Василий III

Церковь

После обретения в 1448 году автокефалии (самостоятельности) от Константинопольского патриархата во главе Русской церкви стоял митрополит, резиденция которого располагалась в Москве. Ему подчинялось девять православных епархий — Новгородская, Вологодская, Рязанская, Тверская, Ростовская, Коломенская и др. Главы епархий, архимандриты и игумены крупнейших монастырей, вместе составляли Освященный собор, который созывался время от времени для решения важнейших вопросов. Великий князь нередко принимал участие в работе собора.

Поскольку независимость от Константинополя была установлена совсем недавно, в 1448 году, патриархат не мог с этим столь легко смириться. Отношения были испорчены и восстановлены только при Василии III, в 1515 году. В марте 1518-го — сентябре 1519 года в Москве побывало большое посольство: митрополит Зихны Григорий, патриарший диакон Дионисий, проигумен Пантелеймонова монастыря Савва и монахи афонских монастырей. Патриарх Феолипт в своем послании от июля 1516 года, которое привезла делегация, пытался восстановить прежние отношения церквей: называл Константинопольский патриархат «сущей матерью всех православных христиан», а русского митрополита Варлаама — одним из «ближних детей» этой матери, то есть подчиненным.

Эта позиция делегации на Руси была подвергнута обструкции. Митрополит Варлаам благословил гостей «через порог», торжественной встречи им не было. Написанное столь свысока благословение патриарха просто не приняли. Никаких отношений с Константинопольским патриархатом, кроме равноправных, Василий III и русская митрополия устанавливать не собирались. Восточная православная церковь сильно зависела от Москвы материально (присылаемые из России деньги и «рухлядь» составляли существенную часть бюджета Святой Горы), поэтому Василий III имел все основания разговаривать с ее представителями как богатый ктитор, каковым он и являлся.

Историки часто произносят ритуальную фразу о том, что в средневековье церковь определяла все стороны жизни человека, а религия была основой его мировоззрения. Правда, смысл сказанного осознается не всегда. Современному человеку трудно вообразить, насколько пронизывали вера и религиозный символизм все стороны человеческого бытия. Православие организовывало ви́дение мира, потому что делило его на своих и чужих. Специфика России как единственного сильного независимого православного государства порождала мессианские умонастроения: мы единственные, кто правильно верит, в окружении «латинян», «поганых» и мусульман (на подходе были еще и протестанты-«люторы»). И это в контексте эсхатологических ожиданий, близости Конца света, Второго пришествия Христа и Страшного суда!

Отсюда зародилось то пронзительное самоощущение высочайшей ответственности перед Богом и миром за судьбы людей, которое красной нитью будет проходить через всю русскую историю. Отсюда и автократия властей (и симпатия населения к автократии — если на кону такие ставки, то во имя них все позволено!). Отсюда — и постоянная готовность русского человека к самопожертвованию во имя высших целей, к мобилизации, к сверхусилиям, которые, в свою очередь, порождали апатию и равнодушие в промежутках между сверхусилиями, поскольку люди элементарно надрывались, не могли постоянно пребывать в таком духовном и эмоциональном напряжении. Отсюда и высокая планка русской духовности с ее очевидным приматом над умением производить материальные блага и пользоваться ими.

Все вышесказанное, конечно, относится к духовной элите и интеллектуалам — религиозную жизнь народа мы знаем в высшей степени приблизительно. Судя по несистематичным и фрагментарным сведениям, простонародье, как и везде в средние века, благочестием не отличалось — иначе в XVI веке не было бы столько церковных текстов против распутства (вплоть до скотоложества и гомосексуализма, «содомии»), проповедей против пьянства, обличений языческих обычаев и обрядов. За более поздние эпохи, когда число документов возросло, мы встречаемся порой с весьма критическими данными об уровне образования церковнослужителей, даже о степени их знакомства со Священным Писанием и с теми обрядами, которые они совершали, — очевидно, что на рубеже XV–XVI веков на уровне приходов, особенно на периферии, ситуация была по крайней мере не лучше. Недаром, когда Никон в XVII веке затеет унифицировать священные тексты и обряды по более аутентичным греческим образцам, это будет воспринято как нововведение, настолько отличающееся от повседневной практики (на самом деле куда менее каноничной), что возникнет знаменитый раскол.

Необходимо коснуться еще одной принципиальной вещи. Именно религия оказывала колоссальное влияние на формирование в глазах людей иерархичности отношений как Небес и Земли (сама конструкция рая и ада уже задает вертикальную иерархию), так и социальной вертикали общественного устройства. Французский историк Ж. Ле Гофф писал о мировоззрении средневековых европейцев: «Представление о небесной иерархии сковывало волю людей, мешало им касаться здания земного общества, не расшатывая одновременно общество небесное… человек корчился в когтях дьявола, запутывался среди трепыхания и биения миллионов крыл на земле и небе, и это превращало его жизнь в кошмар. Ведь реальностью для него было не только представление о том, что небесный мир столь же реален, как и земной, но и о том, что оба они составляют единое целое…»[70]

Отсюда вытекал очень важный момент — нельзя выступать против властей, не усомнившись в правильности Божественного миропорядка. И, наоборот, любой социальный смутьян автоматически оказывался на волосок от преступления против веры. «Вся власть от Бога» — Русь усвоила это очень твердо. Бунтовать, быть оппозиционером, даже просто противоречить власти — грех. На Западе эта доктрина была менее устойчивой в силу меньшей монолитности самой религии, с ее разными конфессиями, многочисленными ересями и критической теологией.

Василий III пришел к власти, использовав в свою пользу борьбу с ересью и ту смуту умов, которая из-за упоминавшейся выше «проблемы-7000» возникла в русской церковной среде на рубеже XV–XVI столетий. Увлечение вольномыслием и связи с еретиками матери Дмитрия, Елены Волошанки, оказались весьма кстати. Но с разгромом смутьянов «нестроение умов» не улеглось.

В конце XV — первой трети XVI века, то есть в течение всего правления Василия III, в Русской церкви шла борьба двух идейных течений, которые получили условные названия нестяжательского и иосифлянского. Движение нестяжателей (или «заволжских старцев») возникло в конце XV века. До 1508 года его духовным лидером был Нил Сорский. Идеи Нила и его сторонников базировались на византийском исихазме Григория Синаита. Это — мистико-аскетическое учение, зародившееся в XIV веке у греческих монахов на Афоне. Они утверждали, что существует вечный свет, который явился на горе Фавор во время Преображения Господня. Его могут узреть те, кто ведет праведную монашескую жизнь. Чтобы увидеть этот свет, греческие исихасты погружались в мистическое созерцание, полное сосредоточение на чем-нибудь до тех пор, пока им не начинало чудиться сияние вокруг него. Чтобы достичь такого совершенства, необходимы были строгий аскетизм, пренебрежение к собственной личности, полное смирение перед Божьей волей.

Как, согласно Нилу Сорскому, протекал процесс духовно-нравственного совершенствования? В сильно упрощенном виде он выглядел следующим образом. Сперва путем непрестанных молитв надо отрешиться от всех помыслов, не только от злых, но даже от добрых, и погрузиться в «мысленное безмолвие», которое и есть «исихия». Успокоив свой ум, человек, по учению нестяжателей, поднимался на более высокую ступень духа, которая называется «действом духовным». Его суть в постижении Бога, духовном единении с ним. В этом состоянии человек впадает в транс, не чувствует себя, не понимает, где он находится, никого не узнает, не ощущает своего тела. Он ощущает только неописуемое блаженство, сладость, разливающуюся в сердце. Когда верующий выйдет из такого состояния, устанет от «духовного делания», то может отдохнуть — почитать и попеть псалмы. Оптимальным режимом Нил Сорский считал следующий: час молитвы и «духовного делания», час чтения и час пения духовных стихов. После чего цикл начинается сначала.

