Жернова истории-2

— Да? А зачем он в Берлин ездил? Не по секретным делам? — парирую его аргумент. — И, кроме того, сам Лурье, может быть, о наших военных контактах с Германией и не особенно в курсе. А вот его покровитель…

— Это всего лишь подозрения! — отрезал Трилиссер. И, чуть погодя, добавил, — К сожалению…

— В конце концов, Михаил Абрамович, а стоило ли вам светить свою, с таким трудом создаваемую агентурную сеть в Германии, для того, чтобы вытаскивать какого-то Лурье из неприятностей, которые он зарабатывает своим весьма сомнительным поведением? И имеет ли право зампред ОГПУ требовать от вас подставлять своих людей под риск разоблачения? — мои слова, похоже, ложатся на подготовленную почву, поскольку обычный мягкий, с грустинкой, взгляд Трилиссера становится жестким и колючим. Он нервно машет рукой, и выдавливает из себя:

— Давайте пропуск. Подпишу.

Выхожу из бывшей резиденции страхового общества «Россия», еще не перестроенного, и довольно сильно поэтому отличавшегося от привычного для меня — в моем то ли будущем, то ли прошлом. — облика. Теперь и на свидание можно отправиться, благо, тут недалеко. Вы уже, наверное, догадались, где я свидания девушке назначаю. Да-да, именно там — в тире общества «Динамо».

Поскольку время свидания было рассчитано с запасом — а вдруг бы разговоры сразу в двух очень уважаемых конторах сильно затянулись? — то у меня даже и некоторый запас времени образовался. Поднимаю воротник пальто, поправляю вязаный шарф, — на улице метет, не переставая, — и торопливо сворачиваю на Лубянку. Пропускаю сани лихача, запряженные красивой вороной лошадкой, которая резво рысит вниз, в сторону Охотного ряда. И лошадка, и сани с лихачом быстро растворяются в метельной тьме, сквозь которую лишь кое-где просвечивают желтые пятна уличных фонарей, да выделяются ярко освещенные окна нэпмановских заведений. Еще раз глянув по сторонам, чтобы, не дай бог, не столкнуться к каким-нибудь подобным лихачом, внезапно выныривающим из метели, перехожу улицу, и спускаюсь в подвал, где размещается тир.

Ух, тут, после морозца, все-таки потеплее будет, хотя и не сказать, что жарко натоплено. Пристроив свое пальто на вешалку, под звуки пальбы оглядываю помещение, где витает сизый пороховой дымок. Кто это тут тренируется? Нет, не Лида — да и рановато еще для нее. Я на 19:30 свидание назначал, а сейчас только двадцать минут восьмого. У барьера видны три фигуры, причем одна из них в подозрительно знакомой потертой кожанке и с двумя Люгерами в руках. Ага, так и есть — «Дед»!

— Здорово, дед! Давненько не виделись! — трогаю его за плечо.

— А, Виктор Валентинович пожаловал! — оборачивается он. — Что это вы сегодня без дамы…

— Дама еще подойдет.

— Ну-ну. Не похвалитесь успехами, если, конечно, таковые в наличии?

Отчего же не похвалиться? Кое-что ведь уже получается. Выхватываю из-под пиджака свой Зауэр и делаю быструю серию из трех выстрелов.

— Так, поглядим… — «Дед», положив свои Люгеры на барьер, проверяет попадания. — Чуток получше, но все еще уводишь вверх и вправо. Руки слишком жестко держишь, отдача не гасится. Смотри, как надо! — И с этими словами «Дед» начинает поправлять мне стойку, подойдя со спины. — Да не зажимай же ты руки! Руки не должны быть расслаблены, но и не зажаты жестко, как деревянные. Они должны крепко удерживать оружие, но в то же время быть способными упруго гасить отдачу. Вот так, вот так… Давай еще раз!

Снова делаю быструю серию из трех выстрелов… А патрончики-то к концу идут. Те, что из Берлина приехали. Надо тут поискать, где их раздобыть можно.

— Уже лучше! — гулко раздается голос «Деда» под сводами подвала. — Но все равно, разброс у тебя великоват. Упражняться надо.

— Упражняться, это хорошо, — отвечаю ему. — Вот только патронов у меня в запасе отнюдь не вагон. Не знаете, где пополнить можно?

— Так патроны-то на дороге не валяются, — качает головой «Дед». — Обмозговать надо. — Почесав рукой нос, он бросает, — Ладно, что-нибудь придумаем.

