Лики Поднебесной

Согласно китайским верованиям, мир был сотворен из первоначального водного хаоса, который по-китайски называется «хуньтунь». Этот водный хаос был наполнен страшными чудовищами, один облик которых вызывал ужас: у этих чудовищ были сросшиеся ноги, зубы и пальцы рук. Интересно, что похожим образом выглядели, по представлениям китайцев, некоторые из их мифических первопредков.

Сборник изречений философов из Хуайнаня (Хуайнаньцзы) рассказывает о тех временах, когда не было еще ни неба, ни земли и лишь бесформенные образы блуждали в кромешной тьме. В те далекие времена из хаоса возникли два божества.

Еще один миф рассказывает, что первым событием сотворения мира было отделение неба от земли (по-китайски — кайпи). В написанном в III в. философом Сюйчжэном трактате «Хронологические записи о трех и пяти правителях» («Сань у лицзи») рассказывается, что небо и земля пребывали в хаосе, подобно содержимому куриного яйца. Из этого куриного яйца и вышел на свет первый человек Паньгу: «Вдруг небо и земля отделились друг от друга: ян, светлое и чистое, стало небом, инь, темное и нечистое, стало землей. Небо стало каждый день подниматься вверх на один чжан, а земля за день становилась толще на один чжан, а Паньгу за день вырастал на чжан. Прошло восемнадцать тысяч лет, и небо поднялось высоко-высоко, а земля стала плотной и толстой. И сам Паньгу стал высоким-высоким». По мере того как он рос в водном хаосе, небо все дальше удалялось от земли. Каждое деяние Паньгу порождало явления природы: с его вздохом рождались ветер и дождь, с выдохом — гром и молния, он открывал глаза — наступал день, закрывал — наступала ночь. После смерти Паньгу его локти, колени и голова превратились в пять священных горных вершин, а волосы на его теле — в современных людей.

Этот вариант мифа стал наиболее популярным в Китае, что отразилось в традиционной китайской медицине, физиогномике и даже в теории китайского портрета — художники стремились изображать реальных людей и мифические персонажи таким образом, чтобы они были в той или иной мере похожи на мифологического первого человека Паньгу.

Даосская легенда, содержащаяся в «Записках о первых бессмертных», рассказывает о Паньгу иначе: «Когда земля и небо еще не были разделены, Паньгу, первый, кто назвался небесным царем, бродил среди хаоса. Когда небо и земля разделились, Паньгу стал жить во дворце, стоявшем на Горе яшмовой столицы (Юйцзиншань), там он питался небесной росой и пил ключевую воду. Через несколько лет в горном ущелье из собравшейся там крови появилась девушка невиданной красоты по имени Тайюань Юйнюй (первая яшмовая дева). Она стала женой Паньгу, и у них родились первенцы — сын Тяньхуан (Небесный император) и дочь Цзюгуансюаньнюй (Чистая дева девяти лучей) и много других детей».

Сравнивая эти тексты, мы видим, насколько мифы со временем менялись и переосмысливались. Дело в том, что всякий миф, в отличие от исторического факта или официального документа, допускает несколько толкований и интерпретаций, поэтому он может быть понят разными людьми по-разному.

Следующий миф рассказывает об уже знакомой нам полуженщине-полузмее Нюйве. Она не творила Вселенную, но создавала все вещи и была праматерью всех людей, которых она вылепила из дерева и глины. Видя, что созданные ею существа умирают, не оставив потомства, и земля быстро пустеет, она научила людей сексу и создала для них особые брачные ритуалы. Как мы уже упоминали, китайцы изображали Нюйву в виде фигуры с головой и руками человека и с телом змеи. Ее имя означает «женщина — улиткообразное существо». Древние китайцы верили, что некоторые моллюски, насекомые и рептилии, способные менять кожу или панцирь (домик), обладают силой омоложения и даже бессмертия. Поэтому и Нюйва, переродившись 70 раз, 70 раз преобразовывала Вселенную, а облики, которые она принимала в своих перерождениях, дали начало всем живущим на земле существам. Считалось, что божественная магическая сила Нюйвы была столь велика, что даже из ее внутренностей (кишечника) родились 10 божеств. Но главная заслуга Нюйвы состоит в том, что она создала человечество и разделила людей на высших и низших: те, кого богиня вылепила из желтой глины (желтый цвет в Китае — цвет небесного и земного императоров) и их потомки образовали впоследствии правящую верхушку империи; а те, кто появился из кусков глины и грязи, разбросанных Нюйвой с помощью веревки, — это крестьяне, рабы и прочие подчиненные.

По другим мифам Нюйва спасла Землю от гибели во время катастрофы, когда небесный огонь и потоп могли уничтожить все живое. Богиня собрала разноцветные камни, расплавила их и залепила небесные дыры, через которые на землю изливались вода и огонь. Затем она обрубила ноги гигантской черепахе и этими ногами, как столбами, укрепила небосвод. Тем не менее небосвод несколько покосился, земля ушла вправо, а небо влево. Поэтому и реки в Поднебесной текут на юго-восток. Супругом Нюйвы считается ее брат Фуси (именно он отождествляется с одним из первых императоров). Их часто изображают с переплетенными змеиными хвостами, обращенных лицом друг к другу или отвернувшимися. Знаком Нюйвы, который она держит в руках, является компас. В ее честь строились храмы, где во втором месяце весны приносились обильные жертвы и устраивались праздники в ее часть, как богине любви и бракосочетаний. В позднем Китае изображения Нюйвы и Фуси высекали также на надгробных плитах для защиты могил.

Историки предполагают, что в древности Паньгу и Нюйва были божествами различных племен, позднее слившихся в нацию хань, а потому их образы столь непохожи друг на друга. Так, известно, что культ Нюйвы был распространен в Сычуане и на юго-восточных окраинах китайской империи, а культ Паньгу — на юге. В истории часто случается так, что два сходных по своим функциям образа сливаются в брачные или близкородственные (мать — сын, отец— дочь, брат — сестра) пары божеств, однако в случае с Паньгу и Нюйвой этого не произошло, вероятнее всего потому, что они были слишком уж отличны друг от друга.

