Помоги проекту - поделись книгой:
Согласно изложенной в «Книге о разнообразии мира» версии, Марко Поло стал просить хана отпустить его домой, и хан согласился. Марко и его родственники якобы предпочли китайские корабли арабским и пошли морем вокруг Юго-Восточной Азии в Басру. Вместе с Марко Поло на корабле плыла монгольская царевна Кочекин-хатун, которая имела важное поручение к правившему в Персии монгольскому хану, потомку Хулагу. Зачем было хану отпускать приглянувшегося ему и вполне исполнительного и смекалистого чиновника? Весьма вероятно, что все было немного не так, как о том рассказал Марко Поло. Скорее всего, хан послал Марко и его родственников в свите царевны в качестве переводчиков и доверенных лиц — к тому времени монголы стали постепенно забывать родной язык, особенно в таких регионах, как Китай и Персия, где местная культура была намного выше монгольской — а затем уже венецианцы, улучив момент, бежали со службы и добрались на родину.
Китайско-монгольский флот двинулся из «великой гавани Зайтон» через Южно-Китайское море, названное в «Книге» «Чинским» на основании того, что Чин — это второе название Южного Китая (страны Манзи). В пути Марко узнал о существовании Индонезийского архипелага, состоявшего, по словам информаторов, из 7448 островов, не то разбросанных в Чинском море, не то окаймляющих его с юга. Здесь он узнал и о зимних и летних ветрах, дующих в разных направлениях. Флотилия прошла мимо лесистой страны Чамба (полуостров Индокитай). Где-то здесь Марко услышал об острове Ява, который, по словам «сведущих мореходов», был самым большим на свете островом «с береговой линией более чем 3 тыс. миль». Историки обычно смеются над этим указанием. И действительно, размеры Явы намного меньше, но может быть в сведениях китайских (или все-таки арабских?) мореходов есть какое-то зерно истины? Может, ошибся венецианец? Возможно, что ему рассказали о двух островах к юго-западу от Индокитая — Яве и другом огромном острове (Австралии!), чья береговая линия даже больше указанных в «Книге» 3 тыс. миль. Может, китайцы знали истинные размеры Австралии, но Марко сам уменьшил ее размеры, посчитав полученные данные завышенными. А может Явой китайских мореходов следует считать другой крупный остров Индонезийского архипелага — Новую Гвинею? В то, что китайцы открыли Новую Гвинею, а не Австралию, все-таки верится немного больше.
Дальнейший путь Марко пролегал мимо загадочного острова Кондор, локализация которого затруднительна, и через пролив, с одной стороны которого лежат большой остров, названный в «Книге» «Малой Явой». Эта Малая Ява лежит «так далеко на юг, что Полярная звезда там совершенно не видна <…> и хотя этот остров и меньше Явы, однако и не так уж и мал, в окружности он более 2 тыс. миль». Этот загадочный остров вполне четко идентифицируется — это, конечно, один из крупнейших островов Индонезийского архипелага — остров Суматра. Но если Малая Ява — это Суматра, то Большая Ява — это вовсе не нынешний остров Ява, а один из указанных выше вариантов — Австралия или Новая Гвинея. Здесь венецианцы встретили много арабских купцов, осевших в суматранских городах и распространивших ислам среди туземцев, а вот суматранские горцы — жаловались Марко мусульмане — так и остались яычниками. Китайцам, благодаря посредничеству венецианца, удалось пообщаться с арабскими мореходами, и, возможно, что арабские мореходы Суматры снабдили китайскую флотилию необходимыми картами или портуланами,[30] с помощью которых китайцы и смогли дойти до Персии. В ожидании попутного ветра путешественники прожили на Суматре 5 месяцев. Они высадились на берег и построили деревянную крепость для защиты от островитян, которые, по словам арабских путешественников, часто бывавших здесь, «жрут людей, как звери». Такие каннибальские обычаи сохранились в отдаленных горных районах Индонезии и Новой Гвинеи и после описанного времени. Однако бросается в глаза другая интересная особенность мореплавания вдоль Суматры в те годы: флотилия отказалась останавливаться в существовавших в то время городах, а предпочла построить свою крепость на нейтральной земле. Видимо, и в городах Суматры было неспокойно. А возможно, что в данном случае монголы переняли китайские традиции, согласно которым принцесса, как хранительница императорской святости «дэ», не могла находиться в одном помещении с нечистыми чужеземцами.
Дождавшись попутных ветров, флотилия двинулась дальше вдоль островов, носивших арабские названия Некуверан (ныне — Никобарские) и Ангаман (Андаманские), и подошла к Тапробане (Цейлону). Этот остров Марко также относит к числу «самых больших на свете». Такая ошибка, возможно, объясняется тем, что опять-таки флотилия не обошла весь остров, а прошла проливом между Цейлоном и материком. Вместе с тем Марко очень достоверно описывает ловлю жемчуга в Полкском проливе. Дальнейший путь пролегал мимо мыса Комари (южный мыс Индостана), вдоль Малабарского и Гуджаратского берегов Индии, вдоль иранского Мекрана. Пока корабли останавливались на стоянку в портах, Марко собирал сведения о странах Индийского океана. Собранные в «Книге о разнообразии мира», эти сведения стали для европейцев первыми источниками знаний о восточном побережье Африки. Этих земель Марко, конечно же, не посещал, но даже такие знания о них были полезны для европейских географов и картографов. Из этих пересказов европейцы узнали о стране Абасии (Абиссинии, ныне Эфиопия) и об островах Мадейгаскаре (Мадагаскар) и Зангибаре (Занзибар). Интересно, что сведения арабских источников об этих землях частенько перемежаются с информацией из античных авторов, так автор «Книги» называет Абасию (вслед за Клавдием Птолемеем) «Средней», или «Второй» Индией. Основой такого заблуждения античных географов было то, что и южноиндийские дравиды и негры Африки имели черный цвет кожи, а значит, их считали родственными народами. Вторая ошибка Марко Поло связана с островами Мадагаскар и Зангибар, которые, согласно «Книге», являются большими островами вблизи Африки. Мадагаскар действительно крупный остров, а вот размеры Занзибара совсем крошечные, но ошибка Марко в данном случае понятна и очевидна. Дело в том, что на Занзибаре был большой торговый порт, куда стекались товары со всей Восточной Африки и в том числе и с Мадагаскара, поэтому «занзибарские товары», которых было много и в Индии, и в Иране, и в портах Персидского залива, были на самом деле африканскими.
Пройдя Ормуз, Персидский залив и Шатт-эль-Араб, китайская флотилия достигла Басры. В Басре венецианцы покинули монголо-китайскую делегацию (во всяком случае Марко Поло ничего не рассказывает о торжественном приеме, организованном при монголо-иранском дворе для монголо-китайской принцессы) и поспешили на запад, на родину. Дальнейший путь их был таков: они поднялись вверх по Тигру и, перевалив через Армянское нагорье, спустились не к Средиземному, а к Черному морю, т. к. государства крестоносцев в Сиро-Палестине уже пали под ударами соседних мусульманских государств. На генуэзском корабле путешественники добрались из Трабзона в Константинополь, а оттуда, уже на венецианском корабле вернулись в родной город, в котором не были долгих 26 лет. Такова история путешествий трех человек из семьи Поло. Однако она вызывает слишком много вопросов, которые важны, поскольку они могут подтвердить или опровергнуть сведения, содержащиеся в «Книге о разнообразии мира». В ней много загадок, которые могут помочь прояснить главную загадку Марко Поло — загадку отсутствия упоминаний в его «Книге» Великой Китайской стены.
Итак, первая загадка книги о путешествиях Марко состоит в ее авторстве. «Книга разнообразия мира» была написана не самим Марко Поло, а записана с его слов. По непонятной причине книгу написал не сам Марко, а другой человек. По распространенной версии, Марко Поло, «сидя в темнице в Генуе, заставил заключенного вместе с ним Рустичано Пизанца записать все это». Почему Марко не мог написать эту книгу сам? Он был неграмотен? Но это крайне странно для потомственного купца, которому постоянно приходилось иметь дело с документами. Может быть, он забыл латиницу за долгие годы пребывания в восточных странах? Возможно, но верится в это с трудом. О Рустичано (или Рустичелло) историки знают еще меньше, чем о Марко, ни в одном документе конца XIII — начала XIV в. он не фигурирует.
