки причалила, как и плыла, последней, но ее команда не стала разводить на берегу костер, и конунг с удивлением убедился, что у руян на ладье есть очаг, ничуть не хуже привычного скандинавского, и даже больший по размеру, напоминающий целую печь. Впрочем, ладья сама была большая и команду имела большую, которой и печь требовалась соответствующая.

Но долгая остановка беспокоила, поскольку оттягивала момент достижения цели.

— Мы не отстанем? — с тревогой спросил конунг Валдая.

— А ты что, конунг, думаешь, шведы плывут без остановки? — ответил кормчий. — Но не переживай. Мы немного отдохнем и двинемся в темноте. Все кормчие Волхов хорошо знают. Пока ветер попутный, надо этим пользоваться. Да и ночи летние светлые. А Волхов — не Ловать. От берега до берега простор есть. И место для маневра. Даже в темноте.

Такое сообщение согрело Ансгару душу. Надежда на удачную погоню ожила.

— Когда мы сюда плыли, ярл Фраварад говорил, что здесь есть преимущественные ветра… В основном дуют с Балтии…

— Как лист на осине полностью покраснеет, только с Балтии и пойдут, — согласился Валдай. — А пока откуда угодно могут быть. Надо не упускать момента.

Момента ладьи не упустили, и, как только были опустошены котлы с пшеничной кашей, часто заменяющей славянам скандинавскую рыбную похлебку, лодки снова тронулись в путь. Но с наступлением темноты кормчие отправили большинство гребцов спать, оставив по пять человек с каждого борта, и двинулись под парусами. Конечно, скорость при этом была не слишком большой, тем не менее ладьи все равно продвигались ходко, и хотелось Ансгару верить, что сокращали отставание от драккаров Дома Синего Ворона, которые не знали, что их преследуют, и потому должны были бы, судя по всему, ночью отдыхать. Конечно, если у них не было особой причины спешить куда-то.

Например, на выборы конунга Норвегии…

Глава 3

Из-за того, что плыли даже ночью, время в пути значительно сократили, и к Ладоге-морю вышли к концу третьего дня, так и не догнав драккар шведов на реке. Должно быть, шведы сильно спешили и тоже берегли время. А без оснований торопливости не бывает. Значит, были серьезные основания. И Ансгар все больше утверждался в мысли, что на драккаре-беглеце везут плененного дядю Фраварада. К сожалению, он не мог подыскать подходящие слова, чтобы убедить своих спутников в том же самом.

И вообще, оттого, что догнать шведов сразу не смогли, рядом с юным конунгом никто особо не расстраивался. Может быть, это было даже, как считали опытные сотник Овсень и кормчий Валдай, к лучшему, потому что выход в Ладогу прикрывали два словенских острога, стоящих на самом берегу, и не исключено было, что между острогами была протянута под водой крепкая цепь, которую не трудно было поднять в любую минуту. Точно такая же цепь, как в самом Словене. И иметь после речного боя осложнения со словенской стражей кормчий и сотник не хотели. Хотя словене и Ладогу-море тоже считали своей территорией, тем не менее там уже было больше простора для действий, и пойди потом докажи, кто атаковал шведский драккар или драккары. Море простым людям следов не оставляет. А какой-нибудь колдун или ведун, который сумеет все же прочитать что-то, явных доказательств, кроме своих слов, представить не сможет. А на этих словах обвинения не выстроишь. Значит, можно было надеяться на удачу.

— Будем на большой воде догонять. Свеи, я думаю, только в одну сторону пойти могут, — решил Валдай. — В сторону Нево-реки… Это самый короткий путь в Швецию. Хотя все зависит от стороны, в которую им попасть нужно. Могут, конечно, и сразу на полуночь двинуть. Так тоже в свейские земли угодишь. Сначала по протокам, потом через озера, и дальше снова по протокам. Саамы[11] их пропустят беспрепятственно. Если большая вода стоит, можно и волоки миновать по воде. Но большинство на Нево-реку идут.

Кормчий все местные водные пути знал, похоже, отлично и держал их в своей необъятной памяти. Да и как не знать, если изучению этих путей всю жизнь посвятил.