В этот момент на лестнице, ведущей в тир, появляется моя комсомолка.

— О, «Дед» объявился! Привет, дедушка! — Надо же, знакомца нашего сразу приметила, и здороваться полезла. А на меня — ноль внимания.

Однако Лида после приветствия тут же поворачивается ко мне, слегка прислоняется и целует в щеку:

— Здравствуй, Виктор! — и тут же интересуется, — А что это вы тут придумать собрались?

— Да вот, думаю, где бы патронов для тренировок раздобыть. Мой-то запас давно донышко показывает. Холостые, те вообще уже все расстреляли.

— Есть такая проблема, — соглашается она. — Я с работы понемножечку приношу, но это так, — слезы. Мы тут за один раз больше спалим, чем я за неделю натаскаю.

«Дед» энергично дергает головой:

— Нет, так не годится! Я же сказал — что-нибудь придумаем!

Этот «Дед» для меня так и остается загадочной фигурой. Неужели его интерес к нам (кстати — к нам, или к кому-то одному из нас? — тоже неясно) сводится к эпизодическим совместным тренировкам? Если принять во внимание его достаточно прозрачно проглядывающую ведомственную принадлежность, трудно поверить, что ему просто доставляет развлечение поучить нас стрелковому делу.

После тира, как всегда, провожаю Лиду домой, не отказавшись заглянуть на чай. После прогулки по морозцу перспектива похлебать горяченького весьма заманчива. Отец Лиды, тезка Салтыкова-Щедрина, уже дома, и уже успел отужинать, что, вообще-то, бывает нечасто — как правило, работа в Исполкоме Коминтерна задерживает его допоздна. Он устраивается пить чай вместе с нами, и тут, за разговором, удается узнать кое-какие новости по делам Коминтерна.

— После того, как выяснилось, что подготовка вооруженного восстания в Эстонии провалена, и тамошняя охранка готовится устроить коммунистам кровавую баню, пришлось все отменить. Это сильно ударило по Зиновьеву. Хотя теперь должность генерального секретаря ИККИ упразднена, он ведь по-прежнему член Исполкома и пользуется большим влиянием в аппарате. А это выступление в Эстонии было целиком его затеей, — рассказывает Михаил Евграфович.

— И что, там не было никаких шансов? — интересуется Лида, подняв голову от книжки. Она уже выпила свой чай, и теперь пристроилась на диване со старинным томиком французских стихов, который я ей как-то подарил. Впрочем, томик так и лежит нераскрытым у нее на коленях, а она внимательно прислушивается к нашему разговору.

— Никаких! — вздыхает ее отец. — Даже после отмены выступления охранка как с цепи сорвалась. До сих пор идут аресты, шестеро товарищей убиты при задержании, руководитель компартии ранен, но сумел скрыться.

— А как же наши кадры, которые должны были поддержать эстонских товарищей? — Михаил Евграфович, не задавая вопросов об источниках моей осведомленности, поясняет:

— Нашим-то всем удалось благополучно уйти. Но Берзин был страшно зол на Зиновьева, за то, что тот так подставил его кадры. Фрунзе и Уншлихт в ЦК по этому поводу небольшой скандал учинили. С Гриши-то, конечно, как с гуся вода, но репутация у него все-таки подмочена этим делом.

На Тверском бульваре, махнув рукой на расходы, останавливаю сани с извозчиком, и еду к себе в Малый Левшинский. Трамвайные пути, а заодно с ними и небольшая полоса проезжей части более или менее расчищены от нападавшего за последние дни снега, и санки довольно ходко летят по накатанной колее. Сижу с некоторым комфортом, запахнув меховую полость. Надоело уже по морозу, да еще с метелью, пешком шляться. Потому и отдал вознице три рубля серебром, не торгуясь. А вот Лиде, похоже, все было нипочем, пока мы от Лубянки до Страстной площади дотопали. Хотя ведь заметил я в конце концов, что она мерзнет, но виду моя спутница старалась не подавать и героически изображала наслаждение прогулкой по свежему воздуху. Чудная…

Дома, раздевшись, и подбросив дровишек в печку, сажусь за непременную чистку оружия. Вытаскиваю Зауэр из кобуры… и на пол, кружась, падает небольшой белый квадратик — сложенная вчетверо бумажка. Наклоняюсь, разворачиваю, читаю мелкий, каллиграфическим почерком выведенный текст:

«Виктор Валентинович! Убедительно прошу вас завтра, десятого, около двадцати часов, посетить ресторан в „Доме Герцена“. С вами очень желает встретиться лицо, с коим вы как-то имели беседу в стрелковом клубе». Подписи нет.