Где же была записана «Книга о разнообразии мира»? Как мы видим из слов фактически анонимного Рустичано Пизанца — в тюрьме города Генуя. Как попал в эту тюрьму венецианец? Что же он успел натворить за те недолгие дни, которые прошли после его возвращения на родину? Да и почему он попал в тюрьму другого города-государства, соперничавшего с его родиной? Вплоть до конца XIX в. комментаторы «Книги» предполагали, что Марко Поло участвовал в неудачном для Венеции морском сражении у острова Курцола (ныне — Корчула, Адриатика), состоявшемся 7 сентября 1298 г. После 1204 г. две морские торговые республики разделили сферы влияния: генуэзцы владели черноморскими рынками, а венецианцы средиземноморскими, однако они продолжали воевать между собой и в этом бою удача улыбнулась генуэзцам — они захватили в плен более 7 тыс. венецианцев. Но возможно ли, чтобы Марко менее чем за 3 месяца (а «Книга», как известно, была записана в 1298 г.) успел попасть в одну камеру с Рустичано, уговорить пизанца записать его рассказы, да и рассказать всю историю своих странствий полностью. Невероятно… Поэтому некоторые исследователи полагают, что Марко попал в генуэзский плен в результате другой, мелкой, а потому и не сохранившейся в истории стычки между генуэзскими и венецианскими кораблями, произошедшей в 1296-м или 1297 г. Правда, сведений о той стычке нет…
Кажется вообще очень странным, что в генуэзской тюрьме одному заключенному удалось записать столь обширные воспоминания другого заключенного. Каким именно образом в камеру к Марко и Рустичано попали дорогие в то время бумага и чернила?
Еще одна загадка — язык, на котором написаны воспоминания Марко Поло. Марко владел венецианским диалектом средневекового итальянского языка, Рустичано — тосканским, но записи были сделаны на средневековом французском. То есть получается, что Рустичано должен был, услышав от Марко какую-то фразу, тут же перевести ее на французский язык, а затем уже записать. Исследователи текста «Книги о разнообразии мира» отмечают, что «язык этих записей очень плохой, с примесью множества итальянских и некоторых восточных слов». Запись на итальянском языке была бы более логичной…
Что же произошло потом с Марко? По распространенной версии, он был освобожден из генуэзской тюрьмы и вернулся на родину в следующем, 1299 г., где доживал свой век весьма обеспеченным человеком. Умер великий путешественник, согласно этой версии, совсем уже древним стариком в 1324 г. Венецианцы любят вспоминать, что Марко с удовольствием рассказывал истории из своих странствий, и за его страсть прихвастнуть его прозвали Milione (Миллион). Только вот практически все данные о последующей жизни Марко в Венеции, известные по трудам его многочисленных биографов, основываются не на документах, а на городских легендах, которые были записаны намного позже, например, некоторые записаны даже в конце XVI в. Но при этом ни в одном из венецианских документов XIII–XIV вв. не сохранилось ни одного свидетельства ни о Марко, ни о его семье, что в общем-то очень странно, ведь семья Поло должна была принадлежать к весьма состоятельным купеческим домам города. Странно и то, что любивший прихвастнуть путешественник, многократно радовавший горожан историями о загадочных восточных странах, ни разу за четверть века не попытался записать свои воспоминания самостоятельно. Не нашлось желающего записать его рассказы и среди его слушателей. А что произошло с родственниками Марко — его отцом Николо и дядей Маффео? Их история заканчивается на том эпизоде, когда они переступают порог своего дома в Венеции.
Все эти загадочные факты и нестыковки создают впечатление, будто на самом деле Марко не вышел из генуэзской тюрьмы и был скорее всего казнен. За что же могли его казнить? Отношения между двумя городами-конкурентами были весьма натянутыми, но само венецианское гражданство не было основанием для тюремного заключения и казни. Скорее всего Марко, а возможно и Николо, и Маффео Поло, сев в Трабзоне на генуэзский корабль, попали вскоре в руки основанной в 1215 г. инвизиции. Главным преступлением путешественников было вероотступничество, ведь находясь в далеких краях, они не могли исполнять христианские обряды, а это квалифицировалось как страшное преступление. Вероятнее всего, инквизиция попыталась получить от путешественников интересовавшую ее информацию, а затем их казнили как вероотступников. Позже записи, пройдя определенную чистку, были переведены на старофранцузский язык и стали достоянием светских ученых. А может быть, записки воспоминаний Марко Поло попали во Францию вместе с документами папского двора, переселившегося под влиянием убедительной и настойчивой просьбы французского короля в Авиньон. Конечно, это всего лишь версия, но она может объяснить многие лакуны в тексте «Книги о разнообразии мира», в частности, «выпадение» из воспоминаний Марко такой важной детали китайского ландшафта, как Великая стена.
Пройдя сквозь якобы неприступную Стену, гунны овладели всем Китаем, однако, каменный дракон переварил их в своей утробе. Но та часть гуннов, что откочевала на запад еще в I веке и слилась с угорскими племенами Приуралья и Приволжья, сыграла важную роль в истории Европы.
Европейцы знали о гуннах уже к середине II в. Географ Дионисий упоминает о них при перечислении племен, кочующих в Средней Азии и прикаспийских степях. Чуть позже, во второй половине II в., возможно, основываясь на свидетельстве Дионисия, пишет о них знаменитый александрийский географ и астролог Клавдий Птолемей. Конечно, эти авторы и представить себе не могли, что в самом скором времени кочевники, пасущие свои стада где-то на краю обитаемого мира, превратятся в угрозу для западной цивилизации, что даже непобедимый Рим дрогнет под натиском этих восточных варваров.
В начале III в. на северо-восточных границах Римской империи было спокойно. Кочевавшие в причерноморских степях скифские, сарматские и аланские[31] племена установили мирные отношения с принадлежавшими Риму греческими колониями. Досаждавшее римлянам Боспорское царство было принуждено к миру. Еще одни соседи Римской империи, спустившиеся из Южной Прибалтики, германские племена готов, расселились по лесной и лесостепной зоне Причерноморья, где мирно возделывали пшеницу на украинских черноземах. Но вскоре с востока пришла беда.
В 70-х гг. IX столетия гунны вторглись в Причерноморье. Вполне возможно, что кроме жажды наживы двигали гуннскими ордами и неблагоприятные природные условия, вызывавшие голод и падеж скота. Так, сохранились сообщения, что гунны напали на крымские города, перейдя по льду Керченский пролив. В принципе такое возможно лишь в очень суровые зимы.
В одну зиму 370 г. были сокрушены все греческие города от Боспора Киммерийского до Днестра и кочевавшие вблизи них племена. Часть кочевых племен бежала за Днестр, но некоторые влились в гуннские войска.
Современник и, возможно, очевидец гуннского нашествия римский писатель и историк Аммиан Марцеллин так описывает появление гуннов: «Невиданный дотоле род людей, поднявшийся, как снег, из укромного угла, потрясает и уничтожает все, что покажется навстречу, подобно вихрю, несущемуся с высоких гор <…>. Гунны превосходят всякую меру дикости <…> стали семенем всех несчастий и корнем разнородных бедствий <…> все они отличаются плотными и крепкими членами, толстыми затылками и вообще столь страшным и чудовищным видом, что можно принять их за двуногих зверей <…> кочуя по горам и лесам, они с колыбели приучаются переносить холод, голод и жажду; на чужбине они не входят в жилище, за исключением разве крайней необходимости <…> они плохо действуют в пеших стычках, но зато как бы приросли к своим выносливым, но безобразным на вид лошаденкам, и иногда, сидя на них по-женски, они исполняют все обычные свои дела; на них каждый из этого племени ночует и днюет, покупает и продает, ест и пьет и, пригнувшись к узкой шее своей скотины, погружается в глубокий сон <…> Если случится рассуждать о серьезных делах, они все сообща советуются в том же обычном порядке; они не подчиняются строгой власти царя, а довольствуются случайным предводительством знатнейших и сокрушают все, что попадается на пути <…> У них никто не занимается хлебопашеством и никогда не касается сохи. Все они, не имея определенного места жительства <…> кочуют по разным местам, как будто вечные беглецы, с кибитками, в которых они проводят жизнь. Здесь жены ткут им жалкую одежду, спят с мужьями, рожают детей и кормят их до возмужалости. Никто из них не может ответить на вопрос, где его родина, он зачат в одном месте, рожден далеко оттуда, вскормлен еще дальше».