— Нам тоже туда, — согласился Ансгар. — Попробуем догнать?

Валдай промолчал и только кормовым веслом пошевелил, выправляя ход ладьи.

— Постараемся догнать, — за кормчего уверенно сказал сотник Овсень и приложил свою широченную ладонь козырьком к глазам, чтобы посмотреть вдаль.

Словенские остроги миновали спокойно, успев рассмотреть и саамскую деревню, что стояла рядом с незапамятных времен. Стража встретить ладьи не вышла, только посматривала с высоких наблюдательных площадок, даже не подняв луки, и лишь острия копий торчали над остриями бревенчатого тына. Впереди уже виднелась темная гладь Ладоги. А еще через четверть часа берега Волхова оборвались как-то внезапно, резко, и ладьи одна за другой были вынесены ветром и течением на широкий простор. Кормчий Валдай круто вывернул свое весло вправо, поворачивая ладью налево, в обход лесистого мыса. Но смотрели все не на мыс, а через борт на Ладогу. Здесь простор казался бо́льшим, нежели на Ильмень-море, и более суровым, может быть, просто из-за более серого цвета здешней воды, может быть, потому, что и небо с восходной стороны стало наконец-то хмуриться, обещая так ожидаемую Ансгаром непогоду, словно бы приближающую его к дому. Но смурное небо было ладейщикам только на руку. Все хорошо понимали, что непогода всегда идет вместе с ветром, а часто с ветром и крепким, может быть, даже близким к штормовому или даже штормовым, пришедшим не по времени года. Но, в любом случае, ветер с восходной стороны как раз приходился в их паруса, и это не могло не радовать.

— У кого глаза помоложе моих? — сказал Овсень. — Мне кажется, парус впереди вижу…

Все стоящие на палубе стали всматриваться вдаль.

— Это ладья… — твердо сказал вислоусый стрелец Белун.

— Мне тоже так кажется… — согласился десятник Велемир, наверное, самый остроглазый человек на борту. — Ладья, а не драккар. И в нашу сторону идет…

— И как раз со стороны Нево-реки… — заметил Валдай. — Будет у кого спросить про драккары… Они могли уже и соединиться…

— Не надо спрашивать, — только что сделанной, но еще не уложенной рядом с другими новой стрелой показал стрелецкий десятник Велемир на берег в левую сторону. — Уже соединились и нас ждут… Три «дракона» у берега… Ночевать там собрались… Уже костры запалили…

— Вот уж кстати, — сказал Овсень, запуская пальцы себе в бороду, словно он с чего-то испытал желание себя слегка потрепать. — Пусть спать укладываются. Время для этого у них есть. Я с удовольствием разрешу им не проснуться. Валдай, к берегу скорее прижимайся.

Кормчий быстро выполнил команду, и вслед за ним три другие ладьи стали забирать значительно левее.

— На фоне мыса они нас не сразу приметят, — сказал Овсень. — Всем готовиться! Сеча обещает быть серьезной. Куделькин острог им звучно аукнется и долго с икотой вспоминаться будет. Даже в самой Вальгалле. Готовимся…

* * *

Вот уж когда непогода пришлась совсем кстати…

На совете, которым руководил сотник Овсень, его решения одобрили все, и даже сотник Большака, который всегда любил действовать самостоятельно и своей самостоятельностью весьма дорожил, только добавил несколько штрихов в уточнение, но с остальным согласился. Лучший план для такой ситуации придумать было трудно.