Так-так-так! Лицо, значит. Имел беседу. Да к тому же «как-то». Тогда сам «Дед» отпадает, хотя могу голову поставить на кон, что это именно он записочку и подсунул. Стрелковый клуб — это, конечно, тир «Динамо». В других мне как-то бывать не доводилось. С кем же я там имел беседу?

Трилиссер, скорее всего, тут не при чем — он со мной уже не раз встречался и без этих шпионских штучек. Кто там еще был? Артузов и Мессинг. Мессинг сейчас в Питере, то есть в Ленинграде, и плохо могу себе представить, что ему от меня может быть надо. Хотя наездами он в Москве бывает и, наверное, не столь уж редко. Артузов? Возможно…

В конце концов, что я теряю? Возьму с собой Лиду для подстраховки. Зря она, что ли, в МЧК почти три году оттрубила? Да и Мессинг ее хорошо знает. Но Мессинг это, или Артузов, все равно — поговорим. Заодно поглядим на писательско-поэтический бомонд.

Глава 5. Подпись Маяковского

Итак, сегодня, в субботу, 10 января, к восьми часам вечера мы с Лидой идем в ресторан «Дома Герцена». С одной стороны, если кто-то (а особенно, если это большой чин из ОГПУ) желает устроить конспиративную встречу, то делать это в проходном дворе, коим является упомянутый ресторан, по меньшей мере, странно. А с другой стороны, может быть, именно на эту нелогичность выбора места встречи и строится расчет?

Зайдя за Лидой, и обменявшись приветствиями с только что вернувшимся с работы Михаилом Евграфовичем, я вместе со своей спутницей направляюсь в логово поэтов и писателей. Нам, собственно, только бульвар перейти, — и вот он, «Дом Герцена», Тверской бульвар, 25. Уже темно, на улице по-прежнему холодина, метет, и мы быстро проскакиваем на другую сторону проезжей части, пересекая трамвайные пути. В скудном свете фонаря перед входом перед нами сквозь вьюгу виднеется трехэтажный бело-желтый особнячок в ложноклассическом стиле (вместо портика с коринфскими колоннами — лишь их имитация на фасаде).

Имя Герцена дом получил не случайно — собственно, Александр Иванович здесь и родился в 1812 году. Позднее, в 40-е годы XIX века, он бывал в этом доме в литературном салоне дипломата Свербеева, куда захаживали и Аксаков, и Гоголь, и Чаадаев… Сейчас этот дом так же был овеян литературной славой, правда, совсем иного рода. Литературный институт в 1925 году в нем еще не разместился, но зато чего там только не было!

Больше всего места (аж три комнаты на третьем этаже) отхватило себе Всесоюзное объединение ассоциаций пролетарских писателей (ВОАПП) со своими дочерними организациями РАПП и МАПП, издававшими журнал «На посту», редакция которого умещалась в тех же трех комнатах. Кроме него, там же гнездились Федерация объединений советских писателей, Всесоюзное общество пролетарских писателей «Кузница», Общество крестьянских писателей, Объединение писателей «Перевал», Союз революционных драматургов… Союз поэтов и Всероссийский союз писателей (объединявший так называемых «попутчиков») занимали более удобные и просторные комнаты второго этажа. В зале второго этажа по вечерам так же заседали участники различных творческих объединений — весьма популярного «Литературного особняка», не менее популярного «Литературного звена», «Литературного круга», «Лирического круга». Там же, в бельэтаже, стояли бильярдные столы, и сюда частенько захаживал покатать шары Владимир Маяковский.

Но ресторан — это было что-то. В отличие от более поздних заведений такого рода, которыми владели различные творческие союзы, этот был открыт для любых людей с улицы. И в него, естественно, набивалась масса публики, явившейся поглазеть на «настоящих писателей и поэтов» в непринужденной обстановке. А вслед за публикой, из числа которой хотя и не все, но многие, обладали довольно тугими кошельками, слетались и «ночные бабочки» с Тверского. Впрочем, дамочки эти были такого пошиба, что столь поэтическое название к ним, пожалуй, совершенно не подходит.