Как свидетельствует Аммиан Марцеллин, в 371 г. орды гуннов под предводительством своего вождя, чье имя известно в римской записи как Баламир, «внезапным натиском ворвались в обширные и плодородные земли Эрманариха»[32] между Доном и Дунаем. Нападение было внезапным и шло одновременно по двум направлениям: часть гуннов напала на готов, переправившись через Дон, а когда готы собрали свои войска, чтобы разгромить оккупантов, им в тыл ударили гунны, пришедшие из Крыма. Долгих пять лет Эрманарих и его войска сдерживали натиск кочевников, но силы защищающихся таяли. Кроме того, готов предало союзное племя росомонов, перешедшее на сторону врага. Чувствуя свое поражение в войне со степными дикарями, Эрманарих покончил жизнь самоубийством и готский племенной союз распался.
Готы отступали на запад, бросая свои поселения. Преследуя готов, гунны подошли к Дунаю, разрушили несколько пограничных римских городов, но не смогли продвинуться далее — очевидно из-за слабости собственных войск, ведь до Дуная дошли лишь передовые части гуннов, остальные были заняты тем, что грабили покинутые готские жилища. Гунны вплотную подступили к римской границе, но вскоре откочевали в плодородные причерноморские степи.
Наступление гуннов на земли Римской империи началось зимой 395 г. По своему обыкновению они напали с двух сторон одновременно, обойдя Черное море с востока и запада из причерноморских степей. Одна волна захватчиков, пройдя сквозь римские приграничные укрепления, вторглась в Европу и захватила Фракию (Восточная и Центральная Болгария), другая устремилась на юго-восток, громя богатые города Кавказа, Армянского нагорья, Малой Азии и дошла до Сирии — все это были римские земли.
Весной 396 г. гунны, разграбившие юго-восточные владения Римской империи, с богатой добычей вернулись из Малой Азии через Дербентский проход в Северное Причерноморье. В том же году сюда возвратились их соплеменники, участвовавшие в западном походе — вполне возможно, что римским войскам все-таки удалось выдавить кочевников в степь.
Однако уже в 400 г. гунны снова появились в долине Дуная. Передовым отрядам гуннов удалось закрепиться здесь. Постепенно основная масса гуннов заселила долину Дуная и Северную Паннонию, выдавливая оттуда остатки готов. Спасаясь от физического уничтожения, готы попросили убежища на территории Римской империи и, перейдя границу, расселились, с согласия римлян, в долине Дуная. Римляне надеялись на их поддержку в войне с гуннами, однако готы не стали воевать, а переселились дальше на запад, в Иллирию и в предальпийские области. Тем временем гуннские орды стали проникать и на территорию Южной Паннонии. Обитавшие здесь племена готов, вандалов и аланов частью присоединились к гуннам, а частью ушли дальше на запад.
Появление гуннов совпало с большими проблемами внутри Римской империи. Строго говоря, после 395 г. никакой единой Римской империи уже не было, а на ее месте существовало две империи — Западная и Восточная, возглавляемые родными братьями, сыновьями последнего общеримского императора Феодосия Великого. Несмотря на родство, императоры соперничали между собой и не могли собрать единое войско для того, чтобы разгромить зарвавшихся гуннов, напротив, они подкупали отдельных гуннских князей, чтобы те нападали на города противника: византийцы натравливали гуннов на города Западной Римской империи, а римляне — на города Византии. В целом повторилась ситуация, аналогичная китайской, когда императоры использовали гуннов в своих военно-политических разборках. В результате проиграли от этого римляне и византийцы, а в выигрыше оказались сами гунны, обогатившиеся таким образом сокровищами и Греции, и Рима.
Римская империя не смогла объединиться, а вторжение пришельцев с северо-востока только усугубило положение в провинциях. Паннония была очень удобным местом обитания для гуннов, поскольку оттуда было достаточно близко до богатых городов Италии и Греции.
Более полувека гуннские племена досаждали Италии и Византии. За это время разнородные племена кочевников, влившиеся в ряды гуннов, сплотились и стали единым целым. Справедливости ради следует отметить, что смуту в Римскую империю вносили не только гунны, но и германские племена, в частности согнанные со своих земель в Причерноморье готы. Имя другого германского племени — вандалов — стало нарицательным для обозначения бескультурья и жестокости. Они переселились с южного побережья Балтики, а затем осадили и захватили Рим, благодаря чему попали в работы римских историков, а имя стало синонимом бессмысленной жестокости.
К 420 г. гуннская орда прочно обосновалась в степях среднего Дуная. Она состояла из трех улусов, управляемых самостоятельными ханами, но один из трех ханов — Роила (Ругила) — считался главным ханом. Скорее всего два других хана были его родственниками, возможно даже братьями. Их звали Мундзук и Октар.
И первый Рим, и второй Рим (Константинополь) старались задобрить гуннов. Так, правивший в Константинополе византийский император посылал ежегодные «подарки» (дань) хану в размере 350 фунтов золота. Рим в качестве заложника послал в ставку хана Роилы молодого офицера Аэция, где тот провел несколько лет. Аэцию удалось завоевать расположение верховного хана и других влиятельных гуннских вождей. Установив контакты с гуннскими вождями, Аэций вернулся в Рим и использовал свои гуннские связи для политических целей. По смерти императора Гонория в 423 г. Аэций встал на сторону некоего Иоанна, которого собирались провозгласить новым императором. По просьбе Аэция Роила послал в Рим армию, но она прибыла слишком поздно, и императором провозгласили малолетнего Валентиниана, племянника покойного Гонория. Поддерживавшие Валентиниана византийцы послали в Рим сводный корпус, которым командовал алан Ардабур, и тому удалось уговорить войска хана Роила покинуть Италию. Битва не состоялась, а Аэций получил прощение и постепенно восстановил свое влияние при римском дворе. Западные гуннские ханы в отличие от восточных (видимо наученные опытом восточных гуннов) противились тому, чтобы рядовые гунны поступали на воинскую службу к императорам. Так, хан Роила послал свои орды во Фракию, потому что византийский император Феодосий II нанял и не увольнял с государственной воинской службы гуннов. Однако поход был неудачным — в пути Роила умер, возможно отравленный византийским агентом, а гуннское войско отступило в Паннонию для избрания нового хана. Избраны были три хана-соправителя: Мундзук и два его сына — Аттила и Бледа.
Имя Аттилы навсегда останется в истории, оно воспринимается как синоним жестокого вождя и кровожадного победителя. Есть две версии о происхождении этого имени. Согласно первой, оно происходит от тюркского «ата» — «отец» и переводится примерно, как «батюшка», по другой — оно является однокоренным с тюркским названием р. Волги (Итиль или Атиль) и происходит от слова «вода».
Гуннская ставка на Дунае стала крупнейшим дипломатическим центром Восточной Европы. Сам город был построен из дерева и окружен деревянной стеной. Просторный бревенчатый дворец Аттилы располагался в центре на высоком холме. Близ дворцов Аттилы, его главной жены и домов его гвардии располагалось множество вспомогательных сооружений — кладовые, жилища слуг, подсобные помещения, кухни и даже каменная баня, построенная в подражание римским.
Как и всякая дипломатическая столица мира, двор Аттилы был наводнен дипломатами разного калибра, среди которых были и обычные дипломаты, и агенты влияния, а также шпионы и диверсанты, возможно даже наемные убийцы. Чтобы не стать жертвой политических интриг, Аттила был вынужден создать собственную разведку. Так ему удалось раскрыть несколько покушений на свою жизнь, организованных византийцами.
Посетивший гуннскую столицу римский сенатор Приск с удивлением встретил там многих греков, попавших в гуннский плен, но отпущенных на свободу и оставшихся в варварской столице. Еще больше удивления у Приска вызвал тот факт, что греки добровольно не желали возвращаться на родину, так как, говорили они, жизнь у гуннов легче, чем жизнь в империи. Подданные Аттилы в отличие от римлян не платили налогов, ведь все необходимые богатства гуннский двор получал путем разбоя и грабежа.