Со стороны Ладоги-моря драккары должны быть атакованы двумя ладьями. Использовать для атаки три ладьи не захотели, чтобы заранее не настораживать противника. А две выглядят внешне менее сильными, чем три драккара. Первая, самая большая и привычная к атаке с воды, — ладья сотника Большаки со всеми его силами. Вторая ладья поплывет с гребцами двух других ладей, переместившихся в одну. Всего для атаки с воды набралось больше двух сотен воев. А их подход к берегу изначально прикроет непогода. Тучи скоро и луну, и звезды скроют и сделают видимость весьма ограниченной, что даст возможность ладьям подойти близко к берегу и не позволит свеям на драккарах подготовиться неторопливо, без суеты, которая всегда мешает что-то сделать правильно. Кроме того, свеи могут подумать, что команда с ладей, выйдя на ночь глядя из устья Волхова, поспешила к берегу на свет костров, чтобы найти приют от непогоды. Решение естественное для тех, кто мало плавал. А свеи, как всегда, напыщенны, как гусаки, и мореплавателями считают только себя. И посчитают, что торговые ладьи им опасности не представляют. Ведь большинство ладей, плавающих в этих водах, именно торговые. Более того, неосторожные торговые ладьи можно и пограбить, что тоже было в привычках дикарей-свеев. И при таком раскладе сил трудно будет ждать с моря смертельной опасности.

Одновременно с атакой со стороны Ладоги-моря, с суши, из леса, атакует Овсень со своей сотней. Но Овсеню для этого требовалось спустить с ладей лошадей и лосей, в чем, впрочем, никакой сложности возникнуть не должно бы. До этого Овсень, пока две ладьи делают по воде круг, должен будет выйти в тылы лагеря свеев и там ждать прихода своих лодок. По суше путь лежит короче и более скоростной.

— Только стрелами нас не перебейте… — потребовал в заключение сотник Большака. — Стрельцов, как только мы высадимся, в бой не пускай.

— И не убейте пленника, если он найдется, — напутствовал Ансгар. — Это может быть мой дядя ярл Фраварад.

Сам Ансгар, хотя и очень хотел посмотреть на лосей в бою, рассматривая их в своих дальних планах как усиление будущего войска нового конунга, понимал, что ему, пешему, в сотне Овсеня делать нечего, и потому должен был идти на ладье. Но он уже кипел жаждой боя и часто трогал рукой крыж меча Кьотви. Пес Огнеглаз пошел за конунгом на другую ладью, где для него места, впрочем, тоже хватило. Волкодлачка, естественно, предпочла остаться с Овсенем и Велемиром.

Как только все обговорили, начали подготовку. Гребцы с двух освобождающихся ладей надели доспехи, вооружились и пересели в ладью, идущую с руянами. Лосей и лошадей вывели по выставленным трапам, быстро взнуздали и оседлали. Все делали слаженно, без остановки, привычно, но в то же время с какой-то основательной и продуманной неторопливостью, которая в действительности выливается в скорость сборов. И к тому времени, когда начался закат и неподалеку показался парус ладьи, идущей в сторону Волхова, все было уже готово. Как раз и тучи с восходной стороны дошли до середины Ладоги-моря, и воды покрылись серой густой рябью. Заморосил мелкий шелестящий дождь, который не мог помешать воям, но хорошо скрывал любые звуки в ночи.

Встречной ладье дали пройти, чтобы не возбуждать лишних разговоров, дождались момента, когда парус скроется за полуостровом, и, таясь от случайных взглядов, двинулись от берега в сгущающийся мрак. Идти решили, далеко не углубляясь в Ладогу-море, и на таком расстоянии, чтобы не пропустить свеев мимо взгляда.

Два отряда расстались, чтобы встретиться в бою…

* * *

Несмотря на то что сотник Овсень совершенно не знал здешних мест, он смело повел свою сотню через лес, достаточно густой в этих малолюдных землях и не имеющий тропинок, протоптанных людьми. Но, впрочем, мало внешне отличающийся от леса в Бьярмии, разве что чуть более густой и возрастом старший, следовательно, имеющий больше крепких дерев. А охотники и следопыты, из которых была составлена сотня Овсеня, в человеческих тропах не нуждались и могли пройти по звериным тропам. Обычно считалось, что полуночные и восходные берега Ладоги-моря — это уже Бьярмия. Иногда туда же относили и часть закатных берегов[12]. Но сам сотник об этом даже не задумывался. Он продвигался вплотную к берегу, пустив вперед лосей, которые, в отличие от лошадей, умели чувствовать дорогу впереди и никогда не завели бы людей в болото или в непролазный бурелом. А болот на местных берегах хватало с избытком. Но, даже если бы и встретилось болото, которое трудно миновать, то в темноте его можно было бы попросту обойти по воде самой Ладоги, у песчаных пологих берегов не имеющей большой глубины, следовательно, и не возникало преграды даже для пеших воев, не говоря уже о верховых.