Как достичь такого духовного идеала? Нестяжатели выдвигали следующие требования.

Необходимо соблюдать общехристианские добродетели — нестяжание, послушание, целомудрие.

Истинный подвижник не должен иметь личного имущества, особенно богатых одежд и украшений. Имущество отвлекает ум от духовной жизни и привязывает человека к земле, к миру.

Эти принципы распространяются не только на монахов лично, но и на монастыри в целом. Им не положено обладать богатствами, прежде всего — земельными. Монастырскую собственность необходимо секуляризировать.

Для светских властей в учении нестяжателей наиболее привлекательным был последний пункт. С его помощью князья надеялись провести в жизнь секуляризационную программу и прибрать к рукам земельные владения церкви. Отсюда — горячие симпатии к нестяжателям московских великих князей.

Движение оппонентов нестяжателей — иосифлян — зародилось в конце XV — начале XVI века и особое развитие получило в первой трети XVI столетия. Оно так называется по имени одного из главных своих идеологов, Иосифа Санина, игумена Иосифо-Волоколамского монастыря. Основателями течения в 1490-е годы были архиепископ Великого Новгорода Геннадий и ученый монах-католик (!) Вениамин (с именами которых, кстати, связан первый полный перевод на русский язык Библии — так называемая Геннадьевская Библия 1499 года). Около 1497 года они сочинили первый программный документ иосифлян — «Слово кратко противу тех, иже в вещи священныя… соборные церкви вступаются». Всех, кто покушается на владения церкви, в этом трактате называли «лихоимцами».

Однако учение иосифлян было гораздо шире, чем просто защита своих имущественных прав (в литературе их позицию нередко примитивизируют, сводя ее к скупердяйству, «стяжанию», борьбе за имущество церкви). Иосифляне сформулировали доктрину «воинствующей церкви». Согласно этой доктрине, священникам надлежит активно вмешиваться в мирские дела, направлять действия светских властей. При этом подданным «больше достойно повиноваться власти духовной, чем мирской», — писал Вениамин. Церковную деятельность иосифляне рассматривали как своеобразную религиозно-земскую службу, особое «Божье тягло».

Истинный христианин не должен погружаться в самосозерцание и отречение от мирского. Ему надлежит активно сражаться за веру и дела церкви. А поскольку любая война, любая власть требуют для своего обеспечения денег, то церкви положено быть богатой. Ей необходимо обладать материальной базой для успешного несения «Божьего тягла», управления мирскими делами и наставлением людей на истинный путь.

Позиции нестяжателей были чище, благороднее и ближе к евангельскому учению. Но исторически прогрессивнее в начале XVI века оказались иосифляне. Их идеология больше отвечала потребностям строительства нового государства, нарождающимся мессианским настроениям, осмыслению места Руси в мире и ее самоутверждению.

Да, «духовное делание» вело к христианскому самосовершенствованию, но оно влекло уход человека из мира, из социальной жизни (недаром среди «заволжских старцев» было распространено скитничество как форма индивидуальной, отшельнической монашеской жизни). Да, по сравнению с ними иосифляне выглядели хищной, агрессивной церковью — воистину «воинствующей». Но они без колебаний строили страну, вмешивались в дела государей и царей, наставляли мирян, пытались очистить от скверны неверия и сомнения общество. Со всеми издержками, неизбежными при этом процессе, иосифляне прославились как интриганы, доносчики, жесткие церковные иерархи, расправлявшиеся с инакомыслящими. Это была еще одна цена, заплаченная за становление Русского государства в XVI веке.

Отношения между нестяжателями и иосифлянами складывались непросто. Первое столкновение произошло в 1503 году на церковном соборе, где нестяжатели, поддержанные Иваном III, пытались утвердить проект секуляризации церковных земель. Против них выступили Иосиф и его сторонники. Воинствующий игумен торжественно объявил, что всякий, кто покусится на имущество церкви, будет проклят. Иосифляне также возглавили борьбу с ересями, которые расцвели на Руси пышным цветом после несостоявшегося Конца света в 1492 году. Иосиф Санин и его приближенные открыто поддерживали Василия III в его борьбе с удельной оппозицией.

Но в экономическом плане великокняжеской власти больше импонировали нестяжатели с их программой ликвидации монастырских владений. Это совпадало с курсом на укрепление светской земельной собственности правительства Василия III. К тому же иосифлян долго раздирали внутренние противоречия: в 1509 году их лидер, Иосиф Санин, был даже отлучен от церкви другим крупным идеологом «воинствующих церковников» — новгородским архиепископом Серапионом. О том, кого в конце концов выберет Василий III и почему он это сделает, речь пойдет ниже.

Кто были соседи Василия III?

Вкратце описав страну, бразды правления над которой принял Василий III, обратимся к международному контексту, к той мировой арене, на которой будет протекать жизнь и деятельность нашего героя.

Россия была молодым, буквально новорожденным государством, возникшим как единое «государство Всея Руси» в конце XV века. Ее рождение совпало с глобальным изменением всей геополитической обстановки в Восточной Европе. Весь XV век здесь долго и мучительно умирала великая Золотая Орда — государство, некогда безраздельно владевшее половиной Восточной Европы и заставлявшее трепетать другую ее половину, да и Западную Европу тоже. О «наводящих ужас тартарах» (именно так!) писали средневековые хронисты в Англии и Франции. Сигналом польского радио до сих пор является знаменитый хейнал — звук трубы трубача краковского Марьяцкого костела, оборванный татарской стрелой, пронзившей музыканту горло…

И вот Орда умерла. Первый смертельный удар ей нанес в 1395 году великий среднеазиатский полководец Тимур, или Тамерлан, который уничтожил становой экономический хребет Орды — цивилизацию степных поволжских городов. Татары были так уверены в своих силах, что даже не укрепляли эти города стенами. И Тимур прошелся по ним огнем и мечом, оставив лишь пепелища. Затем весь XV век от Татарии по кускам отваливались ханства и орды, пока не остался жалкий обломок, буквально обмылок с гордым, но уже пустым наименованием Большая Орда — которую и раздавит в 1502 году на реке Тихой Сосне крымский хан Менгли-Гирей. Лавры Батыя не давали ему покоя, он хотел сделать Крым единственным легитимным наследником Орды — а следовательно, и ее претензий на власть над Восточной Европой. А это означало неизбежный конфликт с Русью, который и разразится при Василии III.

Крымское ханство было молодым государством. Его первым правителем историки называют Хаджи-Гирея (1433–1465). Иногда в литературе можно встретить даже конкретную дату обретения независимости Крыма от Большой Орды — 1443 или 1465 год. Однако независимость длилась недолго: в 1475 году в Крыму высадились турецкие войска. С 1478 года Крымское ханство официально стало считаться вассалом Турецкой империи.

Отношения России и Крыма при Иване III складывались очень хорошо. Обе страны нуждались в союзе против общего врага — Большой Орды. Только цели у них были разные. Москва хотела разбить Орду, навечно ликвидировать «татарскую угрозу». А Крым соперничал с Ордой за власть над Восточной Европой. После гибели в 1502 году Большой Орды русско-крымские отношения стремительно испортились. Исчезла основа их дружбы. Крым теперь сам заявил претензии на роль исторического наследника Золотой Орды. В 1507 году крымский хан Мухаммед-Гирей выдал польскому королю Сигизмунду I ярлык на 15 русских городов. Это означало, во-первых, что Россия и Крым из друзей стали врагами; во-вторых — что крымские татары хотели распоряжаться землями Восточной Европы, как некогда ими распоряжались их золотоордынские предки. Началось военное противостояние России и Крымского ханства, которое завершится только в 1783 году, когда впавший в ничтожество Крым будет взят русской армией без единого выстрела.