Поддержки гуннов искали и король вандалов, и персидский шах. Одним из секретарей Аттилы был римский аристократ, направленный ему Аэцием, кроме того Аэций послал ко двору Аттилы своего собственного сына в качестве почетного заложника. Союз с Аттилой был выгоден Аэцию: благодаря гуннской коннице Аэций успешно разгромил в 435–439 гг. германские племена бургундов и вестготов в Южной Галлии.
В 441 г. гуннская конница, быстрым маршем пройдя по Причерноморью, вернулась в долину Дуная. Практически без боя сдались важные византийские крепости Сингидун (Белград) и Виминациум, которые должны были бы преградить путь к Константинополю, а гуннская конница устремилась дальше на юг, в долину реки Морава и вскоре достигла г. Наисса (Ниш). Вот как описывает взятие Наисса Приск: «Так как жители не осмелились выйти для сражения, [гунны], чтобы облегчить переправу своих войск, построили мост через реку [Нишаву] с южной стороны ниже города по течению и подвели свои машины к опоясывающим город стенам. Сначала они подвели деревянные платформы на колесах. На них стояли воины, которые расстреливали защитников на бастионах. Позади платформ стояли люди, которые толкали колеса своими ногами и двигали машины куда нужно, так что [лучники] могли успешно стрелять через экраны. Чтобы воины на платформе могли сражаться в безопасности, они были прикрыты экранами из плетеного ивняка с наброшенными поверх шкурами и кожами для защиты от метательных снарядов и зажигательных дротиков <…> Когда множество машин было подведено к стенам, защитники оставили бастионы из-за ливня метательных снарядов. Затем подвели так называемые тараны <…> Защитники со стен сбрасывали огромные валуны <…> Некоторые из машин были раздавлены вместе с обслугой, но защитники не могли выстоять против их большого количества <…> Варвары ворвались через часть стены, пробитой ударами таранов, а также посредством составных лестниц».
Не совсем понятно, каким образом попали к гуннам стенобитные орудия. Одни историки считают, что гунны познакомились с осадной техникой в Китае. Возможно также, что осадные орудия были трофеями, взятыми в захваченных гуннами греческих городах. Другие исследователи думают иначе: гунны могли пользоваться услугами персидских военных инженеров, которых предоставил в их распоряжение сасанидский шах. Постройкой осадных машин могли заниматься также римские и византийские инженеры — вольнонаемные, пленные и дезертиры. В любом случае факт использования осадных орудий говорит о том, что гунны быстро учились.
После взятия Наисса гунны по старой римской дороге двинулись на Константинополь и дошли до фракийского Херсонеса (Галлиполи). Византийцы не могли оказать сопротивление гуннам, поскольку императорских войск просто не было. Гунны пришли в самый неподходящий момент: войска византийского императора Феодосия были разбросаны на границах. Одна армия воевала в Персии против шаха Ездигерда II, другая была расквартирована на Сицилии и готовилась к высадке в Северной Африке, чтобы отвоевать Африку у короля вандалов Гейзериха. Константинополь остался практически беззащитным. Вне всяких сомнений, соседи Византии, страдая от постоянных нападений правителей Константинополя, договорились о совместных действиях.
В начале 442 г. император Феодосий заключил мир с вандалами и отозвал армию с Сицилии, которая вскоре высадилась во Фракии, недалеко от Константинополя. Не желая рисковать, Аттила отступил. Возможно, он просто не захотел посылать своих солдат на смерть, чтобы облегчить жизнь шаха и короля вандалов.
После замирения Византии основные силы гуннов были брошены в Северное Причерноморье, где они усмиряли непокорные племена. Вполне возможно, что византийские дипломаты, желая убрать подальше от своих границ молодого и амбициозного правителя гуннов, спровоцировали восстания кочевого племени акациров, предполагая, что чем сильнее Аттила увязнет в войне с другими варварами, тем легче и спокойнее будет жить в Константинополе.
После смерти в 445 г. своего родного брата Бледы Аттила становится единоличным правителем гуннов. Его могущество крепнет. Но в этот момент византийский император, видя, что войска Аттилы находятся далеко от Константинополя, перестал выплачивать дань. В 447 г., ураганом пройдя по Фракии и Иллирии, — Аттила разрушил там около 70 городов и крепостей — гунны двинулись на Константинополь. Когда до столицы оставалось несколько дней пути, император запросил у варваров мира. Византии удалось откупиться выплатой «долга» по дани в размере около двух тонн золота и клятвенным обещанием хану отлавливать в своих землях гуннов-дезертиров. Византия исправно платила дань и подталкивала Аттилу к войне с Римом. Но новый император Византии Маркиан вдруг отказался выплачивать дань, воспользовавшись обострением отношений между гуннами и Римом.
В 450 г. римский император Валентиниан III по политическим соображениям насильно помолвил свою сестру Гонорию с нужным ему человеком в сенате. Но Гонория, презиравшая своего будущего супруга, решила обратиться за помощью к Аттиле. Она послала к хану своего доверенного евнуха с обручальными кольцами и просьбой о помощи. Аттила заглотил наживку — он тут же послал в Рим своего посла с требованием руки Гонории, а в качестве приданого — ни много ни мало, половины Западной Римской империи. Валентиниан отказался от такого альянса и отправил Гонорию под домашний арест. Назревала война. Аэций, ранее использовавший гуннов для борьбы против германцев в Северной Италии, Галлии и в Альпах, теперь, наоборот, стал искать среди германцев союзников в борьбе против гуннов. Германская коалиция оказалась весьма внушительной: на сторону Рима встали вестготы, бургунды и франки. Правда, Аттиле удалось подорвать единство франков, а также сохранить верность испанских и провансальских остготов и вандалов, бывших на стороне гуннов. Война за руку и сердце римской принцессы и половину империи в придачу проходила в Галлии. Аттила ринулся к городу Аврелиан (Орлеан), которым владел осевший в Арморике аланский хан Сангабан. Аттила предполагал, что Сангабан перейдет на сторону гуннов, но быстрее к Орлеану успел с вестготским отрядом Аэций. Аттила, обойдя город, расположился близ современного города Труа. Здесь в июне 451 г. состоялась битва, вошедшая в историю как «Битва народов». На стороне Аттилы, кроме гуннов и восточных аланов, были гепиды, остготы, герулы и часть франков. На стороне Аэция, кроме римских легионов, набранных кстати не в Риме, а в Галлии и Германии, были еще вестготы, бургунды, франки и часть арморикских аланов. Битва была кровавой, но безрезультатной. Аэций твердил, что одержал победу, это же говорили и гунны, но никто на следующий день не решился повторить атаку, а через несколько дней Аттила с войском ушел в Паннонию, а вестготы отошли к Тулузе.
Удача не всегда сопутствовала Аттиле, как, например, Александру Македонскому. Не блистал он и военной тактикой, а его сила была в практически бесчисленном резерве, который он мог ввести в действие после казалось бы сокрушительных поражений. Его власть распространялась не только на Паннонию, то и на тех гуннов, которые кочевали в понто-каспийских степях, именно оттуда он пополнил ряды своей конницы после тяжелых потерь в битвах с римлянами. Весной 452 г. Аттила двинулся на Рим. Пройдя через Юлийские Альпы, он взял Аквилею и Медиолан (Милан). По христианской легенде, в Медиолане Аттилу посетил в сопровождении двух сенаторов Римский Папа Лев. Он, якобы с помощью заступничества апостолов Петра и Павла, смог уговорить Аттилу отступить. Действительно, после этого визита гунны ушли из Италии и вернулись в Паннонию. Правда, причина отступления хана была намного прозаичнее: вследствие прошлогоднего неурожая и голода в Италии свирепствовали страшные эпидемии, в том числе и чума. Впрочем, возможно, что папа просто предложил Аттиле сделку — согласие на брак с сестрой Валентиниана в обмен на помощь в походе против Византии. Возможно, папа убедил Аттилу отступить еще и тем, что пояснил ему, что византийские города-крепости в Иллирии (ныне — Словения и Хорватия) имеют очень сильные гарнизоны, которые могут ударить в спину ушедшим в глубь Италии гуннам.
В 453 г. союзные Риму племена вестготов (западных готов) и аланов[33] в битве на р. Лигер (Луара) наносят Аттиле очередное сокрушительное поражение. Его конница разбита, и Аттила, бросив свое разбитое войско, бежит с поля боя.
