Жернова истории-2

— Нет! — выпаливает он. — Нет, вы меня не обманывали! Вы воспользовались своими знаниями, для того, чтобы завлечь меня на этот путь бессмысленных уступок и капитуляций!

— Как же, как же! Завлек! Не пустил вас в заведомо проигрышное генеральное сражение, где вы были бы разбиты в пух и прах, а заодно сломали бы политические судьбы десятков тысяч своих сторонников, дав прекрасный повод большинству развернуть «охоту на ведьм»! — Мне тоже уже не хочется выдерживать ровный тон.

Мы оба молчим некоторое время, уставившись друг на друга со взаимной неприязнью.

— Ладно, — говорю после затянувшейся паузы, — не буду давать вам больше советов. Но информацию подкину. А как ею воспользоваться — решайте сами. Вскоре, может быть, не сегодня-завтра, Сталин выступит с программным лозунгом построения социализма в одной, отдельно взятой стране. То есть в СССР. Если вы помните, мною такая возможность уже прогнозировалась. А теперь мне точно известно — Сталин уже готовит статью. Вокруг этого будет большой шум. Зиновьев, возможно, не сразу, но непременно атакует этот лозунг как отступление от марксизма, уклон в национальную замкнутость и ограниченность, ведущую к предательству мировой революции. Так что решайте сами — будете с Зиновьевым против Сталина, или со Сталиным против Зиновьева, либо тихо отсидитесь в сторонке.

— Когда появится статья? — нетерпеливо спрашивает Лев Давидович.

— Сокращенный вариант появится в «Правде» где-то во второй половине декабря. Это, собственно, предисловие к сборнику «На путях к Октябрю», где он, помимо всего прочего, проезжается по вашим воспоминаниям о революции. Сам же сборник с полным текстом предисловия выйдет в январе будущего года. Но не в этом же дело! — подчеркиваю голосом последнюю фразу.

— А в чем?

— В том, как определится партия насчет этого лозунга. Подумайте не о теоретическом каноне, а о политическом значении этого тезиса в тех условиях, в каких оказалась Советская Республика. Да ведь и это на самом деле не главное! — снова слегка форсирую голос.

— Даже так? — Троцкий несколько заинтригован. — А в чем же, по-вашему, главное?

Ну вот, только что зарекался от моих советов, а теперь сам спрашивает. Спрашивает — ответим:

— Так сколько раз уже было говорено, Лев Давидович! Главное теперь — кто сумеет обеспечить наибольшие успехи в хозяйственном строительстве СССР. Не скрою, как уже говорил ранее, у вас тут положение тактически далеко не самое выигрышное, и ваши соперники на это рассчитывали, когда назначали вас на эти посты. Но стратегически у вас есть хорошие варианты.

— Какие еще варианты? — Троцкий все еще раздражен, даже сердит, но он спрашивает, интересуется, а это уже выигрыш.

— Впереди у нас, товарищ Троцкий, грандиозные дела назревают. Нет у нас другого пути, кроме как подготовить и совершить необычайный рывок вперед, чтобы подвести материальную базу под нашу революцию. Иначе сожрут нас господа капиталисты с потрохами. Соберутся с силами — и сожрут. — Гляжу на Троцкого. На лице его по-прежнему видны следы сильного раздражения, но взгляд уже не колючий, а скорее цепкий, внимательный.

— Прописные истины глаголете, — едко вставляет Лев Давидович.

— А если вы это понимаете, то должны понимать и то, что сейчас мы к осуществлению широкомасштабных планов индустриализации страны не готовы. Ни с точки зрения финансовой, ни с точки зрения состояния аграрной экономики, ни с точки зрения технической, ни с точки зрения кадровой. Ну, финансы и сельское хозяйство — это сейчас не по вашей части, — с этими словами упираю указательный палец в грудь члену Политбюро. — А вот создать технический и кадровый задел — это как раз по вашему ведомству.

— Кадры? — скептически вопрошает Троцкий. — Кадрами у нас Наркомпрос ведает. Это вам к товарищу Луначарскому…

— А нечем товарищу Луначарскому кадры для индустриализации готовить! — Не дав договорить Льву Давидовичу, сразу же выкладываю свои аргументы. — Вот как раз материальной базы для этого у него и нет. Ни рабочего, ни инженера в обычной школе не воспитаешь. Для этого действующее производство нужно! Причем молотком да зубилом орудовать можно и в школьной мастерской научиться. А вот самую современную технику освоить… Для этого ее надо иметь, технику-то эту!

— Так в СССР вообще с современной техникой не густо, — по-прежнему полным скепсиса голосом отвечает Троцкий.

— Именно! — вздеваю указательный палец вверх. — И ваши шансы эту технику получить из-за границы через Главконцесском не столь уж и малы.

— Ошибаетесь! — горячо возражает председатель Главконцесскома. — Капиталисты вовсе не рвутся снабжать нас современной техникой. Все, что их интересует — это добраться по дешевке до наших источников сырья. Но даже и в этом они проявляют не так уж много рвения. Так, всякая мелочь без солидных капиталов на шармака хочет пристроиться. Насчет же современной техники только управлению военной промышленности кое-что удается получить от германцев, обиженных Версалем, которые в сотрудничестве с нами видят возможность обойти навязанные им соглашения.

— Эх, Лев Давидович! — с тяжелым вздохом и укоризной во взоре произношу я. — Приманить капитал — тоже надо исхитриться. Понятно, что без своей выгоды они к нам не пойдут. Так предложите им такое, чего они в других местах получить не смогут.

— Что же именно? — теперь в вопросе Троцкого сквозит неприкрытый интерес.

— Концессионеры за право концессии платят нам частью добытого сырья, ведь так? — уточняю у Льва Давидовича.

— В общем, так, — подтверждает он.

— А что, если не они нам будут платить, а мы им?

— Это как же? Они концессию получат, и мы же еще за это им платить будем? — недоумевает мой собеседник.

— Так я не концессионный договор предлагаю, — вношу уточнение в свою мысль. — Назовем это, скажем, компенсационной сделкой. Вот скажите, заинтересованы американцы наводнить европейский рынок своими автомобилями?

— Разумеется! Недаром американские компании имеют заводы на территории той же Германии, — подтверждает Троцкий.

— Так сравните зарплату немецкого рабочего и нашего. Где производство американского автомобиля обойдется дешевле? А от нас машины могут пойти и в Германию, и в Польшу, и в Румынию, и на Балканы, и в Италию, и в Турцию, и в Иран…

— Мысль понятна… — Лев Давидович погрузился в раздумья. Вот-вот, подумай. Тут ведь не в одних автомобилях дело.

— Смотрите: они построят нам современный завод — а мы им будем оплачивать поставки оборудования и строительство частью произведенной на этом заводе продукции. И ведь никто не мешает американцам на нашей территории поставить относительно дешевое производство двигателей, станков, радиоприемников, — да чего угодно! — и двигаться завоевывать с этой продукцией европейский, ближневосточный, да и некоторые азиатские рынки, — с воодушевлением описываю открывающиеся перспективы (Нью-Васюки правдоподобно изобразить не такое уж сложное дело, тем более, что эти фантазии могут, хотя бы отчасти, и воплотиться). — Конечно, заманить их к нам будет непросто. Официальных отношений у нас с ними до сих пор нет, и пока не предвидится. Но вот через их европейские филиалы такие сделки почему бы и не провернуть, создав с ними смешанные общества?

— Подождите, Лев Давидович, это еще не все! Пока один пальчик загните, а там и следующий будет загибать пора. С чего мы начали? Что у нас с кадрами технических специалистов дело плохо? Так ведь и вправду плохо же! Готовить их надо? Они же для будущей индустриализации понадобятся в огромных количествах! Значит, надо. У вас есть две возможности отличиться в этом деле. — Троцкий слушает внимательно, не перебивая. — Первая, — создать при самых современных заводах, если их удастся заполучить через Главконцесском, высшие технические училища по подготовке кадров на базе новейшей техники и организации производства. Пока появятся первые такие заводы, пока отучится первый выпуск — как раз эти кадры с руками отрывать будут! А кто загодя озаботился? Товарищ Троцкий. Больше того, если эта идея на практике получится, можно будет ее по всем отраслям распространить. Создать нечто вроде организации по подготовке трудовых резервов в масштабе всего народного хозяйства.

— А вторая возможность? — Троцкий, похоже, заинтересовался, но не слишком воодушевился перспективой отличиться на поприще подготовки кадров.

— Вторая — организовать на базе научно-технического комитета целый ряд инженерно-конструкторских групп, которые будут заниматься разработкой новой техники самых перспективных направлений. Не из-за рубежа копировать, а разрабатывать самостоятельно, даже если наша производственная база не готова к освоению такой передовой техники. Пока не готова, — делаю заметный акцент на слове «пока». — Эти же группы будут заниматься выращиванием инженерного и конструкторского молодняка из числа выпускников наших вузов и втузов. Без самостоятельной научной и инженерно-конструкторской мысли мы так и останемся в технической зависимости от капиталистов. Из нее надо вырваться любой ценой и в как можно более короткие сроки! Тут задачи масштабные, не на отдел ВСНХ. Это задача общегосударственная. И чую, потребуется нам что-то вроде общегосударственного Научно-технического комитета!

— Денег на такие роскошные задачи у нас нет, — вздыхает Троцкий.

— Так посадить эти инженерно-конструкторские группы на шею тем же техническим вузам и втузам при заводах! Вот и выход. И массовые кадры будем готовить, и инженерно-конструкторскую мысль развивать, и массовые кадры готовить, и к поиску самостоятельных технических решений их приучать.

Пока Лев Давидович молчал, переваривая вываленные ему на голову идеи, начинаю выкатывать следующую порцию предложений:

— Вернусь теперь к своему выступлению на заседании Оскача. Как уже говорил, нам проблему качества без всеобъемлющей системы общегосударственных стандартов не поднять. А это гигантская работа, — и начинаю перечислять. — Стандарты разработать, согласовать технически между собой, создать повсеместно отделы технического контроля, лаборатории для экспертиз, метрологические лаборатории, контролирующие качество измерительных приборов и инструмента, подготовить для всего этого кадры…

— Кто же это потянет, весь этот груз-то? — мой собеседник опять полон скептицизма.

— Тут другого пути нет, как обосновать общегосударственную значимость такой работы, — объясняю ему, — особенно в преддверии развертывания широкомасштабной индустриализации. А коли значимость этой работы будет признана, под это дело опять-таки надо создавать общегосударственный комитет по стандартизации и качеству.

— Но это ведь опять новое ведомство, и опять за пределами ВСНХ, — восклицает Троцкий.

— Именно! Общегосударственное ведомство, — подтверждаю я. — И, со своей стороны, все эти идеи мне придется проталкивать через Дзержинского. Думаю, он поддержит. Вас наверняка поддержат технические специалисты, да и Луначарский тоже — ведь с него часть забот снимается. Наоборот, ему еще и помощь в производственном обучении школьников можно посулить! А уж военное ведомство и ГУВП двумя руками ухватятся за идею создать по каждому перспективному направлению собственное конструкторские бюро. Да и государственную программу стандартизации поддержат наверняка. Чуть не забыл — еще один совет. Не оставляйте заботами электротехнический комитет, и людей из Госплана, которых Ленин подпрягал к плану электрификации. Что отнюдь не второстепенно — не забывайте почаще подчеркивать свою решимость положить все силы на алтарь выполнения ленинского плана ГОЭЛРО. Что же до политики… Подтягивайте ко всем этим задумкам своих людей. Для них это не лишним будет — авторитет на реальном деле заработать…

По завершении разговора Лев Давидович посмотрел на меня с прищуром и выдал:

— А все-таки, Виктор, большая ты сволочь…

Усмехнувшись, отвечаю:

— Так в политике все такие. Даже милейший Николай Иванович Бухарин, как дело до серьезной политики доходит, и то клыки пытается показать.

Распрощавшись, и отправляясь к себе, чувствую, как одежда липнет к телу. Взмок весь, словно в бане. Но дело сделано — если Лев и не оставит набеги на поля политических схваток, то, по крайней мере, будет хотя бы отчасти отвлечен на хозяйственные задумки, да и сторонников своих на это сориентирует. И им польза — не будут их сразу гнобить, как агентуру буржуазии внутри РКП(б), — и стране Советов…

Глава 4. Ну, думаю, началось…

Когда в «Правде» от 23 декабря 1924 года я увидел статью И.В.Сталина с не оставлявшими места для двойного толкования строками — «…Победа социализма в одной стране, если даже эта страна является менее развитой капиталистически, при сохранении капитализма в других странах, если даже эти страны являются более развитыми капиталистически, — вполне возможна и вероятна», — моя первая мысль была о реакции Троцкого. Конечно, у меня была некоторая надежда на то, что теперь он будет осторожнее. Ведь не появилось же в нынешнем времени его предисловие к собственному собранию сочинений, под названием «Уроки Октября», вызвавшая в свое время ожесточенную полемику, известную как «литературная дискуссия». Впрочем, некоторые опубликованные в собрании сочинений работы Троцкого подвергались критике в печати и со стороны Сталина, и со стороны Зиновьева, и со стороны Бухарина. А Лев, разумеется, не оставался в долгу. Однако до взаимных претензий на единственно правильное толкование «ленинской теории социалистической революции», и до обвинений в ревизии ленинизма дело не доходило. Даже само словечко «ленинизм» еще не стало широко употребимым, и знаменитая разгромная статья Сталина «Троцкизм или ленинизм» в этой реальности не была написана. Прошел всего-навсего обмен, так сказать, булавочными уколами.

Но теперь… Вспомнит ли задвинутый в угол член Политбюро мое предостережение, произнесенное под занавес нашей с ним последней беседы? «Лев Давидович, наилучшая линия для вас сейчас — побольше деловой хозяйственной работы, поменьше выступлений с „принципиальными“ политическими платформами. Да, вы всем известны как теоретик и пропагандист, выделяющийся яркими, неординарными выступлениями. Повремените с этим образом! Пусть лучше сейчас о вас будет складываться впечатление как о полезном, но скромном неутомимом труженике. Конечно, совсем посыпать себя пеплом забвения не надо. Выступайте, пишите — но по конкретным деловым вопросам, без политической трескотни…», — вот что он услышал от меня при расставании. Хотя запомнить-то он это, может быть, и запомнил, но вот последует ли совету?

Однако первым выстрелил не Троцкий. Уже через три дня после публикации Сталина в той же «Правде» появилась статья Зиновьева «Коминтерн: год борьбы за мировую революцию». Никакой прямой полемики со Сталиным там не было, но для любого партийного активиста сразу становилось ясным, в кого метил вот этот абзац:

«Никто не может игнорировать тот непреложный факт, установленный нашими великими учителями — К.Марксом и Ф.Энгельсом, подтвержденный всем опытом нашей революции, обобщенным в трудах товарища Ленина, что без мировой революции нет перспектив победоносного социалистического строительства в СССР. И хотя наш Октябрь не повлек за собой немедленно победоносных революций в других странах, мы не собираемся на этом основании предаваться меньшевистскому капитулянтскому унынию. Нет, мы видим свой долг в том, чтобы двинуть дело социализма в СССР как можно дальше вперед, показывая яркий пример всему мировому пролетариату. Однако не следует обманывать нашу партию иллюзиями, будто при нашей технической отсталости, находясь во враждебном капиталистическом окружении, можно в мелкокрестьянской стране получить полноценное социалистическое общество. Не стоит уподобляться балаганному фокуснику, достающему кролика из шляпы. Пролетариату нужна правда, а не „нас утешающий обман“. Нужно отдавать себе отчет в том, что именно развертывание мировой революции, а не ставка на недостижимое национально-замкнутое хозяйство, изолированное от всего остального мира, создаст реальные перспективы для победы социализма в Советской республике».

Первый раз разногласия внутри прежнего большинства Политбюро не обсуждались в узком кругу, а выплеснулись сразу на страницы партийной печати. И пошла писать губерния! Зиновьев, Каменев, Сокольников, Лашевич — с одной стороны. «Те, кто хочет строить потемкинские деревни „социализма, победившего в отдельно взятой стране“, отказываясь от развертывания классовой борьбы в мировом масштабе, неизбежно повернут в сторону классового мира и внутри страны, к союзу с нэпманом и кулаком!..Товарищ Бухарин уже готов чуть ли не лобызаться с зажиточным крестьянством, видя в именно нем хозяйственную опору процветания деревни, и повернувшись спиной к бедняцко-середняцким массам», — стращал Каменев. С другой стороны — Сталин, Бухарин, Рыков, Томский. «За громкими обвинениями Зиновьева и Каменева в поисках классового компромисса стоит их неверие в перспективы нашей революции, в рабоче-крестьянский союз, в кооперативный план Ленина!» — отвечал Николай Иванович Бухарин. Накал взаимных обвинений все возрастал, а Троцкий, к моей радости, пока молчал… Надолго ли?

Тем временем, не особенно волнуясь по поводу разворачивающейся дискуссии, сижу над бумагами. По линии ВСНХ дела нарастают, как снежный ком, а еще надо статью написать по поводу полемики Бухарина с Преображенским. Да и про некоторые старые занозы забывать не следует.

Из своего кабинета звоню в Наркомфин, в валютный отдел:

— Александра Семеновича Сванидзе попросите, пожалуйста… — звоню наудачу, ибо Сванидзе сейчас может быть и в Берлине, где он выполняет функции генерального агента Наркомата финансов. Однако трубка откликается смутно знакомым по берлинской командировке голосом:

— Слушаю вас!

— Здравствуйте! Запишите, пожалуйста, фамилию: Александров.

— Это еще зачем? — удивляется Александр Семенович, забыв даже спросить, кто его беспокоит.

— Затем, что человек с паспортом на эту фамилию не позднее самых первых чисел января прибудет в Берлин и займется деятельностью, которая должна озаботить и вас, и вашего наркома. — Говорю нарочито спокойным, почти безразличным, сухим, деловым тоном.

— Какой такой деятельностью? — Сванидзе начинает закипать. — Будьте добры объясниться! И кто вы такой, черт возьми?

— Совершенно неважно, кто я такой. Но деятельность Александрова в Берлине точно должна вас весьма озаботить. Не сочтите за труд, побеспокойтесь проверить — убедитесь, что это дело самым прямым образом задевает ваши интересы. Всего хорошего, — с этими словами вешаю трубку на рычаг.

Интересно, будут ли у этого звонка последствия?

Тем временем подкатил Новый год, который мы с Лидой, разумеется, отмечали вместе. Концерт в Большом зале консерватории был великолепен. И свежий снег, искрившийся на бульваре в свете немногочисленных уличных фонарей, навевал романтическое настроение, захватившее нас обоих. И, в отличие от не так уж давно прошедших месяцев, это настроение уже не создавало чувства неловкости ни у меня, ни у нее. Напротив, мы радовались ему вместе…

А девятого января с утра мне на работу позвонил Трилиссер, и, едва я успел закончить разговор, телефон зазвонил снова. На этот раз моей персоной заинтересовался Ян Карлович Берзин. И оба приглашали зайти, желательно сей же день. Ну, когда такие уважаемые люди просят, не стоит отказывать. В 17:30 добираюсь до Знаменки, к хорошо знакомому мне зданию РВС.

В кабинете, номер которого значился в выданном мне пропуске, в первую очередь бросились в глаза два знакомых лица — Григорий Котовский и Иосиф Уншлихт. Третий был незнаком, но несложно было догадаться — это был пригласивший меня хозяин кабинета, вполне соответствующий известным мне фотографиям. Лобастый крепыш с короткой стрижкой «ёжиком» поднялся из-за стола и протянул мне руку:

— Ну, будем знакомы! Берзин.

Здороваюсь с ним за руку, а память автоматически подсказывает — Петерис Кюзис, кличка «Старик», член РСДРП с 1905 года… И как многие мои знакомые здесь, не пережил 1937 год. Но на данный момент не это имеет значение. Я-то для чего понадобился всей этой представительной компании?

Все четверо присутствующих, включая и меня, расселись на стульях, без какого-либо определенного порядка распределившись по свободному пространству кабинета. Точнее, меня взяли в полукруг, но так, что это с первого взгляда не бросалось в глаза.

— Виктор Валентинович, — начал Котовский, — вы были осведомлены о деталях контракта, подписанного с вашим участием в Берлине, в августе прошлого года? — Несмотря на вопросительную интонацию в голосе, эта фраза была похожа не на вопрос, а на утверждение, или скорее, уточнение.

— О деталях осведомлен не был, — сухо отозвался я. — Предмет сделки мне был известен, и не более того. Ну, еще сроки исполнения, но очень приблизительно.

— Вот, кстати, о сроках, — оживился Григорий Иванович. — Ведь это по вашей инициативе разрабатывались графики поставки, условия оплаты и графики платежей?

Интересно, к чему эти вопросы? Что-то у них со сроками или платежами не заладилось? Тем же суховатым тоном отвечаю:

— Совершенно верно, по моей инициативе. Однако к разработке, как конкретных графиков поставки, так и точных условий платежей я никакого отношения не имел. Более того, предваряя следующий вопрос, могу сказать — с окончательным текстом договора и приложений к нему ознакомлен так же не был.

Котовский не задавал более новых вопросов, и затянувшуюся паузу нарушил Иосиф Станиславович:

— Три дня назад финской береговой охраной было перехвачено торговое судно «Святой Марк», следовавшее из Штеттина в Ленинград. На нем при обыске была обнаружена партия пулеметов Бергмана и материалы для сборки «Юнкерсов», предназначенные заводу в Филях. Судно не входило в финские территориальные воды, но это уже не имеет значения. Газеты стран Антанты и лимитрофов, причем поляки особенно усердствуют, уже вовсю раздувают скандал вокруг этого дела.

После этого пояснения, многое расставившего по местам, к разговору подключился Берзин:

— Как вы полагаете, где могла произойти утечка информации?

Ну, ты и спросил! Кто тут у нас разведкой занимается? Я, что ли? Однако играть в амбиции не стоит, а потому можно и поделиться своими соображениями:

— Самое вероятное, что утечка произошла у немцев. Там достаточно противников сотрудничества с СССР, и они могли попытаться таким путем подорвать наши отношения.

— Не исключено, — тут же отозвался Уншлихт. — Правое руководство СДПГ самым активным образом раздувает кампанию в прессе, явно пытаясь свалить правительство, а заодно обливая грязью СССР и германских коммунистов.

— Что же, по-вашему, это единственный вариант? — не отстает Берзин.

— Нет, почему же. Это могла сработать английская, французская или польская агентура. Нельзя исключить, что сведения передал агентам Антанты или полякам кто-то из наших, сидящих у них на крючке. — На этом можно и закончить. Дальше гадать нет смысла. Вариантов много, а какой из них реален, — не мне судить. Это уж пусть Разведупр разбирается. Или КРО ОГПУ.

Однако Берзин все продолжает допытываться:

— После командировки вы сообщали товарищу Уншлихту о конфликте, возникшем у вас с некоторыми сотрудниками инженерного отдела торгпредства. Как говорят командиры, ездившие с вами в командировку, вы так же высказывали предположения, что эти люди ненадежны по части сохранения доверенных им секретов. Не так ли?

— Именно так, — подтверждаю его слова. — И сейчас могу повторить свое мнение. Но подозревать и знать точно — это вещи весьма различные. К сожалению, ненадежных людей в наших представительствах за рубежом еще немало. И к еще большему сожалению, такой ненадежностью отличаются в худшую сторону отнюдь не классово-чуждые элементы. Да что ходить далеко — сейчас в нашем берлинском торгпредстве гостит некто Александров, он же Киров, он же Лурье. Судя по тому, что он творит, — это благодатнейший материал для вербовки любой разведкой.

— А что он творит? — тут же вмешался начальник Разведупра.

— Мне известно лишь то, что он давно засвечен. А Ягода вновь посылает его с каким-то темными поручениями, предполагающими контакты с дельцами «черного рынка». Спалить его на этом ничего не стоит, и, тем не менее, ему прямо-таки чуть не силой вырывают визу для очередной поездки.

Берзин задумчиво покивал головой, погрузившись в какие-то только ему ведомые мысли.

— Пусть ОГПУ само разбирается! — резко бросил Уншлихт.

— Дело-то ведь общее, — не согласился с ним я. — Как бы разгребать последствия всем не пришлось, независимо от ведомственной принадлежности.

— Ладно, пока эти дела тебя не касаются… — пробормотал Иосиф Станиславович. — Дальше мы уже сами. До свидания! — и, обращаясь к Берзину, — Ян! Подпиши ему пропуск.

Распрощавшись с этой троицей, хватаю извозчика и еду на Лубянку. Трилиссер, небось, уже заждался.

Когда я вошел в кабинет, Михаил Абрамович встретил меня своей, уже хорошо знакомой, грустной улыбкой.

— Да вы садитесь, Виктор Валентинович, — махнул он рукой куда-то в сторону дивана, продолжая читать лежащие перед ним бумаги. Через минуту-другую он поднял голову, вздохнул, и заговорил:

— Ну, и каша же заварилась там, в Берлине… Мерзко пахнущая каша. Но концов нет. Ягода жестко защищает своих протеже, как будто вообще ничего не боится. Вам, дорогой мой, стоило бы держаться от всего этого подальше. Ну, зачем вы втравили в это дело Сокольникова? Тот уже успел вчера побывать у Феликса Эдмундовича. «Я, — говорит, — понимаю, что ОГПУ для работы за кордоном нужны неподотчетные и не связанные с движением средств в Наркомфине секретные фонды. Но зачем вы посылаете для реализации ценностей человека, который ничего не смыслит в рынке бриллиантов, и который может своей топорной работой подставить и себя, и вас?»

— Так он правильно говорит! — с нажимом заявляю я.

— Правильно-то правильно… — качает головой начальник ИНО, — но вытаскивать Лурье из-под ареста берлинской полицией пришлось нам. И вытащили. А Ягоде похождения этого субчика к делу не пришьешь, ибо сам он действовал на основе вполне официальных распоряжений сверху.

— Не кажется ли вам, Михаил Абрамович странным совпадение ареста Лурье и перехвата судна с военным грузом, шедшего из Германии в Ленинград? — осмеливаюсь влезть со своим вопросом.

— Кажется! — отрезал Трилиссер. — Вот только Александр Яковлевич Лурье уже давно к секретным делам никаким боком не причастен.