В XVI веке Крымское ханство занимало земли самого полуострова, кроме прибрежной полосы (саджака) с главными портами и торговыми центрами, принадлежавшими Турции, а также степные территории Северного Причерноморья и Приазовья (улусы), не имевшие четких границ — их рубежи терялись в дикой степи, в Поле — пограничной ничейной земле между Россией и Крымским ханством. Это были территории диких сезонных кочевий. Считалось, что на востоке границы крымских улусов доходили до реки Молочной, простираясь, может быть, и дальше к реке Миус, на севере, на левом берегу Днепра, достигали реки Конские воды, а на западе уходили степью за Очаков к Белгороду до Синей воды.

Население ханства было многонациональным, с преобладанием крымских татар. Кроме них, значительную долю, особенно в городах, составляли греки, караимы, армяне, евреи, турки. Господствующей религией было мусульманство, в городах также существовали христианские и иудейские общины. Господствовали законы шариата; все татары были убеждены в необходимости священной войны — газавата — против христиан. Ближайшими христианскими странами были Россия и Великое княжество Литовское…

Во главе государства стоял хан из династии Гиреев, который правил как единоличный монарх. Назначение хана должно было подтверждаться специальным распоряжением турецкого султана (фирманом). Из Стамбула ханы получали знаки своей власти. По первому требованию султана они были обязаны выступать против любого врага. Правда, турки не всегда вмешивались в дела своего далекого вассала, что давало хану некоторую свободу действий, но в очень ограниченных пределах. Одним из важных источников дохода хана была так называемая сауга — пятая часть от любой военной добычи, которая шла в его пользу.

При хане был совет знати, устроенный по турецкому образцу (малый диван — более узкий по составу; и большой диван — расширенный), состоявший из представителей наиболее знатных и влиятельных родов (бей-карачеев). Ханство делилось на бейлики — земли, принадлежащие беям, главам знатнейших татарских родов: Ширинов, Барынов, Аргинов, Седжетов, Яшлавов (Сулешевых) и др. Беи раздавали земли на правах держания за службу мурзам — членам байского рода. Они собирали, содержали и вооружали ополчения в своих землях для общекрымских военных походов. Простое население (черные люди) жили джемаатами — общинами с коллективной собственностью и коллективным трудом.

Экономический уклад зависел от характера территории. В горных районах Крыма процветали садоводство, пчеловодство, виноградарство, огородничество. В равнинных районах в местах с постоянными источниками воды (а Крым испытывает дефицит пресной воды) развивалось земледелие (ячмень, просо, пшеница, гречиха, овес). В степях Северного Причерноморья господствовало кочевое скотоводство, преимущественно коневодство и овцеводство. Города были в основном ремесленными и торговыми центрами. Ремесленникам была известна самоорганизация, отдаленно напоминающая цеховую. Процветала работорговля, особенно пленными христианами из России и Великого княжества Литовского. Число пленных, захваченных в грабительских походах и затем проданных на невольничьих рынках далее в страны мусульманского Востока, ежегодно исчислялось тысячами, а то и десятками тысяч человек. Главными центрами работорговли были города Карасубазар, Гезлев и Кафа.

Татары не собирались захватывать земли своих врагов — России и Великого княжества Литовского, и тем более покорять эти государства. Помимо прямого захвата добычи и пленных, походы татар преследовали цель устрашить, внушить противнику мысль, что от крымской угрозы дешевле откупиться. И Россия, и Великое княжество Литовское в XVI веке время от времени посылали в Крым так называемую казну, или поминки — платежи, от получения которых зависело доброе расположение хана. Крым ставил степень своей военной угрозы в прямую зависимость от регулярности и размеров платежей. Чем больше заплатят, тем больше вероятность, что татарская конница останется в этом году в Крыму. Чем меньше — тем выше шанс нападения. Такой своеобразный рэкет на государственном уровне.

Ситуация усугублялась тем, что России, в принципе, были выгодны татарские набеги на Литву, а Литве — на Россию. Поэтому обе страны пытались склонить Крым к нападению на соседа. Ханы этим обстоятельством прекрасно пользовались для новых взяток и вымогательств. Происходил так называемый «крымский аукцион», как его афористично назвал русский историк С. М. Соловьев: кто больше даст, тот обезопасит свою границу и сможет создать неприятности враждебному соседу. Правда, татары могли взять деньги с обеих сторон, а потом еще получить «дополнительные доходы» путем грабительских нападений…

Татарские грамоты и в Москву, и в Вильно, и в Краков полны требований денег, мехов, богатой одежды. Причем вымогательство было совершенно беззастенчивым: татары откровенно говорили, что без взяток и подношений они даже не будут читать присланные им дипломатические грамоты. («Что толку нам в сухих грамотах?») Крымские князья были придирчивы — так, известна очень эмоциональная переписка с Москвой татарского князя, который требовал заменить присланную ему в подарок меховую шапку, поскольку счел ее… женской.

Насколько велики были поминки? Например, крупными поминками считались посланные в 1518 году с гонцом Ильей Челищевым: серебряный ковш, клык моржа («рыбий зуб»), 40 шкурок соболей, 300 шкурок горностаев, одна черная лисица. Это, несомненно, богатые подарки, но можно ли их сравнивать с данью, которую некогда Русь платила Золотой Орде? Для сравнения: платежи Крыму Великого княжества Литовского в XVI веке порой достигали нескольких десятков тысяч золотых монет — или в эквиваленте сукнами (которые везли на десятках подвод), или «живыми» деньгами.

В литературе можно встретить утверждение, что поминки в XVI веке были завуалированной формой дани, которую Россия, несмотря на свержение монголо-татарского ига, якобы продолжала платить — теперь уже Крымскому ханству. Согласиться с этим нельзя. Поминки не носили столь масштабного и регулярного характера, чтобы их считать данью одного государства другому. Крупных выплат в Крым за весь XVI век известно всего несколько. Гораздо чаще русские дипломаты отделывались мелкими подарками, скорее символическими, чем очень дорогими — сравните вышеприведенную историю с женской меховой шапкой, присланной татарскому князю.

Более широко практиковались взятки крымским чиновникам, которые взамен соглашались «служить» русскому царю. С 1484 года в наказах русским послам в Крым появляются пространные списки татар, которым от имени русского государя приказывается «беречь нашего дела», «добро чинить», «чинить дружбу», «а мы бы тебя своим жалованьем находили». Русским дипломатам поручалось составлять специальные списки лиц, пригодных для вербовки. Царевичей Гиреевичей и членов ханской семьи склоняли ходатайствовать перед правителем Крыма о мире, отпуске послов, возврате пленных и т. д. Менее знатные аристократы и представители служилой знати, которые соглашались получать жалованье из Москвы, считались «слугами» и «холопами» великого князя, принятыми на «государеву службу» и делающими «государево дело». Для них применялась формула: «яз, холоп ваш, как правою рукою государя нашего вольного человека цареву величеству служу, и левою рукою тебе, государю, послужився» или «правым плечом своему государю быть, а левым тебе служу». На взятки этим информаторам и своеобразным «агентам влияния» русское правительство не скупилось, и эти денежные вложения хорошо окупались. Русская разведка в Крыму работала успешно, а агентурная сеть была надежной и широкой.

Кроме крымцев, другим опасным татарским соседом для России были ногаи. Ногайская Орда обрела окончательную независимость при хане Нурадцине (1426–1440). Ногаи кочевали в Прикаспии, от реки Урал до бассейна Волги и в Приазовье. Процесс складывания ногайцев как особого тюркского народа, потомка кипчаков, в XVI веке не был завершен. Большую роль все еще играли особые родоплеменные общины — эли, из которых могли вырасти целые племена, называемые по именам глав родов. Господствующей религией был ислам.