Сотворенный мир для китайца не был перечнем расположенных на разных расстояниях друг от друга природных объектов, но был населен многочисленными духами. В каждой горе, в каждом ручье и в каждом лесу обитали добрые или злые духи, с которыми происходили легендарные события. Китайцы верили в то, что такие события действительно происходили в далекой древности, и поэтому историки записывали эти легенды в хроники наравне с реальными историческими событиями. Но в соседних поселениях одну и ту же легенду могли рассказывать по-разному, и писатели, услышав ее от разных людей, заносили в свои записи различные легенды. Кроме того, историки часто переделывали старинные мифы, стараясь подать их под нужным углом зрения. Так легенды вплетались в исторические события, а происшествия, имевшие место в далекое мифическое время, становились современными для великих династий Китая.

Духов, которым поклонялись китайцы, было великое множество. Среди них было много духов предков, т. е. духов людей, некогда живших на земле и помогавших после своей смерти своим родственникам и односельчанам. В принципе любой человек после смерти мог стать божеством, войти в местный пантеон и получать положенные духам почести и жертвоприношения. Для этого он должен был обладать определенными магическими способностями и душевными качествами. Китайцы были убеждены, что после смерти все злое, что было в человеке, уходит, когда истлевает тело, а очистившиеся кости служат вместилищем силы умершего. Итак, когда мясо на костях истлевало, умершие превращались в духов. Люди верили, что часто встречают их бродящими по дорогам или в местах, любимых ими при жизни, причем они выглядели так же, как и раньше, когда были живы. Такие духи могли прийти к односельчанам и попросить, а часто даже потребовать, чтобы те приносили им жертвы. Если жители этой местности отказывались приносить жертвы, духи могли причинять живым множество неприятностей: наслать наводнение или засуху, испортить посевы, нагнать тучи с сильным градом, снегом или дождем, лишить плодовитости скот и местных женщин, вызвать землетрясение. Когда люди приносили необходимые жертвы, духи должны были отнестись к живым благосклонно и прекратить вредить людям.

Часто люди устраивали духам проверку, прося их выполнить какие-то магические поручения разного уровня «сложности» — обеспечить плодородие скота и посевов, победу в войне, удачный брак детей. Если после жертв духам желаемые события не наступали, духи назывались самозванцами и жертвы им больше не приносили.

Древние китайцы поклонялись множеству богов, культы которых сохранились до наших дней. До сих пор наиболее почитаемой богиней Китая является богиня милосердия Гуаньинь, называемая еще Гуаньшиинь или Гуаньцзыцзай. Китайская пословица «Амитофо в каждом месте, Гуаньинь в каждом доме» свидетельствует об огромной популярности Гуаньинь в народе. Ее почитают представители всех религиозных течений страны, а буддисты Китая считают ее воплощением Авалокитешвары. Согласно буддийскому изобразительному канону, ее изображают как бодхисатву в женском обличии, что в общем-то противоречит религиозным догматам буддизма, утверждающим, что бодхисатвы бесполы. Буддисты считают, что божественная сущность бодхисатвы может проявиться в форме любого существа или даже предмета. Его предназначение — помогать живым существам постигать всемирный закон (Дхарму), а значит, нет оснований изображать бодхисатв в женском обличьи. Буддисты верят, что главное предназначение бодхисатвы Гуаньшиинь состоит в том, чтобы нести всем людям учение об их истинной природе и о том, как они могут реализовываться в окружающем мире, чтобы идти по пути просветления. Но популярность этой богини была столь велика, что буддисты пошли на прямое нарушение своего же канона.

Буддийское имя Гуаньинь — Авалокитешвара — происходит от индийского (палийского) глагола «смотреть вниз, исследовать, осматривать» и означает «Владычица мира, которая глядит на мир с жалостью и состраданием». Близко к этому и китайское имя богини: «гуань» означает «рассматривать», «ши» — «мир», «инь» — «звуки». Таким образом, ее имя означает «Рассматривающий звуки мира». Тибетское имя богини Спрянраз-Гзигс — «Владычица, созерцающая глазами» — также обращает внимание на визуальный, зрительный аспект богини.

Согласно же буддийскому трактату «Маникабум», Авалокитешвара — мужчина, а не женщина. Он родился на созданной Буддой чистой священной земле Падмавати, в которой царствовал идеальный правитель по имени Цзангпохог. У этого правителя было все, чего только можно пожелать, но у него не было сына, и он страстно желал получить наследника. Ради этого он сделал много подношений святилищу Трех Драгоценностей, но его желание не осуществлялось, хотя для каждого подношения он приказывал собирать цветы лотоса. Однажды его слуга сообщил своему повелителю о том, что он нашел на озере гигантский лотос, лепестки которого были, как размах крыльев коршуна. Цветок вот-вот собирался расцвести. Правитель посчитал это добрым предзнаменованием и предположил, что божества поддерживают его в желании иметь сына. Цзангпохог собрал своих министров, приближенных и слуг и пошел с ними к озеру. Там они увидели цветение чудесного лотоса. И случилось необычное: среди его лепестков сидел мальчик лет шестнадцати, одетый в белые одежды. Мудрецы осмотрели мальчика и нашли на его теле основные физические признаки Будды. Когда стемнело, выяснилось, что от него исходит свечение. Немного погодя мальчик произнес: «Я чувствую жалость ко всем разумным существам, которые погружены в страдания!» Царь и его подданные поднесли мальчику дары, пали перед ним на землю и пригласили его жить во дворце. Царь дал ему имя «Рожденный лотосом», или «Сущность лотоса», из-за его удивительного рождения. Явившийся во сне будда Амитабха сообщил царю, что этот мальчик является проявлением добродетелей всех Будд и сущностью сердец всех Будд, а также он сказал, что небесное имя мальчика — Авалокитешвара и его предназначение состоит в том, чтобы помогать всем живым существам в их бедах и страданиях, сколь бесчисленными они не были бы.

Согласно древней легенде, дочь царя одного из китайских государств по имени Мяошань была столь праведна в своей земной жизни, что получила прозвище «Да цы да бэй цзю ку цзю нань на мо лин гань Гуань ши инь пуса» (премилосердный, спасающий от мук и бедствий, прибежище прибегающих, чудотворный владыка мира бодхисатв). Считается, что именно Мяошань была одним из первых воплощений Гуаньинь на земле.