Впереди шла разведка из десятка самых опытных охотников и следовиков, людей, которые не оставят без внимания ни одну деталь, что может таить угрозу, и тоже, как лоси, выберут наиболее прямую и удобную дорогу. Так и получалось. Разведчики дважды возвращались и поворачивали сотню в обходной путь. Сначала через воду Ладоги, потом через лес левее, но неуклонно возвращали к нужному направлению. Нужное направление потерять было трудно, потому что широкая и темная водная гладь была рядом, и, пусть иногда не видно было за листвой волн, но шелест их доходил и сквозь дождь, да и ощущалась большая вода всегда своим не самым тихим дыханием, ловить которое умел каждый вой. Сотня двигалась не слишком торопясь, как и договаривались с ладейщиками, тем не менее вышла к месту раньше, чем ладьи подошли к берегу со стороны воды. О близости свейского лагеря разведчики предупредили заранее. Оказалось, что свеи, не ждущие никакого нападения и, как всегда, чванливо-самоуверенные, даже часовых не выставили. Это дало возможность Овсеню развернуть свою сотню полукругом и занять позицию для атаки в непосредственной близости к лагерю. Главное, чтобы раньше времени не выдали ржанием лошади. Но лошади в сотне были проверенные, обученные скрытному передвижению, и могли бы выдать только в том случае, если бы у свеев были свои лошади. Но скандинавские дикари путешествовали только по воде, и потому лошади в этом походе им были ни к чему.

Свеев, что приплыли на трех драккарах, как подсчитали разведчики, было немногим более двух сотен. Но они совершенно не были готовы к бою и не только не носили доспехов, но и не все были при оружии. Только что были опустошены три котла с похлебкой. Но уставшие за день гребцы не стремились побыстрее устроиться на отдых и еще сидели у костра. Часть, правда, все же ушла спать на драккары, несколько человек срубали топорами прибрежные кусты, желая соорудить на берегу шалаши, которые укроют от дождя, кажется, намеренного затянуться и усилиться, но большинство еще сидело, протягивая к огню уставшие от весел руки, разгоняя в жилах кровь.

Беспокойство свеев обнаружилось, когда до них донеслись с воды какие-то звуки. Может быть, удары весел, может быть, скрип уключин. Впрочем, беспокойство это не было достаточно сильным, потому что к отдыхающим драккарам вполне могли приплыть «на огонь» другие драккары или ладьи, и это чаще всего считалось бы нормальным, потому что отдыхать не берегу всегда лучше, чем в лодке. Но все же один из кормчих, или, скорее, из ярлов, если судить по шляпе с белым пером, взялся командовать и послал по пять лучников вправо и влево, чтобы заняли позицию в кустах. Простая, как казалось, предосторожность — в случае непредвиденной ситуации, которая может обостриться, лучники атакуют с двух сторон. Но предосторожность, как оказалось, бесполезная для самих шведов.

Овсень сразу отреагировал на эти действия по-своему и послал по десятку своих туда же, но в обход. Лучников следовало негромко «попросить» не мешать высадке воев с ладей. И еще до того, как ладьи вошли в пределы видимости, посланные вернулись. Десятники доложили без слов кивками — дело сделано, свейские луки стрелять не будут.

Своих стрельцов Овсень держал рядом с собой. Десятнику Велемиру он загодя показал людей у отдельного костра, которые всем и распоряжались в свейском лагере. Начинать следовало с них. Обезглавленные дружины не смогут оказать никакого организованного сопротивления. Они не смогли бы оказать сопротивления даже в том случае, если бы их количественно было значительно больше, потому что неожиданность с двух сторон полученного удара обязательно уравняла бы любые шансы сразу. А славян в этой ситуации и численно было уже больше. Но Овсеня такая атака, грозящая превратиться в бойню, совсем не смущала. Он прекрасно помнил, что произошло в Куделькином остроге, и быть милостивым к скандинавским дикарям не собирался. А на Куделькин острог напали не только урмане, но и свеи вместе с урманами.