Во главе ногайского государства стоял князь (бий). Текущие задачи государственного управления решал особый правящий орган — карадуван, а также высшие чиновники — карачии. Вопросы обороны Орды решали военачальники нурадин и кековат, стоявшие вторыми после бия в политической иерархии. Орда делилась на улусы, во главе которых стояли мирзы. Места кочевок улусов назначал бий.

Основу экономики ногайских государств составляло кочевое скотоводство (коневодство, овцеводство). Оно было высоко развито: существовала целая система кочевания, с учетом необходимости периодической смены зимних, весенних, летних и осенних пастбищ, особенностей климата, количества скота, с четко определенными маршрутами перекочевок и т. д. Земледелие же носило вспомогательный характер: ногайцы отъезжали от мест кочевок, распахивали и засевали участок поля, а потом уезжали и возвращались уже осенью для сбора урожая. Среди заметных отраслей экономической жизни следует также назвать торговлю (с Россией, Крымом и Средней Азией) и в Поволжье — рыболовство.

Третьим татарским соседом России было Казанское ханство, возникшее между 1437 и 1445 годами в Поволжье на бывших землях другого средневекового тюркского государства — Волжской Болгарии, уничтоженной в 1236 году нашествием монголов. Основателем и первым правителем ханства считается хан Улуг-Мухаммед. Уже в год основания, в 1445 году, под Суздалем казанские татары разгромили войско великого князя Московского Василия II. После этого отношения Казани и Москвы стали враждебными и оставались такими до 1487 года. В этом году русские войска взяли Казань, и великий князь Иван III установил над ней свой протекторат. Москва следила, чтобы на престол всходили только лояльные ханы. В Казани была сильная промосковски настроенная группировка местной знати.

На востоке казанские земли доходили до Уральских гор. Здесь Казанское ханство граничило с Сибирским. На юго-востоке и юге простирались обширные степи, занятые Ногайской Ордой. Каких-то определенных границ не было, ибо степь время от времени занималась той или иной стороной; условная же граница проходила где-то в бассейне реки Самары. На юг земли ханства спускались узкой полосой по берегам Волги почти до пределов Сары-Тау (Саратова). С Россией ханство граничило по реке Суре. На севере владения Казанского ханства доходили до среднего течения рек Вятки и Камы и почти граничили с таежной зоной[71].

Население Казанского ханства состояло из татар (примерно треть), башкир, черемисов, удмуртов (вотяков), мари, чувашей и других народов. Распределение населения по территории было неравномерным и сильно зависело от социально-экономического уклада. Наибольшей плотности оно достигало в поволжских городских центрах ханства, главным из которых была столица — Казань. Она была окружена деревянными крепостными стенами с десятью воротами, но имела и каменные постройки (главным образом культовые — минареты, мечети, а также ханский дворец). Обширные посады и предместья были заселены торгово-ремесленным людом. Объединенные подворья иностранных купцов образовывали особые районы: армянский, русский и т. д.

Казань была крупным пунктом транзитной торговли на Волжском торговом пути. Она также являлась крупнейшим невольничьим рынком в регионе. Казань и ее городская округа выступали последним обломком некогда могучей поволжской городской агломерации Золотой Орды, уничтоженной в 1395 году Тимуром. Остальная территория ханства была куда менее цивилизована. Здесь практически не было городских поселений, правда, насчитывается довольно много сельских (по русским описаниям конца XVI века известно до семисот). В сельском хозяйстве работали пленные рабы как из русских, так и из поволжских народов, а также казанские «черные люди». Они принадлежали крупным землевладельцам, которые владели примерно 25–30 процентами всех земель ханства.

Наконец, в поволжских степях, пограничных с землями ногаев, преобладало кочевое коневодство. Большую роль в экономике ханства играли также охота, лов пушного зверя, рыбная ловля, промыслы.

Государством управлял верховный правитель — хан. Его власть была нестабильной: в течение 118 лет (1438–1556) на казанском престоле сменилось 15 ханов, причем некоторые из них царствовали по два и по три раза — Мухаммед-Эмин, Шах-Али (Шигалей русских летописей), Сафа-Гирей. Это объясняется непростой политической ситуацией внутри политической элиты: среди казанской знати существовали различные группировки, ориентировавшиеся на Москву, Крым, автономное развитие страны и т. д. Поэтому столь частыми были мирные и военные перевороты, смена власти и т. д.

Свою роль играли и экономические интересы тех или иных кланов и родов. Вышеназванные 15 ханов принадлежали к шести различным родам (то есть могли бы основать шесть разных династий, что явно многовато для 118 лет правления). Примечательно, что ни одна ханская линия не вымерла естественным путем. Все они были смещены насильственно.

Власть хана, формально неограниченная, на деле сильно зависела от совета знати — дивана, в который входили представители самых знатных фамилий — Карачи. Возглавлял диван «большой карачи» — улу-карачи, в первой трети XVI века эта должность была наследственной в татарском роду Ширин. Для решения самых важных вопросов собирался расширенный совет, называвшийся курултай. В него входили представители духовенства (шейхи, муллы, имамы, дервиши, хаджи, хафизы, данишменды, шейх-заде и мулла-заде), воинского командования (огланы) и землевладельцы (эмиры, бики, мурзы). Как показывает внутренняя история ханства в XV–XVI веках, курултай особого значения не имел, его решения часто не выполнялись. Это была скорее площадка для обмена мнениями.

Стоит упомянуть еще Астраханское ханство, которое возникло позже всех татарских государств, уже после разгрома Большой Орды в 1502 году. При этом в Астрахань еще в 1480-е годы переместилась столица Большой Орды, и после гибели этого государства именно Астраханское ханство стало его политическим наследником. Однако в силу своей военной слабости оно не могло претендовать на реальную власть над землями Восточной Европы.

Астрахань вела в отношении России довольно миролюбивую политику: ей хватало проблем с ближайшими соседями, с ногаями и крымскими татарами. Связываться с далеким и сильным северным соседом астраханские правители совершенно не хотели. Всю первую треть XVI века астраханцы пересидели в своем отдаленном углу сравнительно благополучно. Василию III тоже было не до них: тут с Крымом и Казанью разобраться бы… Однако не зря говорится: «Если вы не хотите заниматься политикой, то политика займется вами». Политика займется Астраханским ханством уже при сыне Василия, Иване Грозном. Потомкам Большой Орды история отвела недолгий век — это государство просуществует на карте Европы всего 54 года и погибнет в 1556 году.

После краткой характеристики восточных, мусульманских соседей Василия III обратимся на Запад. Здесь самым крупным соседом было Великое княжество Литовское. Его земли простирались от бассейна Немана и Западной Двины на севере до причерноморских степей на юге, то есть занимали почти всю территорию современных Литвы, Белоруссии и частично Украины. В состав этого государства вошли многие бывшие земли Киевской Руси — Полоцкая, Минская, Туровская, Смоленская, Киевская, Черниговская, Волынская и др.

С 1385 года Великое княжество находилось в династической унии с Королевством Польским. С 1385 года в обоих государствах (исключая несколько исторических эпизодов) правил один монарх из династии Ягеллонов, носивший титул «короля Польского и великого князя Литовского и Русского». При этом и в Польше, и в Литве одновременно существовали свои советы знати — королевская рада (в Польше) и рада панов (в Литве), свои съезды знати (сеймы), которые могли созываться на разных уровнях — от общего сейма, сейма коронных земель и сейма великого княжества до сеймиков отдельных местностей.