Явления Гуаньшиинь были многочисленны в Китае, но особенно часто являлась она людям в X в., во время правления пяти династий. В этот период она являлась то в образе бодхисатвы, то в образе буддийского или даосского монаха, но ни разу в виде женщины. Но в более ранние времена она принимала свой изначальный женский облик. Именно так ее изображали на картинах раннего времени. Так изобразил ее, например, Удаоцзы, знаменитый художник Танского императора Сюаньцзуна (713–756).

В Китае считают, что Гуаньинь обладает чудодейственной силой, позволяющей избавиться от уз и оков, а также и от казни. По поверьям, стоит только произнести имя Гуаньинь, как оковы и узы сами спадают, мечи и другие орудия казни ломаются, и это происходит всякий раз независимо от того, является ли осужденный преступником или невинным человеком. Также она освобождает от страдания от оружия, огня и пожара, демонов и воды. И, конечно же, Гуаньинь молятся женщины, желающие родить ребенка, и ребенок, которого они смогут родить в назначенное время, будет обеспечен благословениями добрых божеств, достоинствами и мудростью. Женские качества Гуаньшиинь проявляются в ее качествах «великой печальницы», подательницы детей, спасительницы; а также в облике воительницы, активно борющейся со злом. В этом случае она часто изображается вместе с божеством Эрланшэнем.

Функции божества, как и его облик, могли со временем меняться. В качестве примера можно привести богиню Сиванму — повелительницу Запада, хранительницу источника и плодов бессмертия. В более древних мифах она выступает грозной владычицей страны Мертвых, находившейся на Западе, и хозяйкой небесных кар и болезней, в первую очередь чумы, а также стихийных бедствий, которые она насылает на людей. Художники изображали ее женщиной с длинными растрепанными волосами, хвостом барса и когтями тигра, сидящей на треножнике в пещере. Пищу ей приносили три синих (или зеленых) трехногих священных птицы. В более позднее время Сиванму превращается в небесную красавицу, живущую на крайнем Западе, в горах Куньлунь в нефритовом дворце на берегу Яшмового озера, возле которого растет персиковое дерево с плодами, дарующими бессмертие. Ее всегда сопровождает тигр. Богиня здесь является покровительницей «бессмертных» даосских святых. Ее дворец и находящийся рядом сад с персиковым деревом и источник бессмертия окружает золотой вал, охраняемый волшебными существами и чудовищами.

Китайцы часто мифологизировали и реально существовавших людей. Один из них — Гуаньюй — военачальник царства Шу эпохи Троецарствия. Впоследствии он стал одним из главных героев средневекового романа «Троецарствие», в котором представлен как идеал благородства. Историки китайской литературы даже называют его восточным Робин Гудом. По легенде он и два его друга (Чжанфэй и Любэй) поклялись стоять друг за друга горой после того, как изготовитель соломенных сандалий Любэй разнял драку Гуаньюя с мясником Чжанфэем в персиковом саду. Когда судьба высоко вознесла Любэя и он основал царство Шу, он сделал Гуаньюя своим верховным военачальником. Однако отношения между реальными Гуаньюем и Любэем не были столь идиллическими. Около 200 г. первый сражался в армии Цаоцао, а Любэй был на стороне его главного недруга (Юаньшао). Девятнадцать лет спустя реальный Гуаньюй вместе с сыном и оруженосцем был схвачен Суньцюанем и казнен. Суньцюань после казни отправил голову Гуаньюя императору Цаоцао, который с почестями и похоронил ее. Вскоре после погребения головы появились легенды, говорившие, будто бы Гуаньюю удалось после убийства нечистоплотного судьи пройти неузнанным мимо стражи, так как его лицо фантастическим образом изменило цвет. С XVII в. Гуаньюя стали почитать и в Корее. По местным легендам Гуаньюй якобы защитил страну от японского нашествия. Позднее его стали почитать и в Японии.

Со времен династии Суй Гуаньюя стали почитать не столько как реального человека, сколько как бога войны, а в 1594 г. его официально обожествили под именем Гуанди. С тех пор в Поднебесной ему были посвящены тысячи храмов. Кроме военных функций Гуанди-Гуаньюй выполнял и судебные функции, так, в его храмах хранился меч, которым казнили преступников. А кроме того считалось, что дух покойного не дерзнет мстить палачу, если тот совершит очистительные обряды в храме Гуаньди.

Гуанди изображают в сопровождении оруженосца и сына. Его лицо красного цвета, а одет он в зеленое облачение. В руках Гуанди держит исторический трактат «Цзочжуань», якобы заученный им наизусть. Благодаря этому считается, что Гуаньди покровительствует не только воинам и палачам, но и писателям. Вполне возможно, что на образ воина-писателя оказал большое влияние тибетский бог Гэсэр (Гэсар), который был и божеством и исторической личностью — полководцем области Линг. Позднее образ Гэсэра был воспринят монголами и бурятами, для которых он стал главным эпическим героем.

Как и во всякой древней культуре, в мифологических представлениях китайцев тесно переплелось реальное и фантастическое. Какова доля реального в мифах о создании и существовании мира, сказать невозможно. Как нельзя сказать, какова доля фантастического в описаниях реальных правителей (если, конечно, они реальны). Скорее всего то, о чем рассказывается во многих китайских мифах, — это аллегорическое воплощение власти, мужества, богатства, злобы и разрушения и т. п.

Конечно, в книге, столь небольшой по объему, невозможно сколь-нибудь подробно рассказать о мифологии Китая. Но и то, о чем мы успели рассказать, позволяет утверждать, что китайская цивилизация уникальна своим отношением к мифологии, к взаимоотношениям мифа и реальной истории. Поэтому в истории Китая часто можно видеть, что китайцы создают из реальной истории некий миф и живут в нем, твердо веря, что это и есть реальность. Наверное, можно сказать, что китайцы живут в мифах и создают мифы о жизни. Это мифотворчество истории и историчность мифов и является, на наш взгляд, главным отличием китайцев от остальных народов мира.