Проиграв войны с Римом, Аттила в 453 г. решает укрепиться на Западе путем династического брака с одной из германских княжон. Выбор пал на молодую бургундскую красавицу Ильдико. Одновременно с примирением с Западом Аттила готовит поход на Византию. Но утром после брачной ночи с Ильдико Аттила, прозванный Бичом Божиим, был найден мертвым. Скорее всего наемный убийца подсыпал в питье яд. Унаследовавшие после смерти Аттилы его власть сыновья не смогли справиться с восставшими (к этому их подстрекал и Рим, и Константинополь) прежними союзниками гуннов. Остатки гуннских орд ушли из Паннонии в причерноморские степи. В течение последующих 100 лет византийские и римские агенты влияния натравливали на гуннов соседние племена алан, германцев, славян. Остатки гуннов постепенно растворяются в среде местного оседлого населения и прибывающих с востока тюрков-кочевников.
Но вернемся к Аттиле. Нам остается остановиться на последней загадке гуннов — загадке могилы Атиллы. Она до сих пор не найдена, и исследователи выдвигают несколько гипотез о том, где она может находиться. Причем, интерес к могиле Аттилы проявляют как профессиональные археологи, так и охотники за сокровищами, ведь в ней хранятся все сокровища, награбленные Аттилой в многочисленных походах. По самой распространенной версии его могила находится под одним из холмов на территории нынешнего Будапешта. Другие теории предполагают, что могила находится где-то в степях Украины. Третьи — что тело Аттилы и принадлежащие ему сокровища гунны увезли на повозках еще дальше — в Поволжье, Туркестан или даже в Северо-Восточный Китай.
Гуннский хан Аттила и после своей смерти продолжает жить в эпосе германских народов — его увековечили в «Песне о Нибелунгах» и в некоторых исландских сагах.
С гуннским наследием связана одна смешная история в национал-социалистической Германии. Немецкие идеологи были убеждены в исключительности арийской расы, причем собственно арийцами признавались только этнические немцы. Все остальные народы объявлялись «недочеловеками» и подлежали принудительной стерилизации или физическому уничтожению. За основу для расологических исследований немецкие расисты взяли внешний облик немцев Северной Германии — высокий рост, светлые волосы, голубые глаза. Для того, чтобы доказать свою теорию, они в 1930-х гг. получили из госбюджета рейха огромные ассигнования на антропологические исследования всех немцев Германии. Данные, полученные из Северной и Западной Германии, в целом укладывались в арийскую гипотезу. Однако в Южной и даже Центральной Германии (в основном в любимой национал-социалистами Баварии, а также в Австрии, Саксонии и Тюрингии) антропологи к своему ужасу обнаружили среди этнических немцев невысоких брюнетов с раскосыми глазами и скуластыми монгольскими черепами. Дело в том, что в этих областях Германии осели гунны, и их онемеченные потомки все еще сохраняют черты далеких предков-монголоидов. Расологическую кампанию пришлось потихоньку свернуть, не привлекая к ней излишнего внимания.
Но больше всего гуннов осталось в Венгрии. До сих пор имя Аттила является там популярным мужским именем. Более того, в 2008 г. потомки гуннов собрали более 2400 подписей за то, чтобы считать их народ в Венгрии национальным меньшинством. Что ж, вполне возможно, что исчезнувшие гунны скоро станут одним из европейских народов. И судя по всему, потомки гуннов восстанут из небытия не только в Венгрии, но и в Австрии, Германии и Швейцарии.
УДИВИТЕЛЬНАЯ ЭПОХА МИН—
BELLE EPOQUE ПО-КИТАЙСКИ
Тем, кто хоть немного знаком с канонами фэн-шуй, истоками и глубинным смыслом китайских традиций, философии или истории, не раз приходилось удивляться, насколько причудливо и неожиданно соотносятся в них культура, природа и человек. Простота и совершенство, изящество и здравый смысл становятся целью и средством во всем: в поэзии, театре, живописи, архитектуре. Не в этом ли корни нынешнего «китайского чуда»?
Эпоха Мин — это время действительно стало «золотым веком» китайского искусства. В минскую эпоху кардинальный эволюционный толчок получили практически все стили, жанры и явления культурной и обыденной жизни: от архитектуры до ландшафтного дизайна, от живописи до фарфора, от техники обработки шелка до кулинарии…
Чем же был вызван этот «культурный взрыв», такой нехарактерный для декларирующего плавную эволюционность Китая? Почему именно эпоха Мин стала «золотым веком» для Китая? И действительно ли это так?
Когда в середине XIV века власть монгольских императоров рухнула, Китай был переполнен восставшими армиями. Они не только штурмовали императорские цитадели, но и вели непрерывную борьбу между собой. Эти внутренние раздоры продлили агонию монгольской династии, но когда у китайцев появился способный лидер, ее участь была предрешена.
Основатель династии Мин Чжу Юань-чжан родился в области, лежащей между реками Хуанхэ и Янцзы, в 1328 г.
в бедной крестьянской семье. Еще ребенком он лишился родителей и почти всей родни, умершей от голода. Карьеру свою он начал пастухом, а затем стал буддийским монахом. Однако монастырская жизнь оказалась амбициозному юноше не по душе, он покинул обитель, стал нищим, а потом, как часто случается, разбойником — это больше соответствовало его яркой натуре, чем просить подаяние. В рядах бунтовщиков, начавших плодиться в то время повсюду, Чжу Юань-чжан и нашел свое место. Он быстро поднимался по карьерной лестнице, пока не возглавил большой отряд, а затем, порвав со своим начальником, превратился в независимого партизанского вождя.
Подобная карьера достаточно типична для всех неспокойных периодов китайской истории. Правда, Чжу Юань-чжана от многих соперников отличало умение пользоваться плодами побед и объединять подвластные ему земли в хорошо управляемое государство. Пока другие вожди разбойников метались по стране, просто грабя города и отнимая ценности, Чжу Юань-чжан не просто захватывал населенные пункты ради их богатств, а занимал стратегически важные и использовал их как опорную базу для расширения своей власти. В 1356 г. он одержал решающую победу, захватив Нанкин, который стал вначале столицей его сторонников, а затем и столицей всего Китая.
Чжу Юань-чжан прекрасно владел основами тактики и стратегии. В те годы он пока не трогал укрепленные твердыни монголов, направив все силы на подавление своих соперников, бесчинствовавших на юго-востоке Китая. Десять лет спустя он уничтожил последнего из них, оставшись единственным претендентом на престол и признанным лидером китайского сопротивления. Два года спустя, в 1368 г., после захвата всего восточного побережья от Кантона до Шаньдуна, в армии его полководца Су Да насчитывалось около четверти миллиона человек. Монгольский император не стал дожидаться их появления. Он бежал на север, оставив Китай победоносному основателю династии Мин. Пекин капитулировал.
Потребовалось еще несколько лет войны в западных и юго-западных провинциях, пока новую династию не признали во всех частях Китая. Монголы также пытались вернуть утраченную империю, но военное превосходство уже было за китайцами. В 1372 г. генерал Су Да пересек Гоби, сжег Каракорум, столицу Чингисхана, и дошел до северных склонов Яблонового хребта в Сибири. Ни одна китайская армия прежде не заходила так далеко на север. В 1381 г. монголы были выбиты и из Юньнаня, где они оставались в изоляции со времени основания династии. Десять лет спустя минская армия заняла Хами в Центральной Азии, чем и завершила воссоединение империи.
Таким образом, впервые со времен Тан границы отодвинулись далеко на север, а в целом минская империя была обширнее любой другой предшествовавшей ей китайской империи. Ляодун (Южная Маньчжурия) стал частью провинции Шаньдун. Юго-западные Юньнань и Гуйчжоу, лишь частично заселенные при Хань и Тан, стали полноправными областями империи, находящимися под провинциальным контролем. Их города и долины стали центрами китайской колонизации.