Вот в эту атмосферу мы с девушкой и окунулись, пройдя в несколько больших кабинетов цокольного этажа, переделанных под ресторан. Сначала было просто ничего не разобрать в густом папиросном дыму, который, казалось, способен был выесть глаза. Потом стало понятно, что зал битком набит. Да, трудно было ожидать иного — ведь сегодня предпоследний день заседаний Всесоюзной конференции пролетарских писателей, открывшейся шестого января. Посему тут, в ресторане, конечно, собралась немалая часть делегатов.

Но как же отыскать в этом вавилонском столпотворении человека, пожелавшего со мной встретиться? И я, и Лида, начинаем методически ощупывать глазами помещение ресторана. Первыми мое внимание привлекают два чем-то похожих молодых человека в обычных для того времени гимнастерках без знаков различия, устроившихся за маленьким столиком (столик даже без лампы) у стены. Перед ними стоит по кружке пива (едва пригубили, однако — не то, что прочая публика, значительная часть которой если и не вдрызг, то близко к этому), какая-то немудрящая закуска. Парни довольно-таки похоже изображают любопытных провинциалов, впервые в жизни попавших в подобное общество. Но вот любопытство их имеет подозрительный оттенок — сосредоточенными, внимательными взглядами они неотрывно контролируют все пространство вокруг.

Так, похоже, цель где-то рядом. Лида, кстати, тоже «срисовала» эту парочку и шарит глазами поблизости. Мне первой в глаза бросилась физиономия Карла Радека — не узнать его было невозможно. Всклокоченная шевелюра, густые бакенбарды, круглые очки, трубка… Прожженный циник, талантливый и остроумный журналист. А рядом кто, в гимнастерке, как и многие здесь? Неужели Фурманов? Во всяком случае, очень похож. Кто же еще там, за их столиком?

В этот момент человек, сидевший к нам спиной вполоборота, видно, почувствовав взгляд, оборачивается. Вот и пришли. Это же Артур Евгений Леонард Фраучи. Он же Артур Христианович Артузов, начальник КРО ОГПУ.

Подхожу к столику:

— Здравствуйте, Дмитрий Андреевич! — протягиваю ему руку. — Давно мечтал познакомиться с автором «Красного десанта» и «Чапаева» (чуть не ляпнул вместо «Чапаева» про «Мятеж», в последний момент смекнув, что он, возможно, и не вышел еще из печати). Позвольте представиться: Осецкий, Виктор Валентинович, работник ВСНХ.

Фурманов, чуть помедлив, внимательно смотрит на меня, потом встает из-за столика и пожимает протянутую руку:

— Будем знакомы! Хотите, присоединяйтесь к нам, вместе со спутницей.

— С удовольствием! Позвольте мне ее представить: Лагутина, Лидия Михайловна. Недавно окончила Коммунистический университет. Хотя я старый партийный волк, а она пока лишь комсомолка, это скорее она мой идеологический стержень, чем наоборот. Можно сказать, мой персональный комиссар! — Лида с ухмылкой пытается пихнуть меня своим острым локотком в бок, я отскакиваю чуть в сторону и с некоторым смущением оглядываюсь:

— Да тут ведь ни одного свободного стула не разыщешь! — разочарованно развожу руками.

— Это мы устроим! — восклицает молодой человек лет двадцати пяти и срывается с места, выскочив на лестницу, ведущую в бельэтаж.

— Может, познакомите меня пока с остальными? — спрашиваю Фурманова.

— Да, конечно! — спохватывается тот. — Вот это Юра Либединский, тоже политбоец, как и я, хотя Гражданскую почти и не захватил. Уже две книги написал, и Воронский в «Красной Нови» его хвалил.

Пожимаю руку человеку, лет на шесть-семь моложе тридцатитрехлетнего Фурманова

— А это… — поворачивается Фурманов.

— А с Карлом Бернгардовичем я уже довольно хорошо знаком, хотя и виделись мы мельком. Мы с ним оба удостоились одной чести, — побывать в германских тюрьмах. Однако встретиться нам не довелось. Когда он приехал в Германию, я был на лечении в Хадерслебене (в Северном Шлезвиге, еще не отошедшем тогда к Дании), где меня и арестовали после начала январских боев 1919 года в Берлине.

— Точно! — восклицает Радек. — Вы тогда работали в Гамбурге, если я ничего не путаю.

— Не путаете.