ТАИНСТВЕННЫЕ ХУННУ: ПРОШЕДШИЕ СКВОЗЬ СТЕНУ

Этот загадочный народ до сих пор вызывает споры ученых и притягивает к себе внимание читающей публики. Многие события, связанные с хунну, кажутся спорными и допускающими неоднозначное толкование.

Хунну известны в истории под тремя именами — хунну (Китай), гунны (Западная Европа), сюнну (Средняя Азия, Сибирь). Это и есть первая загадка гуннов: а действительно ли под всеми этими именами скрывается один и тот же народ или, может быть, речь идет о двух или трех разных народах, которых называли похожими именами?

Итак, хунну (гунны, сюнну) заслужили общемировую известность, правда, со знаком «минус». Тем не менее их можно считать одним из величайших народов в истории человечества, ведь они подчинили себе огромные пространства от Тихого океана до Альп. Гунны создали величайшую по площади империю Старого Света. Империи Александра Македонского и даже Чингисхана уступают по величине империи хунну. К тому же не раз высказывалось предположение, что путь Чингисхана был всего лишь повторением пути Аттилы.

В Европе хунну, или гунны, как их называли европейцы, появились в конце IV в. н. э. Они положили конец многовековому пребыванию в степях Евразии иранских народов (киммерийцев, скифов, саков, сарматов) и открыли длительный — почти тысячелетний — период истории тюркоязычных кочевников в их переселении с востока на запад. Именно гунны дали первоначальный импульс Великому переселению народов, перекроившему политическую карту Европы. Именно гунны были одной из основных причин падения Римской империи.

Важную роль сыграли они и в истории Китая.

Китай часто именуют Страной драконов. Один из них — «каменный дракон», как называют его китайцы, — защищал страну от инородных варваров. Этот «каменный дракон» — Великая Китайская стена. Те варвары, которые проникали за Стену, переваривались во чреве китайского дракона. Даже если они не уничтожались физически, то уже в первом-втором поколении их племенное и культурное сознание поглощалось китайской культурой и китайской идентичностью. Они становились китайцами, которые начинали воспринимать все находящееся за пределами Китая как чужеродное и варварское.

Китай был замкнут сам на себя, его жители не интересовались ничем, происходившим за границами их государства, и в сознании многих китайцев он оставался Срединным царством — центром Земли и Вселенной.

Когда первые европейцы, преодолевая огромные расстояния и невероятные препятствия, попадали в Китай, их воспринимали на землях Срединного царства почти так же, как нелегальных мигрантов в современных странах Золотого миллиарда (современные западные страны). Никто в Китае не воспринимал серьезно их страны, культуру и научные знания. Их жалели, но считали, что для них не все потеряно, ведь у них еще есть шанс стать людьми — стать китайцами. Когда первые европейские корабли появились в портах Китая, то по требованию местных китайских властей на них вывесили огромные транспаранты китайскими иероглифами: «Носители дани из стран западных варваров». Естественно, все транспаранты были привезены с берега.

И уж тем более китайские власти были заинтересованы в китаизации «варваров», непосредственно включенных в орбиту культурного влияния Китая. Долгое время включенными в эту систему были и племена хунну.

Но история хунну не заканчивается в Китае. Облик, нравы, жестокость гуннов, стремительность их побед и скорость продвижения на Запад поразили цивилизованый Рим. Античные историки, писатели и поэты ужасались и восхищались гуннами. Один из вождей гуннов — Аттила — стал символом варварства и жестокости и даже получил у христианских писателей прозвище Бич Божий.

Некоторые современные историки пытаются преуменьшить степень бедствий и разрушений, причиненных гуннами в Причерноморье и Центральной Европе. Если верить сочинениям такого рода авторов, то гунны, конечно, пробегали по Евразии, но исключительно с экскурсионно-ознакомительными целями, а пожары и разрушения в городах Евразии совпали с появлением гуннов вблизи них совершенно случайно.

Самая экзотическая из подобных гипотез утверждает, что разрушения городов были связаны не с захватнической политикой кочевников, а с совпавшими с их приходом разрушительными землетрясениями и другими природными катаклизмами. Действительно, природные катастрофы в истории частенько совпадали с катастрофами военными и политическими, только вот оснований для миролюбивой прогулки гуннов от Китая до Альп историки не находят, ведь гуннам многократно приходилось пересекать чужие пастбища и поля. И невероятно, чтобы это происходило мирно.

Но легенды и остроумные гипотезы не отменяют настоящей истории гуннов…

ЗАГАДКИ ПРОИСХОЖДЕНИЯ ГУННОВ

Впервые гунны появляются на исторической арене как грозная военная сила за несколько веков до нашей эры. Однако союз их племен начал складываться значительно ранее.

Само слово гунны (хунну), скорее всего, изначально означало не принадлежность к народу, а проживание на определенной территории. Дело в том, что китайские представления о мире были весьма условны — весь мир, располагавшийся за пределами Китая, они условно разделили по сторонам света на четыре царства варваров и считали, что все народы в пределах каждого царства похожи друг на друга.[20]

Позже, когда гунны настолько окрепли, что стали причинять китайцам неприятности, китайцы стали отделять их от других варваров. Согласно правилам китайского языка, это племя (или к тому времени уже племенной союз) называлось «хиунгну» или «сюнну-хунну». (Общепринятое сегодня название гунны (сюнну, хунну) является результатом договоренности ученых.)

Еще одно название, которое долгое время приписывалось гуннам, — жунны. Дело в том, что один из первых востоковедов, исследовавших историю гуннов, — Ф. Хирт — считал, что первые упоминания о гуннах в китайских исторических трактатах датируются XXIII–XIX вв. до н. э. Именно в эти годы на долину Хуанхэ нападают некие племена жун. Отождествив гуннов и жунов, Ф. Хирт положил начало научной традиции. Некоторые историки до сих пор считают, что жуны и есть те самые гунны, которые проявили себя почти через две тысячи лет, покорив пол-Евразии. Эти историки предполагают, что иероглиф, читавшийся в более позднее время, как «жун», в конце ІІІ тыс. до н. э. читался, как «гун».