Население в этническом и религиозном плане было сложным. В него входили литвины и русины (последние — предки будущих украинцев и белорусов), а также в качестве национальных меньшинств — евреи, татары и др. Правящие круги и крупные литовские магнаты придерживались католичества, значительная часть населения, особенно в бывших древнерусских землях, — православия. Позже здесь будет быстро распространяться протестантство. Было также много сект и ересей. О средневековой Польше современники говорили так: «Кто окончательно потерял свою веру, пусть поедет в Польшу. Либо он найдет ее там, либо такой веры больше не существует на земле». Польшу за веротерпимость называли «государством без костров». Эти религиозные характеристики в полной мере приложимы и к Великому княжеству Литовскому.

Особенностью политического устройства обоих государств была слабая королевская власть. Без поддержки советов знати и сеймов король фактически не мог реализовать ни одного серьезного решения, касавшегося ограничения прав знати, ущемления ее имущественного положения. Польские дворяне воспринимали свою свободу не как гарантию их частной собственности (этим больше интересовались городские и торговые слои), а как возможность получать льготы и привилегии за службу. При этом они считали, что служат не столько королю (что отличало их от русских дворян, служивших только своему царю), сколько своему государству и народу — позже, в 1569 году, эта идея найдет свое отражение в названии объединенного государства Литвы и Польши — Речь Посполита, Rzeczpospolita[72] (переводится как Республика).

Соответственно, при значительном экономическом и людском потенциале и Литва, и Польша испытывали серьезные проблемы при организации вооруженных сил для крупных военных акций. Об этом свидетельствует уже тот факт, что каждая из сторон объединенного государства имела свою армию с собственным командованием, финансированием, различными принципами комплектования и организации. В случае войны армии действовали в одиночку. Только наемники и добровольцы могли выступать под любыми знаменами.

Причина подобного своеволия шляхты заключалась в ее привязанности к собственным земельным владениям — дворянин Великого княжества Литовского должен был их блюсти от нападений соседей. Грабеж, своз чужих крестьян, угон скота, захват чужих имений были обычным делом. Собственно, к этому и сводились отношения между соседями-шляхтичами. В таких условиях каждый дворянин держал свою небольшую армию для обороны собственных владений и нападения на чужие. При этом дворянство все время жаловалось, что у него не хватает средств для участия в общегосударственных военных мероприятиях. Средств, видимо, действительно не хватало; другой вопрос, на какие другие нужды шляхта расходовала их более охотно и, главное, более быстро. На юге страны — на Волыни — к этим факторам добавлялась постоянная угроза татарских набегов и нападений разбойничающих казаков. Позволить себе послать часть своей личной армии в королевское войско и тем самым оголить свои имения могли только крупные землевладельцы — богатые паны, магнаты. На войну также охотно выступало небогатое дворянство (рыцарство), которому было особо нечего терять, а вот приобрести что-нибудь на королевской службе — вполне реально. Но в целом военный потенциал Великого княжества в первой трети XVI века надлежит определить как невысокий.

Поэтому неудивительно, что с конца XV века в столкновениях с Россией Великое княжество Литовское стало терпеть одно за другим военные поражения, которые вели к территориальным потерям. В пяти так называемых порубежных войнах конца XV— первой трети XVI века (1487–1494, 1500–1503, 1507–1508, 1512–1522, 1534–1537) Великое княжество потеряло Смоленск, Северские, Черниговские и Верховские земли. Русско-литовская граница вплотную приблизилась к Киеву и Полоцку. Отдельные победы над русской армией (например, под Оршей в 1514 году) положения принципиально не меняли.

Великое княжество Литовское и Государство всея Руси спорили за русские земли. Здесь необходимо сделать отступление и пояснить, о каких землях идет речь и почему вообще встала эта проблема. В средние века в Восточной Европе термин «Русь» выступал политонимом, фигурирующим в XIV–XV веках в названии Великого княжества Литовского, Жемайтского и Русского и Великого княжества Московского и всея Руси, в начале XVI века называемого также Государством всея Руси. Это объяснялось происхождением этих государств. Обе державы выводили свои корни из Киевской Руси, правда, несколько по-разному. Московские Калитичи были прямыми потомками киевских Рюриковичей. Историческая память, традиции государственности, корни державы, представления об изначальной вотчине Рюриковичей — всё в Московской Руси выводилось из Киевской. Чтобы убедиться в этом, достаточно открыть любую русскую летопись любого периода.

Литовские Гедиминовичи были в родстве с Рюриковичами, но их права на владение бывшими землями Киевской Руси основывались не только на этом. Здесь была создана своя легенда о происхождении литовцев от римлян. Первым автором, сформулировавшим эту идею, был польский историк Ян Длугош (1415–1480). Он записал «слух», что литовцы и самагиты — народы латинского происхождения, бежавшие с Апеннинского полуострова во времена гражданских войн сперва Мария и Суллы (89–87 до н. э.), затем — Юлия Цезаря и Помпея (49–48 до н. э.). Причиной эмиграции послужила уверенность, «что вся Италия погибнет во взаимном истреблении». К тому же, по утверждению Длугоша, беглецы были сторонниками Помпея. После его поражения на полях Ферсала и смерти в Египте они сочли за благо скрыться. Датой исхода польский историк называет 714 год от основания Рима, то есть 39-й до н. э. Руководил переселенцами князь Вилий; по его имени и была названа столица — Вильно. Новую родину стали именовать «L’Italia», «Литалия»; позже это слово трансформировалось в «Литву»[73].

Версия Длугоша получила большое распространение. Она повторяется в трактате польского ученого Матвея Меховского «О двух Сарматиях» (1517)[74]. Несколько особняком стоит точка зрения Михалона Литвина (1550): литовцы происходят от потерпевших кораблекрушение моряков Юлия Цезаря. Их флот разбило бурей при попытке высадиться в Британии. При этом в доказательство своей правоты Литвин приводит большое количество слов, одинаково звучащих на латинском и литовском языках[75].

Влияние концепций такого рода было весьма значительным. В 1447 году ректор Краковского университета Ян из Людзишки в приветствии королю Казимиру Ягеллону подчеркивал, что монарх, происходящий «от римских консулов и преторов», сможет навести порядок в стране и ограничить магнатский произвол. Польский гуманист Ян Остророг в речи, обращенной к римскому папе Павлу II, восхвалял военные доблести поляков и литовцев, которые в древности сумели отнять у самого Юлия Цезаря его город Вильно (который Остророг переводил как «крепость Вилия», то есть Юлия). В середине XVI века в меморандуме королю Сигизмунду о государственном языке М. Тышкевич предложил учить в школах «подлинному литовскому языку — латыни». Такие школы были открыты еще в 1539 году Иоанном Вилимовским и в 1539–1542 годах Абрамом Кульветисом. Правда, идея встретила сопротивление со стороны католической церкви, опасавшейся распространения протестантизма, и поэтому потерпела неудачу.

Как раз во времена Василия III версия о римском происхождении литовцев проникла в белорусско-литовские летописи. Легенда создавалась с целью возвеличить Литовское государство и его правителей, доказать их права на захваченные ими территории Древней Руси. Интересно сравнить идеологию русской легенды о происхождении Рюрика от Августа-кесаря и литовской о приходе Палемона. Русская повествует, что для обеспечения своего мирового господства Август рассадил в подвластных ему землях своих родственников. Одному из них, Прусу, достались города по Висле и Неману; по его имени эта земля стала называться Пруссией. Его потомок Рюрик был приглашен на престол новгородцами и заложил основы могущества и процветания Русского государства.

Литовский же вариант приводит гораздо более колоритную и идеологизированную легенду. Она начинается с характеристики правления Нерона: он был паном «окрутным», его тиранство над всеми было «плюгавое». Он «распорол» свою мать, чтобы посмотреть, как выглядят ее внутренности, зарезал в ванне своего учителя Сенеку, поджег Рим для литературного вдохновения. Так он тешился своими жестокостями, чинил всем своим родственникам «великие кривды» и притеснения. Не стерпев такой тирании, один из родичей Нерона, Палемон, с пятьюстами знатными родами бежал из Рима. Беглецы были люди свободолюбивые и не желали жить при деспотизме. Они добрались до Прибалтики и там захватили новые земли для основания своего государства — Л’Италии, то есть Литвы. Жившее здесь местное население было порабощено этими свободолюбивыми благородными людьми.