Минские армии явно превосходили армии монголов и других кочевников, но императоры династии никогда не пытались установить китайское господство в Центральной Азии. Они довольствовались удержанием Хами, первого города по караванному пути, охранявшего подходы к провинции Ганьсу. Дело в том, что Великий шелковый путь пришел в упадок, и поэтому император Мин не последовал примеру своих ханьских и танских предшественников, столетиями пытавшихся завоевать Центральную Азию. Усиление значения морского пути и разорение северо-запада монголами, последствия которого видны до сих пор, обесценили Туркестан в глазах китайцев.
Чжу Юань-чжан, отказавшись от внешней политики танской империи, во всех остальных отношениях сделал ее образцом для подражания. Управление было организовано по танской модели, и даже провинции, насколько позволяли территории и численность населения, были изменены, чтобы соответствовать десяти «дао» Тай-цзуна. В минский период утвердились многие из нынешних границ и названий провинций, хотя тогда их было лишь 15 (при маньчжурах — 18). Перед войной японцы, завоевавшие Маньчжурию и провозгласившие там государство Маньчжоу-го, заявляли, что эта территория никогда не была собственно китайской. Однако минская провинция Шаньдун включала в себя не только одноименный полуостров, но и территории к северу от Великой стены от побережья Бохайского залива до Шэньяна и вплоть до границы с Кореей, проходившей по реке Ялу. Эти земли были в то время полностью заселены китайцами, минская провинция Цзинши (нынешняя Хэбэй) простиралась на север до реки Ляо. За этими исключениями несколько нынешних провинций составляют одну минскую, границы и названия их также большей частью были установлены при Мин.
Практический дух административных преобразований проявился и в другом. Предыдущие династии получали имя в соответствии с древним названием той области, откуда родом был основатель, или же по названию удела, которым он (или его предок) управлял. Так Лю Бан назвал свою династию Хань, ибо в период междувластия, после падения династии Цинь он управлял эфемерным государством Хань. Первый император Тан был при династии Суй владельцем удела Тан в Шаньси. Династия Сун получила название от древнего царства Сун, находившегося в восточной части Хэнани.
Другие, менее известные династии, тоже следовали такой практике. Основатель Мин, бывший прежде главарем разбойников, не мог, как и его предки, похвастаться владением или уделом, поэтому, выбирая название для династии, он порвал с веками освященной «территориальной традицией» и назвал ее Мин. Историки пишут, что Чжу Юань-чжан стал одним из лидеров мессианской секты «Мин цзяо» («Учение Света»), буддо-манихейского характера, ожидавшей прихода мессии — Царя Света (мин ван). Отсюда и название основанной им династии — Мин: «светлая», «сияющая», «просвещенная».
Еще одно его важное нововведение коснулось девизов правления, по которым шла датировка событий. Если ранее этот девиз менялся каждые несколько лет, то минские императоры сохраняли его на протяжении всего царствования. Поэтому период Юнлэ, например, полностью совпадает со временем правления императора Чэн-цзу. Ранее, с тех пор как ханьский У-ди ввел девизы правления, дело обстояло иначе. Тем самым минские императоры возвращались к древним обычаям чжоуских ванов и Цинь Ши-Хуанди. Такое изменение имело очевидное преимущество, ведь прежние императоры за время царствования порой меняли девизы по 5–6 раз, под каждым из которых летоисчисление начиналось заново, поэтому без математических подсчетов просто нельзя было узнать, сколько же правил тот или иной император. Впоследствии этому же новому правилу следовали и маньчжуры, поэтому императоров этих двух династий чаще всего и называют по девизам правления. Общеизвестные девизы Вань-ли и Цянь-лун почти что превратились в имена собственные, и немногие вспомнят, что под первым правил император Шэнь-цзун, а под вторым — маньчжурский император Гао-цзу. Девизы правления этих императоров знакомы европейцам по надписям на фарфоре, что и положило начало такому устоявшемуся, но ошибочному обычаю.
Первой столицей минской династии был Нанкин. Город и сегодня таков, каким он стал после того, как его перестроил Чжу Юань-чжан. Хотя от самого дворца сохранились лишь ворота, обозначающие место его нахождения, городская стена более двадцати миль в длину и шестьдесят футов в высоту остается самой длинной в мире. Выбирая столицей Нанкин, первый император Мин хотел, видимо, чтобы управленческий аппарат находился в наиболее ему знакомой части Китая, из которой он сам был родом. Этот мудрый выбор, быть может, позволил бы в будущем сохранить династию, следуй его преемники такой же логике.
После падения власти Сун на севере множество самых влиятельных и образованных людей бежали на юг, и север утратил свою культурную и торговую значимость. Нанкин, располагавшийся на берегу Янцзы, куда легко могли приставать лодки с данью и торговые суда, идеально подходил для управления самой населенной и богатой частью империи, ведь в силу географического положения он был защищен от нападения с севера и в то же время не столь уж удален от северных провинций.
К сожалению, вышеперечисленные причины проигнорировал третий минский император Юнлэ, вновь перенесший столицу в Пекин. Это увеличило основную внутреннюю слабость новой династии — все усиливающееся расхождение между Севером и Югом и, как следствие, взаимную ненависть чиновников — выходцев из различных частей империи. Разделение империи на две половины стало более явным, чем когда бы то ни было прежде. Пока Юг не был колонизован при Тан, а затем обогащен и окультурен при Южной Сун, сколько-нибудь значительного соперничества быть не могло, ибо и культура, и власть, и население концентрировались в северных провинциях. После чжурчжэньских и монгольских завоеваний баланс нарушился. Север был разорен, а юг стал богатым и многонаселенным.
Началась масштабная миграция самого «культурного» населения. На юге нашли убежище все известные ученые кланы, на протяжении столетий управлявшие империей. Вплоть до конца Северной Сун такие фамилии, как Сыма, Сыду, Шангуань, Оуян, обозначавшие в древнюю эпоху должности, были распространены на Севере и участвовали в общественной жизни.
Сегодня их можно встретить только в Кантоне (Гуанчжоу). Поскольку эти кланы возникли в Шэньси, ясно, что предки их нынешних представителей бежали с севера. Едва ли можно встретить в Кантоне сколько-нибудь влиятельную семью, чьи предки не «пересекали Мэйлин» — горный хребет, разделяющий бассейны Янцзы и Западной реки (Сицзян). Все эти переселения большей частью происходили во время чжурчжэньского и монгольского нашествий.
К воцарению Мин различия между двумя половинами империи стали уже слишком очевидными. Выходцы с юга занимали на государственных экзаменах все более высокие места, в то время как северяне не были даже представлены на них пропорционально количеству населения. Неудовлетворенность такой ситуацией заставила императоров «резервировать» за северянами одну треть всех мест, вне зависимости от уровня знаний, но даже эта пропорция сама по себе весьма показательна.
Перенос столицы в Пекин еще более усилил это соперничество. Юнлэ сделал это потому, что здесь находились его владения до того, как он вступил на трон, и здесь он находил опору и поддержку. Однако Пекин был плохим местом для столицы. Он расположен на песчаной и достаточно сухой равнине и не связан водными путями с экономически развитыми провинциями. К тому же он находится всего в сорока милях от проходов в Великой стене, по которым кочевники во все времена просачивались в Китай. Наконец, он расположен на крайнем северо-востоке империи и удален от основных производящих и населенных центров. Естественно, что монголы и чжурчжэни выбрали этот пограничный город столицей. Ибо они в этом случае оставались вблизи своих родных земель и не были окружены со всех сторон враждебно настроенным населением. Однако подобные «преимущества» для китайской династии не только не давали никакой выгоды, но, напротив, представляли серьезную опасность.
К тому времени, как военная мощь империи иссякла, столица оказалась открытой для нападения. Кочевникам не нужно было совершать длительный поход в глубь Китая. Достаточно было простого пограничного набега, чтобы угрожать двору и дезорганизовать управление. Поэтому минский двор был всецело поглощен пограничными проблемами в ущерб подлинным интересам империи. Деньги и войска, которые требовались на охрану незащищенной столицы, могли бы пойти на надзор за провинциями. Двор, изолированный на северо-востоке, утратил понимание нужд юга и запада, которые с течением времени становились все более и более безразличны к судьбам минской династии. Положение столицы явилось одной из главных слабостей империи и главной причиной ее падения.