По мнению других исследователей, иероглиф «жун» обозначал один из гуннских родов. И, наконец, есть историки, которые вообще склонны думать, что жуны были кочевым народом, который не имел никакого отношения к гуннам, а сходство их названий не более чем простое созвучие.

Китайские хроники достаточно запутаны и, как известно, содержат множество неточностей. Так, в китайских исторических трактатах часто встречаются упоминания о том, что некоторые китайские земледельческие племена или семьи в голодные годы уходили из долины Хуанхэ на север. Если верить хронистам, именно из родов китайцев, ушедших на север, вырастали племена, позднее возвращавшиеся в Китай великими завоевателями — гуннами, монголами, маньчжурами. Придворных историков можно понять — такие легенды служили оправданием побед кочевников над цивилизованным Китаем.

Более того, китайцы считали гуннов потомками легендарных китайских императоров. Правда, источники расходятся во мнении, кто именно был предком гуннов: одни считают их потомками Шуньвэя, сына последнего императора вымышленной династии Ся (умер в 1764 г. до н. э.), другие возводят гуннов к еще более мифическим предкам — императорам Тану и Юю (правили, согласно традиционной историографии, примерно в 2353–2255 гг. до н. э.).

Однако современная наука говорит, что гунны не могли быть одичавшими китайцами: эти народы относятся к разным антропологическим типам. Кем же были гунны на самом деле?

Гипотез о происхождении гуннов очень много. Некоторые исследователи склонны считать их известным из библейской истории Вениаминовым коленом сынов Израиля. Другие, интерпретируя спорные места из китайских трактатов, всерьез пытаются доказать, что раскосые монголоиды-гунны были блондинами с арийской внешностью. Да, безусловно, гунны, как жители степей к северу от Китая, были намного более светлокожими, чем китайцы, обитавшие в долине Хуанхэ. Но можно ли считать их блондинами или русоволосыми?

Столь же нелепы попытки отождествить гуннов со славянами, основываясь на сходстве легендарных биографий Аттилы и князя Кия.

Большинство историков считает, что гунны были тюркоязычным народом, сформировавшимся на рубеже ІІ—І тыс. до н. э. в степных районах Центральной и Северной Азии, в частности в Казахстане, Монголии, на Алтае и в Минусинской котловине. Их предками были монголоидные жители этих мест, смешавшиеся с европеоидными выходцами из Северного Китая — ди.

Но попытки найти в гуннских археологических памятниках черты, присущие «своим» археологическим культурам, свойственны ученым многих стран. Так, например, финские ученые посчитали гуннские захоронения своими. Граница расселения финно-угорских племен действительно проходит поблизости от гуннских земель, поэтому финские ученые поддались искушению и сочли, что их народ имеет какое-то отношение к великим завоевателям.

Советские историки очень любили подчеркивать роль скифов в формировании культуры гуннов и вообще китайской цивилизации. Особая роль в доказательстве скифского влияния на Китай и гуннов отводилась украшениям, выполненным в так называемом «зверином стиле», действительно характерном для гуннов. Археологи считают скифскими особые кинжалы с перекрестиями в виде усиков, поясные пряжки с крючком, а также ножи и кинжалы, рукояти которых украшены изображениями зверей.

Дополнительную остроту дискуссии о скифском факторе в истории Китая придавала конфронтация двух социалистических государств — СССР и КНР — в 1950– 1970-х гг. Для идеологов от истории доказательство «скифского следа» в китайской культуре означало доказательство вторичности китайской культуры и (в каком-то смысле) ущербности современных им маоистов.

Как же решается проблема «скифского следа» в наши дни?

Действительно, в курганных погребениях предков гуннов[21] часто находят бронзовые изделия, выполненные в «зверином стиле»: это и бронзовые бляшки, нашиваемые на стеганую куртку для предохранения от стрел и копий, и многочисленная бронзовая посуда. Такие бронзовые вещи были богато украшены изображениями диких животных. Но можно ли считать, что в этих курганах были погребены скифы? Антропологи отвечают на этот вопрос отрицательно: нет, черепа большинства погребенных монголоидные. Эти люди при жизни принадлежали к желтой расе и были практически неотличимы от современных монголов и хакасов, тогда как скифы-арии имели европеоидные черепа белой расы.

Откуда же тогда взялись бронзовые изделия, выполненные в «зверином стиле»?

Вряд ли предки гуннов сделали их сами. Дело в том, что изготовление бронзовых изделий в условиях кочевого быта практически невозможно. Оно требует строительства стационарных плавильных печей, постоянного подвоза сырья. И наладить такой процесс производства можно лишь в постоянных поселках и городах. В то же время на Алтае и в Средней Азии было много древних поселений как скифов, так и других арийских народов. Их жители занимались изготовлением бронзовых изделий на продажу, и предки гуннов охотно покупали такие изделия.

В более поздних, уже собственно гуннских, захоронениях археологи тоже обнаруживают предметы, сделанные в «зверином стиле». Действительно, с появлением у гуннов городов стала развиваться металлургия и ремесленники освоили выплавку бронзы.[22] Они научились делать множество вещей, из которых наиболее ценились бронзовое оружие и фигурные бляхи, нашиваемые на кожаные и стеганые кафтаны. До появления кольчуги в позднем средневековье такие кафтаны довольно надежно предохраняли своих владельцев даже от стальных клинков.

Замечательным памятником искусства является найденная в одном из гуннских курганов бронзовая прорезная бляха. Она изображает сцену проводов воина-переселенца: он и его жена стоят возле запряженной двухколесной повозки, готовой отправиться в путь, жена прощается с собакой, еще минута-другая — и они поедут в Китай, в неизведанный мир.

Среди гуннских мастеров были китайцы — многие ремесленники, отчаявшись найти работу в Китае, уходили к гуннам и работали на них. Получавшиеся изделия по технологии изготовления не уступали китайским образцам, а вот украшены они были в «зверином стиле».[23] Заимствованный некогда у скифов, со временем он стал традиционным для гуннов.

Претенденты на культурное родство с гуннами есть не только на Западе, но и на Востоке. Так, археологи, исследующие расположенную в Японии и Корее мегалитическую культуру Дземон находят у гуннов много черт и особенностей, заимствованных у этой культуры.