Из различия легенд ясно виден идеологический водораздел между Великим княжеством Литовским и Россией. В русском варианте в образе Рюрика воплощена воля народа, нуждающегося в государстве. Князь-варяг сливается с пригласившими его славянами, становится их защитником. Потомки Рюрика посвятили свои жизни делу возвышения Руси. За благочестие русских князей император Византии Мономах почтил их царскими дарами — шапкой, бармами и др., которыми венчал на царство Владимира Мономаха эфесский митрополит Неофит.

В литовской версии не скрывается, что потомки Палемона силой захватили бывшие княжества Киевской державы и от этого «вскричала вся Русь великим голосом и плачем». Их гонения на местное население были еще хуже, чем злодейства Нерона. Но теперь Палемоновичи гордятся этим. По их мнению, моральное оправдание действий литовцев вытекало из того, что после поражения от Батыя русские князья утратили право на власть над своим народом. Они оказались ее недостойными. Потомки Нерона просто обязаны эту власть подобрать, спасти русский народ от хаоса и анархии.

Таким образом, в русской легенде отстаивается идея слияния народа и власти, образ государя как хозяина земли и в то же время — исполнителя народной воли. В литовской — идеалы индивидуальной свободы, собственной исключительности в рамках многонациональной державы. Право на власть над Русью Рюриковичей вытекало из слов призвавшего их народа: «Земля наша велика и обильна, а порядку в ней нет, приходите княжить и владеть нами». Право Гедиминовичей — из завоевания. Правда, надо сказать, что на практике Великое княжество Литовское не всегда подчиняло силой земли и города бывшей Киевской Руси. Широко была распространена практика договора («ряда»), поступления местных князей на службу правителям Литвы. Но при феодализме быть победителем означало быть завоевателем, отсюда и акцент в легенде на победоносном шествии по Восточной Европе потомков Палемона (все поколения которых, вплоть до реального Гедимина — несколько колен — были вымышлены создателями этого мифа, с подробным описанием их подвигов, завоеваний и т. д.).

Помимо возвеличивания собственной династии, обе стороны пытались очернить чужие. Литовцы писали, что историческим наследником Киевской Руси выступает Великое княжество Литовское, а Московская Русь выросла из периферийных и подвластных Киеву далеких Приокских земель, где правили младшие Мономашичи. Они вышли из подчинения Киеву, воспользовавшись его ослаблением после нашествия Батыя. То есть основатели династии Калитичей фактически объявлялись мятежниками и сепаратистами. Москвичи сразу попали в унизительное татарское рабство, их князья садились на престол только по воле завоевателей и не смогли свершить ничего великого по сравнению с литовскими князьями.

Русские идеологи создали контрверсию, свой вариант родословия литовских правителей. По нему, из татарского плена сбежал князь Витенец из рода смоленских князей. Он поселился в Жемайтии у некоего бортника и женился на его дочери. Их брак был бездетным. После смерти Витенца его жену взял конюх Гигемник, и от этого союза произошли семь литовских князей — Ольгерд, Кейстут, Свидригайло и др. Этот конюх под именем Гедимина I и стал основателем династии литовских правителей. Данная версия, низводящая происхождение литовской династии до уровня простонародья, содержащая неприглядные подробности семейной жизни Гедимина, ставила целью принизить великих князей литовских, показать их ничтожность и худородность по сравнению с московскими государями — потомками самого императора Августа.

Противостояние проходило не только на уровне идеологий, но и в виде военных действий. Общим местом многих работ, особенно российской историографии имперского и советского периодов, является постулат о войнах Московского государства с Литвой за пограничные земли как проявлении широкой политической программы воссоединения русских земель бывшей Киевской Руси в рамках единого Русского государства. Время формирования этой программы историки относят к правлению Ивана III (1462–1505), ее реализацию — к серии русско-литовских пограничных войн.

За какие земли шла борьба? После распада Киевской державы понятие «Русские земли» имело два значения. Первое — это территория, входившая в состав Русской митрополии, населенная православными христианами (при этом не столь важно, в каком государственном образовании они проживали). И второе — это конкретная территория, с древнейших времен называвшаяся Русью. Территориально она ограничивалась бывшей Киевской, Переяславской, Галицкой и Волынской землями. И эти земли в средневековье считались населенными русинами (рутенами) и назывались Русьскими, Рускими. Они были подвластны Гедиминовичам с XIII–XIV веков, частично подчинялись польской Короне. Поэтому когда правители Великого княжества Литовского называли себя великими князьями литовскими и русскими, они были абсолютно правы: Русь, Русия территориально входила в номенклатуру их владений.

Из Королевства Польского и Великого княжества Литовского данная историческая география попала в Европу, которая в XV — начале XVI века уверенно размещала Russia в Среднем Поднепровье и Прикарпатье, отличая ее от соседней Moskovia. Альберт Компьенский писал, что «в действительности Русь сейчас находится под властью Польши, и столицей является город Львов». Гнезнинский архиепископ Ян Лаский в 1514 году рассказывал участникам Латеранского собора: «Рутены Валашские вооружены и воинственны. Войско всего народа составляет сорок тысяч или около того. Они населяют собственную страну Молдавию или Мезию, а язык имеют общий с рутенским и народным италийским. Ибо говорят, что они были некогда римскими воинами, посланными на защиту Паннонии от скифов. Поэтому по большей части они имеют язык италийский, а богослужение рутенское… Рутены красные имели некогда собственных королей, а также собственных великих князей. Всех их завоевали короли Польши. Они верноподданные Королевства Польского и Великого княжества Литовского. Среди этих красных рутен короли Польши основали одну митрополию и семь кафедральных церквей, а также множество приходов веры римской». Матвей Меховский в 1517 году писал, что Руссия некогда называлась Роксоланией, простирается от Танаиса и Меотиды (Дона и Азовского моря) до Сарматских гор (Карпат). Ее столицей является город Львов (а некогда был Киев), и она делится на Галицийский, Премысльский, Саноцкий, Холмский, Луцкий, Бельзский округа. То же у С. Герберштейна: «Руссия граничит с Сарматскими горами, расположенными неподалеку от Кракова, а раньше простиралась вдоль реки Тираса, что на языке тамошних жителей именуется Днестром, до Понта Эвксинского и реки Борисфен».

Все авторы, писавшие о Русии — Рутении, говорят о ее исключительном природном богатстве, плодородии и изобилии, правда, отмечая слабую заселенность и малое количество городов. При этом современники подчеркивают многонациональный состав населения, обращая внимание на то, что все народности живут перемешано (в отличие от Московии, где этнические меньшинства расселены по окраинам) и в мире друг с другом: никто никого не угнетает ни за веру, ни за язык. Хотя в сочинениях и отмечается более высокое положение социальной элиты — поляков-католиков.

Вплоть до конца XV века нельзя найти свидетельств, что в Великом княжестве Московском оспаривали «русскую» принадлежность данных владений Великого княжества Литовского и вообще выдвигали претензии на его земли как на «русские». Титулатура «Русский» правителей Литвы признавалась Москвой безоговорочно. В то же время между Москвой и Литвой разгорелся конфликт как раз вокруг духовно-конфессиональной составляющей понятия «всея Руси». Он был связан с фактическим переносом центра Русской православной митрополии в Москву в начале XIV века. Весь XIV и XV века шло противостояние между церковными иерархами земель, входивших в Великое княжество Литовское и стремящихся выйти из-под власти московского митрополита, и желанием Москвы не упустить эту православную паству. История этого противостояния драматична и сложна, она завершилась фактическим разделом сфер влияния. Но, что важно, при этом и в Великом княжестве Литовском, и в Московском государстве окреп и стал господствующим дискурс о тождественности понятий «русский» и «православный». При его экстраполяции в сферу политической практики страна, претендующая на роль охранителя истинной веры, должна была неизбежно прийти к идее строительства Русского православного государства на территориальной основе всех земель, население которых исповедует или исторически исповедовало православие.