Чжу Юань-чжан, основатель династии, правивший под девизом Хун-у, умер в 1398 г., после тридцати лет царствования, характеризовавшихся внутренней стабильностью и успешными внешними походами и увенчавшихся долгим миром. К сожалению, его старший сын и наследник умер, так и не взойдя на трон, поэтому престол перешел к его внуку Хуэй-ди, которому было лишь 16 лет. Однако власть молодого императора немедленно оспорил его могущественный дядя, принц Янь, командовавший войсками Севера и правивший в Пекине. В итоге, спустя всего поколение после основания династии, империя оказалась ввергнутой в долгую и разрушительную гражданскую войну. После борьбы, шедшей с переменным успехом, поддерживавшие императора силы разбежались, и войска яньского принца заняли Нанкин (1402 год). Поначалу считалось, что молодой император погиб в пылающем дворце, однако позднее стало известно, что Хуэй-ди, переодевшись буддийским монахом, бежал из города в сопровождении горстки сторонников. Несмотря на все усилия, яньскому принцу, ставшему императором, не удалось поймать беглеца — нищего монаха, странствующего по всему Китаю. Лишь много лет спустя, в 1441 году, он был опознан, арестован и отправлен в Пекин. В это время на троне сидел Ин-цзун, правнук Чэн-цзу.[34] Старый евнух узнал в монахе бывшего императора, которому, чтобы замять дело, позволили тихо дожить до конца дней в Пекине.
Недостатки Пекина как столицы в правление Чэн-цзу не были столь очевидны. Сам он — опытный и способный воин — долгие годы воевал с монголами. Он всегда был готов лично принять командование, если со стороны кочевников возникала какая-нибудь угроза, и совершил много походов во Внешнюю Монголию, доходя до Сибири. При нем вопрос о возможности вторжения кочевников в Китай попросту не стоял, ибо китайская военная мощь оставалась непревзойденной. Однако минская империя благополучно избежала опасности, которая подвергла бы тяжелому испытанию военные таланты Чэн-цзу. Тимур, великий покоритель Азии, сокрушивший Иран и взявший в плен османского султана, в 1404 году выступил в поход на Китай. Ни одному государству или городу не удавалось выстоять против него. Его армии наводили ужас на Западную Азию, а его имя гремело в Европе. Что бы случилось, если бы армия Чэн-цзу столкнулась с могущественным Тимуром, — на этот вопрос история не дает ответа, ибо в походе Тимур умер. Это событие даже не упомянуто китайцами, которые, похоже, остались в счастливом неведении относительно столь близко подходившей к ним беды.
Система управления минской династии моделировалась по танскому образцу и после переноса столицы, однако в некоторых отношениях она не достигла танского уровня. То, что люди обращались за примерами к Тан, а не к Сун — последней великой китайской династии, вообще характерно для Мин. Династия Сун оставалась мирной, и ее невоинственная политика позволила варварам завоевать Китай. Тан, напротив, была державой-покорительницей, утверждавшей свою власть далеко за пределами Китая.
Первые минские императоры, сами воины, не любили правивших сунской империей пацифистов, оставлявших в руках завоевателей исконно китайские земли. К сожалению, минские правители отказались не только от сунского миролюбия, но и от тех ограничений, которые характеризовали внутреннее управление при Сун. Монгольское завоевание оставило в качестве наследства варварские способы ведения войны и политики. При Мин отношение к восставшим, заговорщикам и врагам стало более жестоким и фактически вернулось к варварству древней эпохи. Сунский пацифизм был дискредитирован нашествием кочевников, в равной степени забыли и о сунском гуманизме. Тем не менее, хотя управление при Мин было излишне суровым, в чем проявилась сознательная ориентация на древние образцы, это не оправдывает порой возлагаемые на династию обвинения в регрессивности и застое.
С одной стороны, минскую эпоху называют «золотым веком» китайской культуры, а с другой — очевидно, что именно в минскую эпоху китайская цивилизация впервые стала отставать от общемирового, особенно европейского, прогресса. Однако это, скорее, было обусловлено быстрым развитием Запада, чем застоем в Китае. Ведь та цивилизация, о которой поведал Европе возвратившийся из Китая спустя несколько лет после падения Сун Марко Поло, превосходила западную во всех отношениях. (О гипотезах, объясняющих парадокс внезапного регресса и самоизоляции Китая во время правления минского императора Юнлэ см. «Загадки Запретного города».)
Ко времени падения Мин в 1644 году Европа совершила значительный рывок вперед, особенно в том, что касалось науки, навигации и знаний о других частях света. Китай же оставался замкнутым и поглощенным самим собой, более изолированным от мира, чем при Тан. И несмотря на это, обе цивилизации находились на одном этапе исторического развития, и династия Мин, безусловно, внесла весьма ценный вклад в национальную культуру.
Одни исследователи считают минскую эпоху периодом невероятного взлета литературного творчества, а их оппоненты утверждают, что время правления этой династии отмечено не шедеврами, а только подражательными произведениями.
Минской эпохе суждено было ждать признания — отчасти оттого, что ее гений не был очевиден для западных исследователей, а отчасти потому, что доминировавшее в тот период конфуцианство игнорировало народные искусство и литературу. В таких областях, как философия и живопись, — искусствах, в которых преуспели предшествующие династии, минская эпоха ограничивалась лишь подражанием. То же касается и поэзии. Символизм китайской лирики этого периода очень сложен. Она стала уделом ученых. Поэтому, чтобы ее читать, надо было знать множество условных образов. Например, если поэт упоминал одинокого гуся, значит, речь шла о бесприютном скитальце. Если писал о дожде и облаках — речь шла о свидании. Источником этого образа стала легенда, повествующая о том, как к князю во сне явилась фея горы Ушань и разделила с ним ложе. Уходя, она сказала: «Я рано бываю утренней тучкой, а вечером поздно иду я дождем».
По-настоящему минский гений проявился в таком виде искусства, как драма, и особенно в создании совершенно нового литературного жанра — прозаического романа. Надо сказать, что династия Мин стимулировала развитие как «высоких» жанров (в драматургии это прежде всего историческая драма «Дворец бессмертия» Хун Шэна; романтическая история о любви, побеждающей смерть, в «Пионовой беседке» Тан Сяньцзу), так и «низких». Наряду с литературой на «высоком» книжном языке вэньянь появляются и произведения на разговорном бэйхуа. На основе устных театральных жанров в XVI–XVII вв. произошло второе рождение жанра городской повести. Но если в эпоху Сун авторами были люди простые, то теперь сюжеты обрабатывались талантливыми и образованными литераторами. Наиболее популярны были собрания повестей Фэна Мэнлуна, изданные в 1621–1627 гг., и Лина Мэнчу. Повести сохранили черты фольклорно-сказового характера: стихотворные зачин и заключение, сказовые обороты, пословицы. Особенной чертой подобных повестей является непредсказуемость событий, нарушение обыденной логики жизни.
Наряду с характерными для средневековья рассказами о чудесном и волшебном разрабатывались и авантюрные сюжеты, характерные для европейского плутовского романа, любовно-эротические темы, напоминающие «Декамерон», и судебные повести, предваряющие европейский жанр детектива. Много подражаний вызвал также фантастический роман-эпопея «Путешествие на Запад» — обработанные легенды о путешествии монаха в Индию.
Но, как мы уже сказали, вершиной культурного достижения эпохи Мин был роман. И одна из захватывающих литературных загадок этого времени связана с популярнейшим романом «Цветы сливы в золотой вазе».
В самом конце XVI и в первые годы XVII столетия образованная публика Великой империи Мин, как официально именовался тогда Китай, зачитывалась новым и необычным романом. Произведение это создавалось в течение нескольких лет и было завершено к 1596 году. Достаточно долго роман ходил по рукам в рукописи. Им зачитывались, обменивали одну его часть на другую. Он расходился в списках и за большие деньги, несмотря на то что к тому времени в Китае книги печатались тиражами в 2–3 тыс. экземпляров. До наших дней сохранилось рекордное количество его рукописных копий, хотя он состоит из 100 глав и порядка миллиона иероглифов. Впервые он был отпечатан с деревянных досок около 1610-го. Второе издание появилось после 1617 года. Именно оно донесло до нас наиболее раннюю версию романа.