Историкам не всегда легко определить пути влияния народов древности друг на друга и в силу того, что древние культуры часто имеют случайное сходство. Поэтому порой затруднительно сказать, какие черты действительно заимствованы у другого народа, а какие возникли у двух народов независимо друг от друга. Доказательства родства культур должны быть предметом серьезного научного исследования, в то время как беглый анализ формальных признаков часто приводит к ошибкам.

КОЧЕВНИКИ И ЗЕМЛЕДЕЛЬЦЫ

Как народ гунны формировались на большой территории: от Восточного Туркестана на западе до Южной Маньчжурии на востоке, от Гоби и Ордоса в излучине Хуанхэ на юге до Тувы и Забайкалья на севере. Эти земли отличались резко континентальным климатом. Во время короткого, но жаркого лета в степях выгорала почти вся растительность, а жара сопровождалась частыми песчаными бурями. Напротив, морозной зимой, когда температура воздуха часто держалась неделями у отметки — 40 °C, были нередки снежные бураны. В таких условиях единственно возможные способы пропитания — охота и кочевое скотоводство. Благо в окружающих лесах и степях было много копытных, охота на которых давала мясо.

Интересно, что гунны пасли огромные стада лошадей, коров, овец, верблюдов, ослов и лошаков, но в пищу употребляли преимущественно мясо убитых на охоте животных. Домашний скот разводили ради молока, шерсти и кожи. Также скот был основным объектом торговли с китайцами — гунны выращивали и поставляли китайским императорам отличных боевых скакунов. Китайцы были в восторге от гуннских лошадей, которые были выносливы, легко взбирались на горные кручи и преодолевали водные преграды. «В восхождении на склоны гор и спуске с них, при входе в горные реки и выходе из них лошади Срединного царства уступают гуннским», — писал китайский сановник Чаоко.

Китайцам гунны продавали и стада овец и коров, которых в Китае было мало.

К северу от гуннов в бесконечной, простиравшейся до самого Ледовитого океана тайге жили охотничьи племена. Гунны торговали с ними, а время от времени и нападали на них, требуя дани. Меха, добываемые этими племенами, очень ценились в Китае, их приносили в дар императорскому двору, ими торговали с китайскими купцами.

Гуннские города вообще были крупными рынками. Сюда приходили и китайские купцы с диковинными товарами. В городах также селились ремесленники, приехавшие из Китая и Средней Азии. Они славились не только предметами из бронзы, но и изделиями, которые изготовлялись из продуктов скотоводства, — шерсти, кожи, кости, рога.

На территории гуннской прародины было несколько городищ, таких, как, например, Иволгинское городище в Забайкалье, но о них известно очень мало — раскопки этих поселений начаты археологами совсем недавно. Жители таких городищ, кроме скотоводства, занимались и земледелием. Но оно, и это признают многие историки, было развито у гуннов крайне слабо.

Китайские хронисты неоднократно то с ужасом, то со злорадством сообщают о голоде в гуннских землях. В летописях есть множество упоминаний о том, что Китай снабжал гуннов зерном и другими продуктами земледелия. Смысл такой «гуманитарной помощи» был очевиден — голодные гунны могли напасть на Китай, поэтому императоры таким образом откупались от своих опасных северных соседей. Отметим, что китайские поставки зерна гуннам были дополнительным «бонусом», они не входили в плату за воинскую службу, а значит, были чем-то экстраординарным. К тому же зерно не занимало значительного места в рационе гуннов. Поэтому, вполне возможно, что такие поставки предназначались не гуннам, а их стадам, пострадавшим от суровой зимы, сухого лета или затяжной весны. Таким образом императоры предотвращали падеж скота, а значит и повышение цен на мясо и боевых лошадей.

Против значительного распространения земледелия у гуннов свидетельствует и тот факт, что земледельческие народы редко способны на столь значительный поход, какой совершили гунны. Скорее всего, зерно и другие продукты земледелия доставляли гуннам китайские торговцы и подвластные гуннам племена, обитавшие в сибирской лесостепи — на границе тайги и степей. А земледелие было сезонным занятием, не распространенным повсеместно. Горожане обрабатывали землю весной и осенью, когда гунны-кочевники были заняты перекочевкой своих стад.

Единственной культурой, известной гуннам, было просо. Некоторые историки предполагают, что гунны — кочевники тоже сеяли просо близ своих зимних стоянок, причем работали на полях в основном рабы-военнопленные. Такая гипотеза кажется невероятной. Во-первых, посадка озимых — слишком сложный процесс, чтобы его можно было поручить военнопленным. А во-вторых, по сохранившимся у китайских хронистов сведениям, рабов у гуннов было очень мало.

В советские годы считалось, что у гуннов складывалось рабовладельческое общество. В доказательство этого приводились свидетельства китайских хроник, согласно которым только за один набег на одну из китайских провинций гунны увели с собой 40 тыс. человек. Эта цифра выглядит сомнительно — вряд ли в одной провинции могло проживать столько людей одновременно. При существовавшем тогда уровне хозяйства провинция просто не могла прокормить столько народу.

Вполне возможно, что в данном случае речь идет о банальных приписках — наместники императора, практически бесконтрольно управлявшие провинциями, списывали на гуннский разбой все, что было украдено ими. В этом случае приписки угнанного в рабство населения должны были подчеркнуть размах вторжения, сделать достоверными размеры причиненного кочевниками вреда. Впрочем, в число «угнанных» гуннами китайцев могли входить и те жители провинции, которые разбежались от непосильных работ, к которым их принуждал наместник императора. Таких беглецов часто ловили и казнили изощренными способами, однако люди все равно бежали. Кстати, сами по себе гуннские набеги предоставляли возможность улизнуть незамеченными на фоне всеобщего хаоса.

К вопросу о гуннских рабах можно подойти и с другой стороны. Если данные китайских хронистов правдоподобны, то куда же делись эти рабы? Археологи не находят свидетельств проживания в гуннских землях такого большого числа китайцев. Скелеты, обнаруживаемые ими при раскопках даже самых бедных погребений, относятся не к китайскому, а к гуннскому антропологическому типу.[24] Где же эти китайские рабы?