Более динамичным, несомненно, было идеологическое развитие Москвы. Уже в конце XV — первой трети XVI века здесь возникла мессианистская концепция «Государства всея Руси» как Нового Израиля, нового богоизбранного народа, единственно правильно верящего. И это предполагало строительство Православного Царства, населенного всеми православными христианами. В том числе и ошибочно живущими в Великом княжестве Литовском… Напротив, как показал И. А. Марзалюк, Великое княжество Литовское с его религиозным плюрализмом и сильным воздействием католицизма пришло во второй половине XVI — начале XVII века от парадигмы тождественности «русского» и «православного» к идее близости понятий «русский» и «славянский» и к доминанте в понятии «русскости» этнической, а не религиозной составляющей (русин оставался русином и при смене веры)[76].

Принципиальный для московской стороны спор о принадлежности земель бывшей Киевской Руси был воплощен здесь, по крайней мере поначалу, не в понятии «всея Руси», а в понятии «вотчины». Понятие это возникло около 1503 года в контексте спора о легитимности выезда на службу Ивану III литовских князей «с вотчинами». Московские дипломаты отстаивали идею, что вотчиной Ягеллонов являются Польша и Литва, а все остальное — «…то вотчина наша. И не только то наша вотчина, которые ныне города и волости под нашей властью: и вся Русская земля, Божьею волею, из старины, от наших прародителей наша отчина». Это первый случай подобной формулировки, прозвучавшей в январе 1503 года.

На переговорах с посольством С. Глебова 1504 года понятие «Русской земли» было Москвой уже раскрыто: «их [Ягеллонов] отчина — Польская земля да Литовская… вся Русская земля, Киев, и Смоленск, и иные города, которые литовский великий князь Александр за собою держит… с Божьей волею, из старины, от наших прародителей наша отчина». Здесь впервые и прозвучало требование: «…и если захочет с нами брат наш и зять Александр король и великий князь быть в братстве и в любви и в прочной дружбе, и он бы нам нашу отчину, Русские земли все, Киев и Смоленск и иные города, которые он прикрепил к Литовской земле, отдал бы». В свою очередь, правители Великого княжества Литовского заговорили о «своей вотчине из старины»: половине Новгорода, Пскове, Твери, Вязьме, Дорогобуже, Путивле и всей Северской земле[77].

На переговорах 1517 года впервые была озвучена новая «историческая» версия того, как русские города оказались в составе Литвы: их якобы передал государь всея Руси Иван III как приданое за княгиней Еленой Ивановной, «для свойства и для того, чтобы кровь христианская впредь не лилась, он тогда эти города передал Александру королю». Интересно, что Москва не ссылалась на древних киевских князей, а сочиняла совсем недавний прецедент: русские правители жалуют земли, их новые обладатели не соблюдают договор, оказываются клятвопреступниками, и московский государь просто вынужден пойти на «свое дело», покарать нарушителей договора и восстановить попранную справедливость.

Позиция России была в высшей степени удобна: все, что мы захватываем, — это наша вотчина, то есть мы просто восстанавливаем свои законные права на временно потерянные земли. При этом литовскую сторону можно было всегда держать в напряжении и заставлять умерять свои намерения постоянной угрозой предъявления претензий на Киев, Полоцк, Витебск и другие «русские» города. О практической несбыточности данного требования прекрасно знали обе стороны, но в полемике апелляция к «древней вотчине» позволяла русской дипломатии занимать более выигрышную позицию. Декларация прав на «отчину» была в большей степени полемическим приемом, чем конкретным требованием, что, впрочем, не исключает уверенности Москвы в легитимности своих претензий.

Литовская сторона видела опасность для себя именно в титуле московского правителя. Это связано с тем, что у Великого княжества Литовского культура титулатуры была гораздо более развита, чем у Москвы, и в XIV–XV веках служила инструментом для легитимизации территориальных захватов (через включение в титул Ягеллонов определений «Русский», «Жемайтский», «Прусский» и т. д.). Московские правители в это время еще не обладали титулом с перечислением подвластных земель. Иван III в конце XV века актуализировал титул «всея Руси», решая свои внутренние задачи (прежде всего — присоединение Новгорода). А в Литве это было воспринято в «литовском политическом стиле» — как претензия на Днепровско-Карпатскую Русию. Тем более что поступки Ивана III — прием выезжих князей с вотчинами, войны за захват пограничных земель — это подтверждали. В ходе дипломатической полемики данный подход и данная идеологема были быстро усвоены и развиты московской стороной.

Поэтому титул великих князей московских Литва старалась урезать при малейшей возможности. Тем не менее судьба титула московского правителя была решена силой русского оружия. После проигрыша войны 1500–1503 годов Литва признала титул «государя всея Руси». Остальные территориальные и титулатурные проблемы предстояло решать уже Василию III.

Северным соседом Великого княжества Литовского был Немецкий орден, в конце XV — начале XVI века разделявшийся на две ветви: Тевтонскую (в Восточной Пруссии, с центром в Кенигсберге) и Ливонскую (на современных землях Эстонии и Латвии). Как и в случае с Ордой, орден переживал свою осень, закат. Не за горами была и его гибель. Орден изжил свою историческую миссию. В мире больше не было целей, для которых он создавался: все окружавшие его язычники были крещены, христианская церковь в Европе давно утвердилась. Нести свет веры было некому и защищать церковь — не от кого.

Мало того, события начала XVI века показали, что главные проблемы «христианского мира» лежат внутри самой церкви, ведут к ее расколу (Реформации) и религиозным войнам. Не избежал этого и орден: среди орденской аристократии все большую популярность обретала идея секуляризации, что в 1525 году приведет к ликвидации Прусского ордена.

Кроме того, происходят вырождение рыцарства, упадок его идеологии, одряхление его военного искусства. Огнестрельное оружие господствовало на европейских полях сражений, и оно убило рыцарскую тактику и способы ведения боя. На первый план выходил «продавец шпаги», профессиональный военный наемник, с совсем другой психологией и философией, стилем владения оружием и даже другим вооружением. Орден также все больше использовал наемную военную силу, но сам как воинская организация ей проигрывал.

В конце XV–XVI веке меняется облик мира. Это было связано с Великими географическими открытиями, возникновением Нового Света. Священная Римская империя оказалась в стороне от борьбы за колониальный передел мира. Она раздиралась внутренними противоречиями, уже не расширялась, а теряла территории. Обладание провинцией Ливонией в этой ситуации стало для империи неактуально, тем более что Реформация проникала и сюда и разъедала основу связи ордена и империи — единую католическую веру, верность папскому престолу.

Но, как ни парадоксально, именно в условиях этого кризиса империя предприняла ряд шагов по формальному включению Ливонии в свой состав. В 1512–1513 годах при разделе Священной Римской империи на десять округов Ливония была включена в ее состав, причем вошла в одну провинцию вместе с Богемией и Пруссией. 24 декабря 1526 года, после падения Пруссии, в Эсслингене была дана грамота, подтверждающая, что Ливония является частью Священной Римской империи, а в 1530 году Карл V официально пожаловал в Аугсбурге ливонского магистра провинцией Ливонией. Теперь ливонский представитель мог присутствовать на рейхстагах, а магистр считался имперским князем. В то же время Ватикан считал Ливонию под своим управлением, что видно из папских булл, выдаваемых тем же епископам.