Широкие носы двух ладей выплыли из мрака Ладоги-моря стремительно и через несколько мгновений глубоко ушли в береговой песок. Конечно, свеи уже ждали прибытия в свой лагерь гостей, но не ждали нападения. Мечи они под руками держали, но доспехами пренебрегли и, может быть, в силу своей привычки ко всему чужому протягивать руки сами рассчитывали поживиться на этом берегу. В самом деле, репутация моряков с драккаров Дома Синего Ворона была достаточно устойчивой, не слишком доброй, и потому выпрыгивающие на берег и тут же перебегающие на их драккары оружные вои вызвали в рядах свеев замешательство. Но долго думать и разбираться с ситуацией они не могли. Не мог долго отсиживаться в наблюдательной позиции и сотник Овсень. Он привстал на стременах и дал рукой отмашку десятнику Велемиру. Луки поднялись, и десять стрел сорвались в полет одновременно. И тут же последовала вторая отмашка Овсеня, уже сопровождаемая громогласным кличем:

— Бей дикарей! За Куделькин острог…

Лошади стояли в задних рядах, передний ряд занимали боевые лоси. Свеи как раз собрались вроде бы выставить строй, чтобы встретить нападавших с моря с мечами в руках, хотя сами были без доспехов и щитов, но тут в спину им ударили лоси, сразу сминая, не давая строю не только сомкнуться, но и обернуться.

Стрельцам работы больше не предвиделось, и луки быстро ушли в налучья, а в руках появились блеснувшие красным светом костров мечи. И сразу же красные отблески потемнели, не сменив цвет, но перестали блестеть, потому что клинки окрасились кровью. Это был не бой, а, как и предполагал Овсень, побоище, шведы метались в поисках спасения, но вместо спасения находили удары, и на берегу кончилось все быстро. Только в кустах порой слышался треск. Там конники отлавливали и добивали сбежавших врагов.

Овсень загодя выделил пятерых вдумчивых, не склонных к горячке воев, приказав им захватить пленников. Пленников, связанных одной веревкой, тут же, как только сам Овсень уложил топор на рога Улича, привели и посадили под охраной между костром и лесом. А к костру, разведенному свеями, как оказалось, для славян, подошли сотник Большака с Ансгаром, убирающие свои мечи в ножны. Большака во время атаки руководил действиями на берегу, а Ансгар захватывал и сразу обыскивал драккары, надеясь найти там своего дядюшку ярла Фраварада. Но поиски успехом не увенчались, что юношу слегка расстроило.

— Как меч Кьотви, — спросил юного конунга десятник Велемир, — слушается он тебя в бою против свеев?

— Он кажется мне продолжением моей руки, — сказал Ансгар. — Правда, я и ударить-то больше пяти раз не успел.

— Зато каждый удар был смертельным. Хвалю такого воя, — заметил сотник Большака, успевший смять не только первый ряд шведов, встретивших его на берегу, но и посмотреть, что делается на драккарах. — Слышал я, что нелюди называют тебя Ансгаром Разящим. Согласен! Прозвище соответствует твоей руке. Когда-нибудь я позову тебя, конунг, в трудный набег, где нам такая рука понадобится.

— Многие вообще ни разу ударить не смогли, — улыбнулся Овсень. — Так быстро все кончилось. На всех свеев явно не хватило. И надо обладать действительно быстрой рукой, чтобы успеть ударить пять раз.

— Надо было торопиться. Спасибо тебе, Овсень, и тебе, руянин, тоже за добрые слова… — серьезно ответил Ансгар. — Кстати, я готов прямо сейчас предложить тебе плату за твой нынешний поход.

— Плату? — переспросил сотник уже с повышенным интересом. — Я не откажусь. Я никогда не отказываюсь от платы. Главное, чтобы плата была справедливой.

— На центральном драккаре сундук с серебром. Два сильных бойца охраняли его. Единственные, кто был здесь в доспехах. Правда, их доспехи не смогли защитить их от меча Кьотви. Для его клинка сталь не прочнее кожаного панциря. И сундук воины сохранить не смогли. Сейчас его охраняет мой кормчий Титмар…

— Все законно, — согласился Большака. — Трофей принадлежит захватившему его. Ты захватил сундук, он твой, и ты имеешь право мне заплатить. Я согласен.