Называлось это произведение «Цзинь пин мэй» — «Цветы сливы в золотой вазе». Это был эротико-бытописующий роман, наиболее оригинальный, самый загадочный и скандально знаменитый из великих романов средневекового Китая. «Цзинь пин мэй» входил в четверку китайских великих классических романов[35] до создания «Сна в красном тереме». Это первый китайский роман реалистического свойства, да еще и с эпизодами настолько откровенными, что некоторые считают их близкими к порнографии. Он считался настолько неприличным, что полная публикация его запрещена в Китае до сих пор.
Как бы предуведомляя своим появлением о «конце прекрасной эпохи» Мин, «Цзинь пин мэй» явился первым в Китае авторским романом, т. е. представил собою первый вполне оригинальный образец высшей формы литературного творчества, странным, даже мистическим образом совпавший по времени появления на свет с произведениями таких гигантов новоевропейской литературы, как Шекспир и Сервантес. И так же, как с этими славными именами, с ним связана проблема авторства. Имя свое автор романа скрыл под до сих пор не разгаданным псевдонимом Ланьлинский Насмешник (Ланьлин сяо сяо шэн).
Роман читался на одном дыхании, весело, псевдоним автора — Ланьлинский Насмешник — также побуждал к веселью. Дело в том, что Ланьлин — это уезд в восточной провинции Шаньдун, славившийся своим вином. Для любого китайца ланьлинец — прежде всего веселый пьянчужка, острослов, дерзкий во хмелю насмешник.
Вообще, этот псевдоним сплошным покровом окутывают легенды. Вот одна из них.
Некто принес превосходную рукопись издателю. Тот потребовал указать фамилию и имя автора. Однако писатель в ответ только молчал и улыбался. «Вы лишь смеетесь и ничего не отвечаете!» — начал сердиться издатель. Тогда незнакомец взял кисть и написал на титульном листе — «Насмешник». Его собеседник не унимался: «Припишите хотя бы откуда вы родом!» Автор глянул в окно, увидел вывеску гадальщика из Ланьлина и, недолго думая, поставил название этого уезда перед псевдонимом. Так родился великий и таинственный Ланьлинский Насмешник.
С одной стороны, безымянного автора называют «знаменитым мужем» (мин ши) своего времени и «почтенным ученым», или «старым конфуцианцем» (лао жу), и среди его возможных создателей фигурируют крупнейшие литераторы Китая XVI–XVII вв. Так, некоторые современники считали, что книга написана неким удалившимся от мира мудрецом. В своем романе, высмеивая могущественных царедворцев XVI в. Янь Суна и его сына Янь Шифаня, этот ученый муж показывает разложение императорского двора, моральное падение правящего класса. Согласно другой легенде, ученый муж, живший на положении гостя-приживала в доме богача «из стольного града», описал нравы этой городской усадьбы. Отсюда и обличительная направленность этой «энциклопедии быта».
А с другой стороны, высказывается и прямо противоположное мнение — о безвестном авторе, представителе низов общества, и в качестве претендента на авторство называется простолюдин, слепой сказитель Лю Шоу (Лю Девятый).
Но все же большинство литературоведов считает, что автора романа надо искать именно среди наиболее одаренных писателей конца XVI века. Дело в том, что роман «Цветы сливы в золотой вазе» не возник из ниоткуда, он посвящен событиям, которые связаны с сюжетом другого великого романа «Речные заводи» («Шуй-ху чжуань», XIV), принадлежащего перу Ши Найаня. В «Речных заводях» действие происходило с девятью сотнями персонажей в 1112–1127 гг., в эпоху Сун (X–XIII вв.), когда имел место расцвет традиционной китайской культуры. Именно этот взлет Н. И. Конрад квалифицировал как Ренессанс и отметил, что в эпоху Мин «эта культура дошла до предела в своем развитии». Роман «Цветы сливы в золотой вазе» был написан в момент этого пика, не зря в нем есть отсылки к сунским «Речным заводям», и этот культурный момент обусловил характерное для «Цзинь пин мэй» органическое соединение черт классицизма и декаданса.
Несмотря на то, что в этот период творили такие экстравагантные мыслители и писатели, как Ван Гэнь (1483–1541), Хэ Синьинь (1517–1579), Ли Чжи (1527–1602), которых публично называли безумцами и развратниками, и царило максимальное интеллектуальное разнообразие, даже некоторые «высоколобые» поклонники «Цветов сливы в золотой вазе», старые китайские эрудиты, столкнувшиеся в начале XVII в. с неопубликованной рукописью романа, отказывали ему в праве быть напечатанным, прятали под сукно (как Шэнь Дэфу, 1578–1642) или даже предлагали сжечь (как Дун Цичан, 1555–1636), считая абсолютно неприличным. Официально «Цзинь пин мэй» был включен в список запрещенных книг при следующей, маньчжурской династии Цин (1644–1911). А в 1869 г. генерал-губернатор провинции Цзянсу запретил публикацию не только самого романа, но и его продолжений, и этот запрет действует до сих пор.
Хотя всем современным китайцам известно сочетание из трех иероглифов, образующих название скандально известного романа («Цзинь пин мэй»), мало кто держал этот роман (а не его переделку или адаптацию) в руках. При этом на сегодняшний день по поводу «Цзинь пин мэй» написана целая научно-исследовательская библиотека. Достаточно сказать, что ему посвящены уже несколько специальных словарей. Однако доступ к полному, некупированному тексту романа в КНР ограничен не только для широких кругов читателей, но и для многих специалистов. В 1957 г. в Пекине было перепечатано тиражом 2 тыс. экземпляров старейшее издание 1617 г., ставшее одним из раритетов спецхрана. В 1989 г. в Пекинском университете был выпущен репринт более позднего издания периода Чун-чжэнь (1628–1643), который поступил в закрытую продажу, но, во-первых, по неимоверной цене, примерно равной 150 долларам США, что тогда составляло несколько средних месячных зарплат, и, во-вторых, только для профильных специалистов, т. е. литературоведов и филологов, с ученым званием не ниже профессорского.
Так кто же все-таки автор этого удивительного произведения? Установление авторства осложнено тем, что до сих пор не найден автограф «Цзинь пин мэй». Зато на сегодняшний день специалисты располагают образцами полутора десятков его различных изданий, увидевших свет в период между 1617 г. и концом XVII столетия. Приблизительно за четыре века своего существования, несмотря на запреты, «Цзинь пин мэй» был издан в Китае не менее сорока раз. К этому можно добавить список переводов на десяток с лишним иностранных языков, открытый маньчжурским переводом в 1708-м, который осуществил брат императора Канси (1662–1722).
Но большинство исследователей считают, что под псевдонимом «Ланьлинский Насмешник» творил писатель и историк Ван Шичжэнь. Вот как об этом говорит легенда. Крупный минский сановник загубил честного, ни в чем не повинного военачальника: отец Ван Шичжэня был убит Янь Шифанем — сыном могущественного сановника при императоре Чжу Хоуцуне. Сын погибшего, желая отомстить за отца, решил отравить вельможу. Зная о пристрастии злодея к чтению, он обещал сановнику принести увлекательный роман в рукописи. Поскольку Янь Шифань был любителем литературы с необычными сюжетами, то Ван Шичжэнь написал роман, соответствующий его вкусам и изобилующий эротическими сценами порой самого неприличного содержания. Когда тот поинтересовался его названием, мститель, глядя на стоящую рядом золотую вазу с цветущей веткой дикой сливы, ответил: «Цзинь пин мэй» — «Цветы сливы в золотой вазе».
Закончив рукопись, автор пропитал ее страницы мышьяком: его заклятый враг имел привычку, перелистывая страницы, подносить пальцы ко рту, а потом продал рукопись Янь Шифаню. Получив роман, сановник не мог от него оторваться. Забыв обо всем на свете, он читал день и ночь. С каждой перевернутой страницей увлеченный читатель отправлял в рот крохотную дозу мышьяка. К утру роман был дочитан до конца. И вот тут вельможа почувствовал, что его язык одеревенел. Схватив зеркало, он увидел, что тот почернел. Несчастный все понял, но было уже поздно.
Как мы помним, о подобном оригинальном приеме писал Александр Дюма в романе «Королева Марго»: коварная Екатерина Медичи хотела извести ненавистного Генриха Наваррского и пропитала раствором мышьяка страницы книги, предназначенной ему. Правда, отравленный фолиант попал совсем не в те руки, но это уже, как говорится, совсем другая история.
Поделиться книгой: