Четвертый мужчина
Перкину Уокеру
— Есть такие вещи, — сказал я Рональду, — которые по каким-то причинам трудно рассказать другому человеку, но непонятно, в сущности, почему.
Рональд молчал, и изящные, будто искусно вырезанные черты его смуглого лица ничего не выдавали, но все же я знал, что пробудил его любопытство. Глядя на пейзаж, я стоял у окна.
— Я рассказывал тебе разные замечательные истории из моей богатой событиями жизни. А знаешь ли ты, что много, много лет назад…
Я чуть запнулся, сомневаясь, стоит ли продолжать, но заговорил вновь:
— Я был самым молодым участником Сопротивления. Дрался в Индии.[1] Дрался в кафе. Потом дрался на улицах. Два раза мои мозги тестировали психологи: во второй раз аппарат просто сломался, потому что у меня оказался слишком высокий
— Ты просто трахался со всеми подряд, вот и все, — серьезно ответил Рональд.
— Я ни о чем не жалею, — торжественно произнес я. Но вот чего я никогда никому не рассказывал: знаешь ли ты, что много лет назад у меня была столь же страстная, сколь и непродолжительная связь с женщиной, молодой вдовой?
— А с кем у тебя связи не было? — ответил Рональд намеренно небрежным тоном, который в действительности выдавал ревностный интерес.
— Хочешь, чтобы я об этом рассказал? Или не нужно рассказывать? Тогда эта тайна уйдет со мной в могилу.
— Дело твое, — якобы безразлично ответил Рональд, а потом чуть быстрее, чем следовало бы, добавил: — Хотя нет, рассказывай.
И я пустился излагать историю, о которой столько лет молчал и которую не доверил бумаге. Почему? Почему я никогда не записал этот рассказ? Потому что он слишком странен? Может быть. Он, — как, впрочем, и все правдивые истории, — слегка невероятен и неправдоподобен. Или потому что он не так возвышен? Тоже может быть: эта история делает мне мало чести. Да, я выгляжу здесь некрасиво, я покажусь вам не с лучшей стороны.
И все же: не думаю, что неправдоподобность произошедшего или стыд за свое поведение столько лет вынуждали меня молчать об этом эпизоде. Нет: есть какая-то тайна — в той же мере наполненный смыслом, сколь и ужасающий
Между тем я — старый и больной человек: к чему мне бояться кривотолков? И потом: все это произошло ** лет назад, женщина, с которой связана эта история, вскоре после описываемых событий вышла замуж за канадского бизнесмена и теперь, если не ошибаюсь, опять овдовела, живет где-то в Италии. Что случилось с Германом забыл его фамилию после того несчастия, и жив ли он вообще, я понятия не имею; он, должно быть, тоже постарел с тех пор — это все, что мне известно, А парикмахерская с магазинчиком бижутерии давно закрыты. Кстати, весь тот жилой район снесли, чтобы освободить место для «уютного», современного, «модного» крытого торгового центра. Нет, я никому и ничему не причиню вреда, если обнародую свою правду. Кажется, это было в конце мая 196* года, в пятницу после обеда. В большом городе А. — где я живу — я сел в поезд, направляющийся в южно-нидерландский портовый городок В.: вечером я должен был читать отрывки из моих работ в одном культурном клубе — естественно, с «дискуссией после выступления».
Меня это, как всегда, пугало. Я сидел в купе возле окна и посматривал то наружу, на бурное цветение природы, проскальзывающее мимо — потому что было уже, считай, лето, — то опять в лежащую на коленях большую папку с отрывками из текстов и подготовленным вступлением: мне нужно было добиться наилучшего результата.
Я, в сущности, без особой охоты ездил на чтения. Все это странно устроено: люди приходят в зал, чтобы услышать, как писатель читает собственные произведения, хотя могут купить его книгу в любом магазине и прочитать дома сами, не выходя под дождь. Мало кто из писателей умеет читать хорошо, так, чтобы слушатель что-нибудь понял и осознал. Ну, ладно: я-то всегда старался изо всех сил, но, в основном, поэты пищат или бормочут себе под нос.
Сомнений в добрых намерениях нет: такое «культурное» сообщество работает исключительно на благо, и без лекций писателю просто придется воровать все подряд, чтобы заплатить за квартиру. И эта управленческая верхушка — милые люди, уважаемые люди, с которыми приходится сидеть после выступления в кафе-ресторане «Золотой Лев», или «Корона», или «Ворота», так что и на последний поезд наверняка не успеваешь. А потом в гостинице вдруг наваливаются одиночество, бессонница и кислое бормотушное опьянение — ведь выпил слишком много, потому что бесплатно, даром. Отель чистый и обычно самый лучший в городке, но в комнате всегда пахнет именно гостиничным номером с бумажными стенами-ширмами, сквозь которые слышны чьи-то разговоры, смех, отрыжки и кашель из места пониже спины. И никто, нет, правда, никто не виноват…
Я перелистал еще раз все, что лежало у меня на коленях, одобрил последовательность текстов и захлопнул папку. Людей было немного, ведь ехал я не в час пик, когда поезд битком набит школьниками и трудящимися. Ехать предстояло еще больше часа и без пересадки. Меня клонило в сон. В вагоне никто не разговаривал, и тишину нарушал только стук колес.
Я задремал и видел сон. Ритмичное постукивание колес сменилось на глубокий звук гонга, который зловещим образом что-то предвещал: так в фильмах этот звук предваряет приближение опасности или беды. Я поднялся по лестнице. Вышел в длинный коридор, конец которого терялся в полумраке. Где я? В гостинице, скорее всего… никого не видно, но медленный, предупреждающий стук нарастал и приближался… Я должен был поскорее убраться, но куда?..
Одни из пассажиров вышел в туалет, открыв и закрыв раздвижную дверь, ведущую в тамбур, и я со стоном проснулся. Ну да, всего лишь сон, судя по всему, мне не хотелось проводить предстоящую ночь в гостинице, это уж точно…
Выступление в южно-нидерландском портовом городке В. прошло примерно так, как я ожидал. До начала я поужинал в ресторане с несколькими членами сообщества; как обычно, по их приглашению. Не знаю, практикуется ли такое теперь. Это, конечно, приятно, но есть и минусы: за столом пьешь больше, чем необходимо, и на «дискуссию после выступления» пороху уже не хватает: шутки, которыми обычно обмениваются за столом, повторяются, удовольствия в этом мало, а все сомнения и размышления потом нехотя выносятся на публику.
И все же мое выступление увенчалось скромным успехом. В большом, строгом — fin de siecle[2] — салоне сообщества, полном зеленого плюша и позолоты, обнаружилась значительная явка: я насчитал сто сорок человек, помещение было большей частью заполнено. В основном, это были люди «зрелого» возраста, то есть мои ровесники или чуть старше, и, по всей видимости, элита города.
Аудитория, состоящая из людей зрелых лет, внимает очень вежливо, но «контакта с залом» достичь трудно, и порой только после выступления по различным замечаниям удается определить, как в действительности оценено предложенное.
Я окинул взглядом ряды, чтобы выбрать слушателя, которого легче всего будет рассмешить, но публика показалась мне очень серьезной — расшевелить их явно будет непросто. Как я уже отмечал, отсутствие молодежи бросалось в глаза. Хотя нет: слева, в конце четвертого ряда, сидела дама в темно-красном платье, которая — по крайней мере, издалека — казалась явно моложе меня. Я посмотрел на нее, и наши глаза встретились. И — но я мог это и нафантазировать — она чуть заметно улыбнулась и сразу же отвела взгляд. Насколько я мог определить с моего места — частично ее заслоняли сидящие впереди люди, — это была красивая женщина с откровенным и доброжелательным лицом. Я почувствовал, что лучше всего направить всю так называемую душевность на нее.
Как оказалось, я не ошибся: в ответ на первую же попытку добиться отклика зала, именно ее глаза, встретившись с моими, заблестели, и она действительно первой непринужденно засмеялась, втянув все окружение в нужный настрой. Я обрел уверенность и перестал кривляться, потому что получил столь желанную и необходимую выступающему власть над залом.
— А ты хорошая девочка, — пробормотал я довольно.
Судя по всему, дама была в одиночестве; во всяком случае, не поддерживала разговор с сидевшим рядом мужчиной, гораздо старше ее.
В перерыве я разгуливал по залу, пожимал руки и разрешил преподнести мне за счет правления бокал освежающего. И, стоя с ним в руке и разговаривая с председателем, я увидел, что дама с четвертого ряда, оказавшаяся неподалеку, посмотрела на меня и направилась к нам. Отчего-то ее приближение заставило мое сердце биться быстрее.
Дама подошла к нам, я отвесил легкий и вежливый поклон, а председатель, к моему удивлению, запросто приобнял ее за плечи:
— Это наш казначей. Вернее, казначейша. Можно сказать, она вас оплачивает: именно от нее вы получите свои кровненькие.
— Ты меня, значит, оплачиваешь, — пробормотал я себе под нос.
Я не мог понять, почему эти слова меня так возбуждают. Я протянул руку для знакомства, и она пожала ее в ответ:
— Кристина, — сказала она.
Эта манера представляться — в такой строгой компании и одним только именем — удивила меня, и я почувствовал легкую дрожь.
Она была, как я уже упоминал, в темно-красном, довольно изящно очерчивающем фигуру платье из тафты или хлопка очень хорошего качества, в бордовых туфлях на шпильках с позолоченными застежками. Светлые волосы до плеч, казалось, лежали небрежно, но на самом деле были тщательно уложены. Пока мы вот так, втроем, молча стояли, мне было не по себе, хотя в то же время я был уверен, что ее присутствие мне приятно.
Она была почти моего роста и на диво хорошо сложена. Ее кожа, несмотря на возраст — я прикинул, что ей максимум лет тридцать, даже, на верное, меньше, — казалась очень молодой, почти детской; очаровательная сдержанность в одежде не приуменьшала ее привлекательности, а, скорее, усиливала: то, что она выставляла напоказ, «стоило того», но вырез на спине был довольно скромным, платье — не слишком коротким, и плечи не полностью оголены: их прикрывало подобие рукавов.
— Кеес! — закричал кто-то.
Председатель извинился и ускакал: кажется, его позвали что-то уладить. Мы с дамой остались одни.
— Где вы остановились? — спросила она. — Или сегодня уезжаете обратно?
У нее был приятный голос, певучий, но без надрыва.
— Ну да, я…
— Вы писали, что не нужно бронировать для вас комнату в отеле.
Была это назойливость или просто дружелюбная забота? Она стояла рядом, и я смотрел на простенькую золотую цепочку на шее. Ее декольте было таким же скромным, как и вырез на спине, и даже речи не было о том, чтобы у нее сиськи вываливались, как это теперь принято: в лучшем случае, можно было разглядеть полсантиметра цезуры. То, чего видно не было, обрисовывалось недвусмысленно и четко и (если, конечно, форма эта не создавалась благодаря умело смоделированному бюстгальтеру), у нее должна быть очень красивая грудь, худенькая и остренькая, похожая на сильно вытянутые половинки лимончика, супротив силе земного притяжения торчащие вперед.
Странная мысль пришла мне в голову: я, к примеру, не возражал бы, если б она была моей сестрой… У меня никогда не было сестренки… Ну да, сестренки…
Я даже поймал себя на мысли, что был бы не против с ней в одной комнате… Так, ты что это опять? Давай без всей этой ерунды, Герард…
Я почувствовал потребность, более того, примечательную свободу говорить с ней открыто и даже попробовать несколько шокировать ее.
— Я терпеть не могу отели, — начал я. — Отели годятся только для самоубийств, что там еще делать?
Она улыбнулась. У нее был изящный, мягкий рот.
— В отелях самый высокий процент самоубийств, — продолжал я сознанием дела, — и что остается? Читать в постели Библию? Можно еще, конечно, подрочить.
Сказано было грубо, но этой так называемой солдафонщиной я, видимо, ее не испугал.
— Как хотите… — ответила она так, будто все это было самым обычным делом и никаких проблем не представляло. — Можете переночевать у меня.
Я, мерзкий старикашка за тридцать — что это я говорю, мне вот-вот стукнет сорок, — почувствовал, что краснею:
— Вот как?.. Я могу переночевать у тебя? — пробормотал я беззвучно; я только что попытался сострить, но она мне этого не спустила. Или… или она была так наивна и проста, что имела в виду исключительно то, что сказала? Да, всякое бывает, конечно…
Я вновь слегка поклонился:
— Очень мило с вашей стороны сделать мне такое предложение. Но… не побеспокою ли я вас?
Она беспечно улыбнулась и покачала головой. На ее лице были написаны благожелательность и щедрость, но совершенно невозможно было понять, что именно она думает.
— Нет, нет, вовсе нет, — заверила она меня. — Места полно.
— Скажу честно, — ответил я «Кристине», для меня это был бы лучший вариант. Это, конечно, не первое мое выступление, но все равно под конец устаешь.
«Что за херня», — подумал я, но добавил:
— Раз не придется спешить, я смогу больше времени уделить вопросам.
Перерыв закончился, все стали рассаживаться по местам.
Продолжая выступление, я чувствовал себя гораздо увереннее, чем до перерыва, но приходилось тщательно следить, чтобы определенные мысли меня не отвлекали. Мысли эти метались из стороны в сторону, из одной крайности в другую: она ведь именно это и только это имела в виду, эта «Кристина», не правда ли? Или то, о чем я, само собой, подумал, даже не пришло ей в голову, и потому она в совершенной невинности употребила эти двусмысленные слова? Да, может и так, конечно, все может быть… — раздумывал я насмешливо. Или… или она имела в виду именно то, что имел в виду я, только, как говорится,
Что она за человек? Я подумал о ее должности в сообществе и как по-компанейски обнял ее председатель. Что бы это последнее значило? Неужели любой может обходиться с ней так вальяжно, как ему хочется? А может, этот братский или отцовский жест как раз исключал всякую возможность подобного отношения? Между тем, на ней лежит ответственность за деньги сообщества — значит, она из приличных. Стало быть, достойная домохозяйка, с детьми и мужем, который дожидается ее дома? Кто знает…
Я постоянно искал ее глазами. Связаны ли мы уже общей тайной? Но она каждый раз отвечала мне прямым, дружеским, иногда немного нежным и веселым взглядом; я ей нравился, это ясно, но окончательного ответа я в ее глазах не находил. Может, я просто забивал себе голову чепухой. Как бы то ни было: мне есть где переночевать сегодня.
После ответа на вопросы слушателей — я реагировал на них необычайно бодро, не чувствуя ни тени усталости или скуки, которые обычно охватывают меня в конце выступления, — собрание окончилось, и вместе с членами правления мы сидели в маленькой комнате сообщества. И «Кристина» тоже пошла с нами, но села — случайно или нет? — не рядом со мной, а через пару стульев.
И вдруг, когда выступление окончилось, я опять почувствовал себя неуверенно. Я пил — что-то крепкое, и это не очень умно, если ты алкоголик, но мне хотелось расслабиться, — и чувствовал, скорее, уныние, чем бодрость. Нет, я, как всегда, на ложном пути: лучше было поискать отель.
Будто угадав предмет моих размышлений, председатель спросил, поеду ли я тем же вечером обратно.
— Так ведь поздно, — сообщил другой член правления.
— Нет, я останусь в городе, — сказал я и заметил (это было унизительно), что, как школьник, сомневаюсь, рассказывать ли, где я останусь на ночь. С ума сойти!
Я же взрослый человек!
— Он переночует у меня, — встряла «Кристина». Может, я и сочиняю, но мне послышался вызов в ее голосе.
Все замолчали. Что означает эта тишина? Неужели каждого заезжего трубадура, выступившего в клубе, Кристина брала к себе домой с намерениями, о которых в приличном обществе не говорят? И я, по существу, мальчик неопытный, провинциальный, чуждый этому миру и вообще не местный, оказался в руках «падшей женщины»? Вполне возможно, — подумал я, опустошая третий бокал тоника с порядочной порцией алкоголя, — но тогда, по меньшей мере, в моей жизни хоть что-то произойдет, ведь так редко со мной что-нибудь случается, хотя в своих книгах я всех уверяю в обратном…
— Вот и прекрасно, — сказал председатель. — Тогда все хорошо устроилось.
Он хотел всего лишь показать, что у него гора с плеч свалилась, но именно нарочито спонтанный тон выдал распутные мысли, копошащиеся в его тщательно причесанной голове.
Но чего беспокоиться? Ведь приятная, очаровательная, привлекательная молодая женщина нашла меня интересным, а в мире, где «моя мама умерла, и никто, никто меня больше не любит», это все-таки воодушевляющая мысль. Что это была за женщина, такая вот непосредственная в изъявлении чувств Кристина, и что она думает обо мне, мы еще увидим.
«Мы, — подумал я нагло, быстро пьянея, потому что пил на голодный желудок. — Ты чего? Жизнь прекрасна».
Вскоре собрание закончилось, и все разошлись. С несвойственной мне сдержанностью я, поблагодарив, отказался от четвертой порции спиртного и вместо нее уговорил половину сэндвича с яичницей и две чашки кофе. В гардеробе, с такой же непривычной для меня вежливостью, я подал Кристине ее бежевый, тонкий, как паутина, плащ, от которого повеяло дорогими иноземными цветами — запах, придавший моим мыслям небывалую смелость. Нет, я должен держать себя в руках: куда мы поедем, в какую квартиру, в какую обстановку попадем? Все еще может повернуться совсем иначе, чем я предполагаю.
Мы сели в машину Кристины — насколько я мог определить, у нее была довольно новая модель приличной, дорогой марки, хотя уже забыл, какой именно — и поехали через спящий город. Если не ошибаюсь, городок был разделен несколькими высокими дюнами на две части, и для того, чтобы попасть из одного района в другой, нужно было спуститься через дюны в порт, а оттуда опять подняться. Кристина жила не в той части города, где заседало сообщество, поэтому мы поехали вниз к широкой, асфальтированной набережной, возле которой от дуновений слабого морского бриза сонно покачивались небольшие баркасы и рыбачьи лодки. Луна только взошла и светила ясно и чисто, что в наших краях непривычно. Кристина ехала медленно, осторожничая, потому что по дороге из темноты то и дело выплывали якорные канаты или штабеля ящиков, которые становились заметны лишь в самый последний момент.
Романтика ночного порта может очаровать каждого.
— Выйти из гавани… Отдать швартовые, поднять якорь… и никогда не возвращаться, — сказал я на удачу, тихим, но почти клятвенным голосом.
— Да, Герард… если б это было возможно, — Кристина взглянула на меня и улыбнулась.
Вот так: она уже зовет меня по имени. Но что тогда «невозможно»? Что нам мешает? Экзотический аромат, исходящий от плаща Кристины, наполнил всю машину. Если она сейчас затормозит, чтобы мы могли вдвоем слушать плеск волн и смотреть на огни в порту, все сомнения и неясности исчезнут. Но нет: она прибавила газу и продолжала путь к населенному миру в другой части города.
Мы остановились, кажется, на приличной, мелкобуржуазной улочке у большого, одиноко стоящего дома. Нет, вообще-то домов было три: один большой, квадратный, в стиле fin de siecle, а два здания пониже с правой стороны примыкали к основному, и вместо окон в них были витрины. На том, который стоял сразу за большим, вывеска сообщала: Бижутерия — орнаментальное искусство «Сфинкс», а на втором висело: Дамская парикмахерская «Модерн». Буквы на витринах были выполнены в одинаковом стиле, так что, скорее всего, у фирм был один хозяин. А этот громадный оборудованный под жилье квадратный ящик, в который мы вошли — имел ли он что-то общее с фирмами? Фасады всех трех зданий явно не так давно отреставрированы — в одинаковом мертвенном «современном» стиле, так что, всего вероятней, это принадлежит одному человеку. Снимала ли «моя» Кристина — примечательно: я уже думал о ней как о своей собственности — здесь комнату или она была управляющей, да что я говорю, владелицей всей недвижимой Троицы? В последнем случае она наверняка очень приличная женщина, из хорошего сословия, и нет ничего зазорного в том, что я принял ее приглашение. Может быть, раздумывал я, все это было когда-то собственностью одной семьи, с прислугой, живущей в маленьких помещениях. Постоянный персонал в нынешнее время обходится слишком дорого, поэтому Кристина переделала эти здания в магазины и сдала внаем.
Мысль о том, что она может оказаться хорошо обеспеченной женщиной, меня возбудила: она богата, но притом, естественно, «ужасно одинока»: так уж это обычно бывает, и она наверняка «жаждет» любви.
Кристина открыла большую дверь, подделку под Луи Филиппа, и мы вошли. В отделанном плиткой, очень чистом вестибюле я помог Кристине раздеться и повесил плащ: исходящий от него неизвестный цветочный запах, который мог быть или шикарным и дорогим, или очень вульгарным — рожденный в бедности, я никогда не научусь этого определять, — подхлестнул мое воображение, и между ног я ощутил, что действительно являюсь мужчиной.
А когда мы зашли в большую, современно меблированную комнату, что-то подсказало мне — но на чем основывалось это предположение? — что, кроме нас, в доме никого нет. Я почувствовал, как во мне поднимается странное желание. Мне захотелось сейчас же схватить Кристину — нет, не нежно поцеловать или приласкать, а с дикой силой вывернуть ей руку за спину или положить ее на колено, обнажить снизу и хорошенько ей надавать — и спросить потом: «Ты чего вообще хотела? Что ты думала? Думала, все пройдет так просто? Ты не знала, что все стоит денег — очень больших денег?» Я с трудом подавил одолевавшие меня мысли и осмотрелся, пока Кристина зажигала лампы в разных углах большого помещения. Я вдруг понял, что в этой комнате я вряд ли смог бы сотворить что-нибудь подобное или на что-то решиться; я подошел к огромным дверям из двойного стекла, за которыми лежал сад — даже в темноте можно было различить дорожки из гравия, деревья и кусты.
— А сад большой? — с интересом спросил я. — Можно посмотреть?
Кристина кивнула.
— Почти все время слышно море, — сообщила она. «Чтобы поставить сцену, тут даже режиссер не нужен», — внезапно подумал я, лихорадочно сглотнув. Я открыл двери. Кристина подошла и стала рядом.
— О, тут можно спуститься в сад, — констатировал я. Вниз вели — как обычно в таких домах — широкие деревянные ступени.
— Какой прелестный аромат, — я ступил на гравий и приглашающе взглянул на Кристину, — Ты часто здесь сидишь?
Кристина тоже вышла наружу.
— Какая луна, — констатировал я. — Его отсюда хорошо видно.
Мы стояли под раскидистыми ветвями дерева или большого кустарника — «Какое вы дерево? Или вы кустарник? Тогда откройте книгу на 13-й странице»-с огромными жемчужно-белыми цветами. Я не мог определить, откуда исходит благоухание: от этих цветов или же плащ поделился своим запахом с Кристиной. Бывают прекрасные цветы без запаха, а бывают и невзрачные, но распространяющие небесный аромат, так что лучше не гадать впустую.