— Вот все и уладилось. — Овсень только сейчас спустился с седла и погладил по широкой морде Улича, который, как всегда, проявил себя в бою отменно и успел нанести несколько ударов передними копытами в то время, когда сам сотник только один раз опустил свой топор на чью-то голову. — Ты, как я понимаю, не нашел ярла Фраварада?

— Нет, на драккарах его не было.

— Тогда нужно допросить пленных, — кивнул сотник на связанных людей. — Ты лучше их язык знаешь, сам и допрашивай…

Овсень уже видел, что пленники не желали отвечать на вопросы славян. Вернее, отвечали что-то, но на свейском языке. Но в этот раз им уйти от допроса уже не удастся, потому что есть кому спросить у них и есть кому ответы выслушать.

Ансгар, горя желанием как можно быстрее получить информацию, торопливо вскочил и отыскал взглядом пленников. И сразу направился к ним…

* * *

Овсень вместе с Большакой осматривали захваченные драккары, которые намеревались сжечь, когда к ним вернулся от костра юный конунг. Лицо Ансгара не обещало добрых вестей.

— Быстро ты поговорил с земляками, — заметил Овсень. — Сказали что-то интересное?

— Сказали, — ответил конунг. — Очень интересное. Сказали, что обратной дороги у нас нет. Мы своим нападением объявили войну, можно сказать, целой половине Швеции. Может быть, даже самой сильной половине.

— Давно я собирался это сделать, — хладнокровно и почти равнодушно пробасил Большака, ничуть не смутившись такими пугающими словами. — Только никак подходящую ватажку набрать не мог. То один из стоящих в походе, то другой, то я куда-то отправлюсь. А свеев пощипать очень хотелось бы. А чем ты, конунг, недоволен?

— Мы убили ярла Свенельда из Дома Еталандов. Это один из главных претендентов на титул конунга Швеции. Нынешний конунг, хотя и зовет себя королем из Дома Свеаландов[13], слишком слаб, чтобы удержать власть. Свенельд готовился его заменить. Он плавал в Славен, чтобы занять денег на подкуп других ярлов. А получилось, что купил мне помощь сотника Большаки, а себе гибель. Но Свенельд для всей Швеции — слишком большой человек, чтобы его смерть осталась незамеченной. Это вызовет какие-то события, и сейчас трудно предсказать, какие… К тому же он был сильным противником Дома Синего Ворона и не подпускал их к власти. Следовательно, он мог бы стать моим сторонником. И мы сами себе затруднили путь… Мы даже не посмотрели, что на этих драккарах нет символики Дома Синего Ворона. По ошибке мы напали на другие драккары. Ну, ладно бы, какие-то там. Это дело обыденное. Но — ярл Свенельд Еталанд… Нам ведь в Норвегию плыть вдоль шведского берега.

— А мы, может быть, и не будем на каждой остановке про Свенельда рассказывать, — беспечно заметил Велемир. — Мы вообще свейского языка не знаем, да и устраивать со свеями застолья не намерены, как мне думается. Слишком много свеев было при нападении на Куделькин острог. И я не знаю, свеи или урмане застрелили и сожгли вместе с домом моих родителей. Мне это вообще-то все равно. Они мои враги — это я знаю точно.

— А что же твой ярл плавал без сильной охраны? — усмехнулся Большака. — Две сотни воев — разве это, по нынешним неспокойным временам, охрана…

— Его имя уже само по себе было охраной. Никто в Скандинавии не рискнул бы поднять на него руку. А славянских ладей Свенельд не боялся. Они здесь плавают только по торговым делам. Это где-то далеко в сторону заката есть опасность, но не во внутренних морях. Шведы так и зовут эти моря шведскими внутренними морями, и Ладогу, и Ильмень.

— Свеи явно тухлой рыбы с мухоморами переели, — хохотнул десятник Велемир. — Свенельд — это тот, что был в шляпе с пером?