— Да, мне тогда, после убийства Карла Либкнехта и Розы Люксембург, лишь каким-то чудом удавалось держаться на свободе, но в феврале меня все же загребли в тюрьму. Я уже чувствовал, что над моей шеей занесен топор, особенно, когда девятого марта арестовали Тышку и уже на следующий день застрелили. Однако как-то обошлось…

— Меня-то им пришлось уже в марте перевести под надзор в санаторий, а в апреле было решено депортировать в Россию, — все-таки статус дипломата какую-то роль сыграл. Хотя выпустили в РСФСР только в начале июня. А вас ведь продержали в Моабите до конца года? — полуутвердительно спрашиваю Карла.

— Моабит был не самой веселой страницей в моей биографии… — протянул Радек. — Впрочем, — спохватился он, — не будем устраивать вечер воспоминаний. Разрешите вам представить…

Но Артузов предпочел представиться сам:

— Артур, — коротко произнес он, отвечая на рукопожатие. Хотя он был ровесник Фурманова, но выглядел явно старше из-за сильной проседи в волосах, да и бородка не делала его моложе.

В этот момент к нам подошел тот молодой человек, что так резво отправился за стулом.

— А это Вацлав Сольский, молодой, но уже способный журналист, — аттестовал его автор «Чапаева».

— Ну что, Вацек, будем знакомы. Меня зовут Виктор Осецкий, — протягиваю ему руку, он ставит стул на пол, отвечает на рукопожатие, затем начинает оправдываться:

— Мне в МАППЕ только один стул удалось реквизировать. И тот с боем вырвал!

— Ладно, — машу рукой, — как-нибудь пристроимся. И познакомьтесь с моей спутницей: Лида Лагутина.

— Очень приятно, Вацек, — раскланивается с ней Сольский.

Делать нечего, и мы с Лидой, под улыбки всей честной компании, устраиваемся на одном стуле. Оглядываюсь уже внимательнее, стараясь не сосредоточиваться на одном Артузове. Но даже и мимолетного взгляда достаточно, чтобы составить о нем первое представление. Коренастый, широкоплечий крепыш с очень сильно развитой мускулатурой. Крупная, лобастая голова, брови с изломом, коротко подстриженные усы и бородка клинышком. Френч военного образца, но без знаков различия, застегнут на все пуговицы. На столе перед ним — ни водки, ни пива, ни вина. Впрочем, и остальные тоже обходятся без спиртного. Необычная черта для здешней публики.

Когда мы устроились, Либединский заговорил с Радеком, видимо, продолжая беседу, которая шла здесь до нашего появления:

— И все же, Карл Бернгардович, почему же у вас тогда, в 1923 году, провалилось дело в Германии? Ведь вроде бы дело шло к революции, там были наши опытные кадры — и все вдруг сорвалось? Чего вы не учли?

Радек изобразил кривую улыбку:

— Вы не знаете специфики работы в Германии. Многие наши представители тоже не знали этой специфики, и нередко немецкие товарищи ставили их прямо в тупик. Вот, помнится, был такой случай с одним из наших военных инструкторов в провинциальном германском городке. Он там обучал местных коммунистов, как надо захватывать железнодорожную станцию. Он им говорит: «Как только из центра будет получен условный сигнал о начале революции, вы должны послать на вокзал заранее подготовленную группу из двадцати вооруженных товарищей. Оружие должно быть спрятано, и эти люди, как обычные встречающие, идут в кассу, покупают перронные билеты, проходят на перрон, а затем, при помощи товарищей-железнодорожников задерживают на станции все поезда».

— Немецкие товарищи, — продолжал Карл, — сказали, что это очень хороший и правильный план. «Но, — спросили они, — как же нам быть, если кассира, продающего билеты, именно в этот момент не окажется за окошком кассы? Вдруг он, в виду начинающихся революционных событий, испугается, и уйдет со своего рабочего места? Ведь не можем же мы пройти на перрон без перронных билетов — это ведь было бы противозаконно!».

Присутствующие посмеялись. Радек умело уводил их от серьезного разговора своими анекдотами. Поговаривали, что большинство советских (да и антисоветских) анекдотов, которые тогда ходили по Москве, сочинены именно им.