Главными причинами гибели Ливонского государства было изменение исторического контекста — как говорится, «Ливония созрела». У нее не было перспектив выжить в том окружении враждебных, агрессивных держав (Польши, Литвы, Швеции, Дании, России), в котором она оказалась. Она просто не могла выработать формулу собственного суверенитета и найти свое место, геополитическую нишу на новой карте Центральной и Восточной Европы. Слишком много соседей-хищников с алчностью смотрели на богатые прибалтийские земли. Ее судьба была предрешена. Это государство сотрут с лица земли сын Василия III Иван Грозный и польский король Сигизмунд II Август в 1558–1561 годах.

В середине XVI века Ливония состояла из нескольких исторически сложившихся территорий: Эстляндии (округа Гаррия, Вирланд, Аллетакен, Вайден, Оденпэ, Гервен, Вик, а также острова Эзель, Дагеден (Даго), Моне, Вормсэ, Врангэ, Киен и Водесгольм), Летляндии, Курляндии и Семигалии. Вся Ливония подразделялась на 22 дистрикта (уезда). Собственно Ливонский орден контролировал 59 процентов территории. 16 принадлежало Рижскому архиепископству, 25 — епископствам Дерптскому, Курляндскому, Эзельскому и 19 — крупнейшим городам. Самыми большими из них были Рига (восемь тысяч жителей), Дерпт (шесть тысяч), Ревель (четыре тысячи). При этом города имели прочные связи с европейскими союзами: Ревель был связан с Ганзой, Рига с 1541 года являлась членом Шмалькальденской лиги.

Высшую орденскую аристократию составляли немцы, в основном приезжие, выходцы из Вестфалии. Количество рыцарей не превышало четырехсот — пятисот человек. Гораздо более многочисленную группу составляли так называемые вассалы — немцы по происхождению, вот уже 10–12 поколений живущие в Ливонии. Среди горожан большинство бюргеров также составляли немцы, а в целом их доля в поселениях замкового и городского типа в среднем составляла до 20 процентов. В некоторых пунктах, например в Риге, этнических германцев было большинство. Крестьянство же, напротив, в основном состояло из аборигенов: эстов, ливов, леттов, куршей, семигалов.

По своей структуре орден изначально состоял из трех видов братьев (fraters militiae Christi, «братья воинства Христова»): братьев-рыцарей, братьев-священников и братьев-служителей. Все они при вступлении в орден приносили четыре обета: безоговорочного послушания орденскому начальству, целомудрия, отречения от собственности и посвящения жизни борьбе с неверными и язычниками. Братья должны были жить в общих домах (замках), питаться за общим столом, коротко стричь волосы и бороду, носить одежду из грубой ткани. Одевались рыцари в белое платье и нашивали на левую сторону плаща красный крест и под ним красный меч, священники одевались в белый кафтан с красным крестом на груди, а служащие — оруженосцы, стрелки, ремесленники — в коричневое или черное. Кроме того, были собратья — они не приносили обетов, жили на орденских землях и служили общему делу своим имуществом.

Основу военной организации ордена составляла тяжеловооруженная рыцарская конница, которую сопровождали конные воины из числа вассалов и пехота — кнехты. Однако и в самые лучшие времена существования Ливонского ордена число рыцарей не превышало нескольких сотен человек, а с вассалами и кнехтами орден мог выставить несколько тысяч. Этих сил вполне хватало для покорения, а частично и истребления местных прибалтийских народов — эстов, ливов, латгалов. Но на крупномасштабные войны с соседями (Литвой, Русью) орден был неспособен.

Символом владычества ордена в крае стали возвышавшиеся над равнинными прибалтийскими землями или на холмах рыцарские замки. Они, как правило, были четырех- или пятиугольные в плане, с каменными стенами высотой до пяти-шести метров, со рвом шириной 10–15 метров и центральной башней — донжоном. Замки имели постоянный гарнизон в несколько десятков или сотен солдат, которыми командовал фогт. В них находилась неплохая (нередко в несколько десятков стволов) крепостная артиллерия, что позволяло даже небольшому гарнизону держать в страхе округу и легко отражать любые попытки нападения со стороны местного крестьянства.

По Ливонии были рассеяны так называемые «крестьянские замки» (Bauernburgen) — разной формы и величины земляные укрепления, иногда с двойным или тройным валом или деревянными фортификационными сооружениями на валу. Они охраняли так называемые мызы — владения ливонских землевладельцев.

Крупнейшие крепости — Таллин (Ревель) и Рига — были обнесены мощными крепостными стенами (часть стен в Таллине сохранилась до наших дней). Но их предназначение было иное — охранять вольности горожан от аппетитов ордена (в Риге рыцарский замок вообще располагался отдельно от городских укреплений).

Ливонский хронист Бальтазар Рюссов так характеризовал повседневную жизнь ливонских дворян в первой половине XVI века: «В те времена вся жизнь их проходила… в травле и охоте, в игре в кости и других играх, в катанье верхом и разъездах с одного пира на другой, с одних знатных крестин на другие… с одной ярмарки на другую. И очень мало можно было найти людей, годных для службы где-либо вне Ливонии… или на войне». У ливонской аристократии была своя система ценностей: «…кто мог лучше пить и бражничать, драться, колоть и бороться», петь непристойные песни на пирах, «кто оставался последним и перепивал всех остальных, того на другой день провозглашали храбрым героем и его почитали и славили, будто он покорил какую землю». «Во всех землях в то время лучшей похвалой ливонцев было то, что они — славные пьяницы». Пьянство распространялось и на молодежь, даже на двенадцати- и четырнадцатилетних мальчиков. В Ливонии, по словам Рюссова, «среди некоторых разумных» ходила поговорка: «Да спасет нас Господь от феллинского танца, от витгенштейнского пьянства и от везенбергской чести»{3} (знаком последней считался шрам на щеке, полученный в драке, — так называемый «везенбергский коготь»).

Отношения России с Ливонией были недружественными, но прагматичными. И русским (в основном новгородским и псковским), и ливонским купцам была выгодна взаимная торговля: Ливония выступала посредником, перевалочным пунктом на пути огромного потока товаров, который шел из России в Европу и наоборот. В этой торговле каждая сторона пыталась словчить, «потянуть одеяло на себя», нарушить правила торговли в свою пользу. Когда число таких нарушений перерастало некий критический рубеж, начинались аресты товаров, купцов, а то и вспыхивали пограничные столкновения. После кратковременных войн подписывался мир на несколько лет, причем, как правило, стороны просто реанимировали и подтверждали старые довоенные договоренности, нарушение которых и привело к конфликту. Последняя подобная война между Россией и Ливонией была в 1500–1503 годах (так называемая «Первая Ливонская»); она закончилась шестилетним перемирием.

Говоря о западных соседях, необходимо упомянуть Священную Римскую империю. В ту эпоху понятие «Европа» (то, что позже назовут «западноевропейской цивилизацией») отождествлялось с «христианским миром», под которым понимались страны западного христианства (католичества, а позже и протестантства). Священная Римская империя была ядром «христианского мира», а ее император считал себя вправе вмешиваться в любые дела соседних стран. Имперский суд судил страны и народы, монархов и рыцарские ордена. Другое дело, что, как это часто бывает, подобные высокие претензии на гегемонию в христианском мире сочетались с политическим бессилием, особенно в военном отношении. Империя раздиралась внутренними противоречиями, и в первой трети XVI века она будет взорвана религиозными войнами, сопровождавшими протестантскую Реформацию. С юго-востока на Европу страшной черной тенью наползала Турция, в 1453 году проглотившая Византию и теперь медленно, но верно двигавшаяся вглубь континента.