Кроме того, как известно, рабский труд неэффективен.[25] Раба нужно кормить, но при этом он работает плохо, его работу необходимо контролировать. А еще раб норовит сбежать, зарезав при этом и надсмотрщика, и хозяина да еще прихватив что-нибудь ценное из хозяйского имущества. А если рабов много, как с ними совладать?

Если не к каждому рабу, то хотя бы к их десятку должен быть приставлен надсмотрщик с нагайкой. Где у гуннов столько надзирателей, ведь только после упомянутого нами набега в гуннских землях должно было появиться около 4 тыс. новых надсмотрщиков. Ни китайские хронисты, ни археологические исследования, ни свидетельства европейских письменных источников не зафиксировали наличия у гуннов ярко выраженного класса надсмотрщиков.

Зачем же гуннам угонять столько рабов, если они не в силах их контролировать? Жадность? Да, гунны были весьма жадным народом. Золото, драгоценности, дорогие вещи — все это гунны грабили в западном походе тоннами. Но зачем им рабы, которые могут восстать?

Странным кажется даже то, что гунн, вместо того чтобы увозить с собой в степь телегу с китайским добром, ведет за собой раба. И китайские, и европейские источники единодушны в том, что гунны были свободолюбивым народом, ценившим и свою, и чужую свободу. Убить побежденного было для гунна в порядке вещей, но вот брать многочисленных пленных, которых потом нужно стеречь, обеспечивать работой и контролировать?! Это кажется противоестественным для гуннов, какими мы их знаем из сочинений их европейских и китайских современников.

Китайские послы и торговцы многократно посещали гуннские земли, но по загадочной причине не обнаруживали у гуннов ни большого числа надсмотрщиков, ни большого числа рабов-соплеменников. Что же, сразу по возвращении из гуннских земель их посещала амнезия? Странно, но китайские хронисты, называя порой гигантское количество угнанных соплеменников, совершенно ничего не знают о столь значительной китайской диаспоре в стране гуннов. Создается ощущение, будто китайские рабы вопреки всем законам физики растворялись в воздухе, лишь только пересекали китайскую границу.

Для того, чтобы объяснить эти противоречия, историки предположили, что гуннскими рабами были земледельческие народы — все те же жуны и дунху. Мол, гунны, не имея возможности контролировать такое количество рабов, стали селить их на дальних северных окраинах своей страны, чтобы они занимались там земледелием. Историки называют это устойчивым выражением «сажать на землю». Это действительно практиковалось, например, в Римской империи, когда императоры стали понимать, что государство не справляется с большим количеством обращенных в рабство в длительных войнах людей. Им возвращали личную свободу и право иметь личное имущество. Этих людей, формально уже свободных, «сажали на землю» бывшего рабовладельца с тем, что они обязаны были отдавать хозяину земли значительную часть своего урожая.

Китайские императоры практиковали нечто подобное при перемещениях населения непокорных провинций в другие регионы страны. Да и сами лично свободные китайские общинники были четко привязаны к своей деревне, а беглецов казнили помногу и со вкусом, чтобы другим было неповадно.

Но практиковалось ли нечто подобное у гуннов?

Сведения о наличии земледелия у жунов и дунху в китайских источниках весьма противоречивы, над авторами хроник, видимо, довлеет авторитет предшественников, которые считали эти племена потомками земледельцев, переселившихся из долины Хуанхэ.

О жунах — одном из гуннских родов или же отдельном народе, говорилось выше. Что же касается дунху, то на самом деле это не единый народ или группа племен, а собирательное название всех племен, живших к востоку от долины Янцзы. Само слово «дунху» не указывает на этническую принадлежность, а дословно означает «восточные варвары». Китайцы не интересовались всеми народами окружавших их стран, в памяти китайских историков оставались лишь те из них, которые, подобно гуннам или маньчжурам, оставили неизгладимый след в их истории. Эти имели собственные названия, а все прочие обозначались по сторонам света.

В Древнем Китае (среднее течение Хуанхэ) словом «дунху» обозначали полудикие племена охотников и рыболовов, которые обитали в самом устье Хуанхэ и на прилегающих к устью побережьях. Когда же Поднебесная разрослась и вышла к Тихому океану, слово «дунху» было перенесено на обитавшие к северо-востоку от Китая народы. Эти народы были очень пестрыми и в этническом плане, и по образу жизни. Среди них были и земледельцы, и кочевники, родственные гуннам и монголам, и народы охотников и рыболовов побережья Шандуньского полуострова и залива Бохай. В последующие времена китайцы называли «дунху» даже подданных царства Коре (современная Корея).

Таким образом, как мы видим, к дунху нельзя отнести китайских рабов, якобы угнанных злыми гуннами, хотя среди дунху было немало беглецов из долины Хуанхэ, покидавших свои земли из-за непосильного гнета правителей провинций.

Известные по китайским гравюрам изображения жунов и дунху однозначно свидетельствуют, что они даже внешне не похожи на китайцев, а принадлежат к тому же антропологическому типу, что гунны и монголы. Археологи, раскапывавшие земледельческие поселения северных гуннских окраин, где якобы жили «посаженные на землю» китайские военнопленные, не нашли ничего китайского не только в облике их обитателей, но и в предметах быта. Обычно переселенцы стараются на новых землях подражать быту на прежней родине. Однако китайские изделия доходили сюда реже, чем до основной гуннской территории. Здесь было меньше подражаний китайским изделиям, и инвентарь (оружие, орудия труда, посуда), и постройки, найденные археологами, свидетельствуют о продолжении местных традиций.

Множество сведений о гуннах получают археологи и при раскопках могильников.