Пока все смеются, еще раз осматриваю зал. Сквозь папиросный дым, витающий над столиками, видны разнообразные типажи посетителей этого заведения. Тут и писательско-поэтическая братия, и субъекты, на которых крупными буквами написано их нэпмановское происхождение, и советские служащие — от низших до высших, и дешевые проститутки, и холеные дамы — подруги нэпманов или высокопоставленных совслужащих. Но эти последние как раз весьма редко попадаются на глаза. Гораздо больше «прилипал», которые толкутся около писательских и поэтических компаний, в надежде, что когда какой-нибудь нэпман примется угощать знаменитостей, то и им что-нибудь по случаю перепадет.

Тем временем Радек начинает новый анекдот про германских коммунистов. А впрочем, кто его знает, — это вполне мог быть и действительный случай. Во всяком случае, Карл Бернгардович уверял нас, что вот эту историю он не придумал.

— Один из наших журналов осенью 1923 года решил выпустить специальный номер, посвященный революционным событиям в Германии, — начал Радек. — Его редактор обратился ко мне с просьбой достать для этого номера рисунки и карикатуры, сделанные самими немецкими товарищами. Я, в свою очередь, обратился к одному из своих знакомых, — видному члену германской Компартии, — с просьбой заказать такие рисунки у своих товарищей, коммунистических художников. Просьбу тот, конечно, выполнил, но потребовал для себя весьма крупного гонорара в долларах, за, как он выразился, «организационную работу». Проще говоря, пожелал содрать с меня посреднические комиссионные!

Радек всплеснул руками и замолчал, держа театральную паузу.

— И как, слупил он с вас деньги? — не выдержал и поинтересовался Фурманов. Радек ухмыльнулся не без самодовольства и пояснил:

— Долларов я ему, конечно не дал. Он был очень недоволен. Пришлось ему заявить, что если бы Москва стала платить каждому немецкому коммунисту за малейшую услугу, то вся германская революция сделалась бы для нас крайне нерентабельным предприятием. Не уверен, что он понял иронию, заключенную в моих словах — было очень похоже, что он принял их за чистую монету! — Тут Радек захохотал, заражая своим смехом и окружающих. Отсмеявшись, он добавил:

— Впрочем, я уверен, что денежки за это дело он все равно получил, слупив комиссионные — раз уж не удалось взять их с меня — со своих приятелей-коммунистов.

— Прошу прошения, — вступаю в разговор, когда смех окончательно затих. — Вы не подскажете, а где тут у вас расположены удобства…

Вацек Сольский порывается встать, но его опережает Артузов:

— Сидите, сидите! Я тут с краю, мне будет удобнее, — и, обращаясь уже ко мне, — пойдемте, покажу!

Мы покидаем прокуренный зал ресторана, и я получаю возможность глотнуть относительно свежего воздуха.

— Артур Христианович, где тут можно спокойно поговорить? — сразу беру быка за рога.

— Пожалуй, можно пристроиться на лестничной площадке, — он поднимает голову вверх. — Всех поднимающихся или спускающихся будет хорошо видно.

Поднявшись по лестнице, встаем у окна.

— Виктор Валентинович, зачем вы вмешиваетесь в дела, которые вас не касаются? — голос его мягок, даже полон сочувствия к собеседнику. — Тем более, что все ваши потуги скомпрометировать Генриха совершенно безрезультатны. Он очень исполнительный работник и высоко ценится нашим руководством.

— Вы полагаете, что действия, наносящие ущерб интересам Советской Республики, меня таки никаким боком не касаются? — стараюсь говорить тихо, но не без язвительности. — Или партийный Устав для нас уже пустая бумажка?

— Вот только не надо, Виктор Валентинович, изображать из себя Святого Георгия в белых одеждах, сражающего копьем змия коррупции! — слегка морщится Артузов. — Вы, судя по всему, неглупый человек, и понимаете, что ради достижения результата можно и закрыть глаза на некоторые… побочные эффекты.

— Это я понимаю, — киваю в ответ, — и готов предпочесть человека, который делает дело и добивается результатов, при этом несколько расширительно трактуя возможности наполнить собственный карман, тому, который со всех сторон святой, но в деловом отношении никуда не годится.

Начальник КРО некоторое время молчит, провожая взглядом человека с длинными, до плеч, волосами, в потертом на локтях бархатном пиджаке, с бабочкой, поднимающегося из ресторана наверх, в бельэтаж. Когда тот скрывается из глаз, он по-прежнему негромким голосом осведомляется:

— Раз так, почему же вы столь невзлюбили именно Генриха Григорьевича? Ваши мотивы мне совершенно непонятны.