Так, любопытные загадки связаны с могильником близ Оглахты (Минусинская котловина). Он был расположен на берегу Енисея. Могилы не выделялись над уровнем земли курганами, и сам могильник был обнаружен случайно, благодаря тому, что обвалился потолок в одном из погребений. Стенки могильных камер были сложены срубом, перекрытым бревенчатым накатом. Покойников укладывали в вытянутом положении на спине, а под голову часто клали бревно. В таких могилах часты парные погребения покойников, а, значит, у обитавших здесь гуннов был обычай ритуального убийства жен после смерти мужчины. Но вот загадка — практически все черепа погребенных здесь трепанированы, а из черепа изъят головной мозг. Для чего гунны извлекали головной мозг у покойников, остается загадкой, мы можем лишь строить предположения. Может быть, по поверьям гуннов, магическая сила человека содержится как раз в головном мозгу, а значит, путем такой манипуляции гунны пытались обезопасить себя от превращения покойника в злого духа, который мог бы вредить соплеменникам? Но возможно, речь идет о более сложной системе верований и ритуалов, чем мы предполагаем? Ответить на эти и другие вопросы мы сегодня не можем. Интересно и другое — все тела, обнаруженные в этом могильнике, мумифицировались настолько хорошо, что, например, у одного из покойников хорошо сохранилась даже ступня. Поверх лиц покойных накладывали раскрашенные гипсовые маски неизвестного назначения. Такие посмертные маски широко известны в разных регионах земли, но что они означали для гуннов, неизвестно.

Практически на всех мужских и женских мумиях оглахтинского могильника есть косы. Такие же косы есть в ноинулинских княжеских погребениях.[26] Кроме настоящих и накладных кос на мумиях вождей обнаружены и многочисленные накладные парики, представлявшие собой подношения подвластных вождю племен. Считалось, что при помощи таких кос умерший вождь из могилы мог управлять подвластными ему при жизни народами. Такие косы, сделанные из конских волос, позволяют утверждать, что обычай ношения париков связан с гуннским культом лошади. Надевая такие парики, гуннские вожди и воины уподобляли себя коню.

Лошадь вообще играла важную роль в жизни гуннов. Предполагалось, что на том свете гунну понадобится конь, поэтому любимого коня убивали и клали в могилу вместе с гунном. Однако со временем кони стали настолько ценны, что убивать их ради покойников стало непозволительной роскошью. Да и гибло гуннских всадников настолько много, что захоронение каждого из них с настоящим конем было бы слишком большой растратой. Поэтому настоящего коня в погребении заменили их каменные, деревянные или бронзовые изображения.

В гуннских погребениях находят много оружия (мечи, луки, стрелы, копья), самое загадочное из которых — гуннская булава, или пест. Гуннская булава представляла собой литую медную или бронзовую палицу длиной 30–36 см с утолщениями по краям. Китайские источники называли ее «чи» (фут, единица измерения, примерно равная китайской длине ноги взрослого человека), поскольку длина была примерно равна единице длины «чи». Согласно Сыма Цяню, это оружие скорее всего было ритуальным и предназначалось для убийства соплеменников, которые подняли оружие против своих. Такого рода преступления конечно же встречались в гуннском обществе, однако, скорее всего, они были не настолько часты, как об этом говорит Сыма Цянь, поэтому вполне возможно, что чи выполняло и другие ритуальные функции. Оно могло быть символом власти вождя или главы рода и использоваться и в других ритуалах. По своей форме чи напоминало фаллический символ и поэтому могло быть знаком власти мужчины, могло использоваться в свадебных обрядах, для оглушения скота и для многих других целей. Но это только предположение. Загадка остается неразгаданной до сих пор. Отметим, что гуннская булава во время похода Аттилы на Запад вполне могла быть позаимствована восточными славянами. А затем она превратилась в гетманскую булаву.

ДРУЗЬЯ-ВРАГИ КИТАЯ

Вполне возможно, что гуннская держава, представлявшая собой союз 24 племен и делившаяся на две части (восточную и западную), сложилась задолго до начала новой эры. Во всяком случае, к 822 г. до н. э. гунны были уже достаточно сильны — именно этим временем датируется их первый набег на Китай.

На рубеже VI и V вв. до н. э. Поднебесная вновь переживает целую серию гуннских нападений. Это связано с тем, что сам Китай был в то время охвачен междоусобной войной между несколькими небольшими княжествами. И пока те самозабвенно сражались друг с другом, кочевникам удалось добиться значительных побед: они смогли захватить 25 китайских городов-крепостей и обосноваться в них. В это время их влияние в Китае было столь велико, что правившая в одном из китайских государств принцесса Сюаньтайхэу вышла замуж за гуннского князя. Принцесса хотела заполучить на свою сторону мощную гуннскую конницу, при помощи которой мечтала покорить соседние государства. Частично это ей, конечно, удалось, она действительно расширила свои владения, но теперь в ее царстве жило много кочевников, чей образ жизни и быт отличался от быта китайцев долины Хуанхэ. В поступке Сюаньтайхэу проявляется одна любопытная особенность китайской политики в отношении кочевников, которая и в последующие времена причиняла стране немало неприятностей: китайские императоры и удельные князья будут использовать кочевников в междоусобных разборках, привлекая на свою сторону мобильную конницу кочевников, натравливая их на своих китайских противников. Когда же деньги в императорской казне заканчивались или же соседний император перекупал наемников, гунны нападали на своего прежнего благодетеля.

Сами гунны были сплоченным народом. Каждое гуннское племя владело собственной территорией, по которой оно и кочевало, переселяясь с зимних стоянок на летние в течение года в поисках лучших пастбищ, но три раза в год вожди племен съезжались вместе на совет. В эти дни они совершали жертвоприношения за весь гуннский народ, вершили суд, решали геополитические проблемы, объявляли войну или мир, а в случае смерти прежнего верховного вождя избирали нового. Такого верховного вождя в китайских хрониках именуют на китайский манер «шаньюй». Именно под таким титулом известны гуннские вожди в китаеведческой литературе, однако историки предполагают, что в действительности этот титул — «дзену», а «шаньюй» — это позднейшее искажение титула верховного князя.

Объединителем державы Хунну был дзену по имени Модэ. Странно, что историки не сохранили имен прежних гуннских вождей, которые опустошали Китай за более чем 600 лет до Модэ. Впрочем, после того — первого — прихода гуннов Поднебесная пережила длительный период войн и разрухи, и более древние исторические хроники могли просто погибнуть в пламени междоусобных войн. Да и кому в условиях практически непрекращающейся войны всех против всех нужны сведения о династиях, правивших соседним, пусть даже и опасным народом несколько сот лет назад?

История Модэ рассказывается в 110 главе «Исторических записок» Сыма Цяня.[27]