Василий III

Однако сам Василий III себя самодержцем не называл. Как ни парадоксально, сильные государи XVI века, Василий III и даже Иван Грозный, официально самодержцами так и не стали — титул встречается в некоторых грамотах 1570-х годов, но системно не употреблялся. Зато официально самодержцем стал государь, которого вряд ли можно считать полноценным правителем, — слабоумный сын Ивана IV Федор Иванович (1584–1598).

Не менее загадочна ситуация с владетельным титулом Василия III. Он известен в двух редакциях, краткой и пространной, и в полном виде звучал так: «Владимирский, Московский, Ноугородский, Псковский, Смоленский, Тверский, Югорский, Пермский, Вяцкий, Болгарский и иных, государь и великий князь Новогорода Низовские земли, и Черниговский, и Рязанский, Волотский, Ржевский, Белевский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский и Кондинский». Причем можно говорить о целой реформе титула при Василии III — в нем появилось десять новых определений!

Ситуация выглядит в высшей степени странной: при Василии III не было особенного территориального роста. В 1510 году была ликвидирована и окончательно подчинена Москве Псковская республика, но определение «Псковский» фигурирует в титуле московских правителей еще с XV века. В 1514 году был взят Смоленск, в 1521 году окончательно подчинена Рязань. В 1513 году умер последний правитель Волоцкого удела князь Федор и его владения перешли к Василию III. Появление этих титулатур в «имени» Василия III очевидно. А остальных?

Ржевская земля оказалась в зависимости от Москвы еще в 1381–1382 годах. Нижний Новгород был присоединен к Москве в 1392 году. Ярославские князья подчинились московским Калитичам в 1463–1473 годах. Удорский край, населенный зырянами, расположенный в междуречье Мезени и Вашки, получивший имя по легендарному князю Удору, вошел в состав России при Иване III, в 1478 году. Белоозеро окончательно присоединено к московским великокняжеским владениям в 1485 году. Князь Федор Бельский выехал из Литвы в Москву в 1482 году, а собственно земли бельских князей в верховьях реки Оки вошли в состав России по итогам первой порубежной войны с Великим княжеством Литовским в 1494 году. Обдорская земля в низовьях реки Оби официально присоединена в 1499 году, как и земли по реке Конде на Северном Урале. Чернигов вместе с Северскими землями был включен в состав России после второй порубежной войны, в 1503 году.

То есть ситуация выглядит парадоксальной: Василий III спустя многие годы вдруг «вспомнил» о тех или иных землях, входящих в его государство, и решил включить их в свое «государево имя». При этом мотивы и принципы «подбора земель» совершенно таинственны. Речь вовсе не идет о «покрытии» задним числом всей территории страны — достаточно взглянуть на карту, чтобы увидеть, сколько земель и крупных городских центров остались «за флагом».

Перед нами одна из загадок русской истории. Ясно только одно: владетельная титулатура выступает в какой-то степени как «конструирование» страны, идеальный образ. Эта мысль уже не раз высказывалась в научной литературе. Еще В. О. Ключевский говорил, что изменения в великокняжеском титуле — «это целая политическая программа, характеризующая не столько действительное, сколько искомое положение»[51]. Правда, перед нами вырисовывается обратная картина: титулатура Василия III не опережает события, а наоборот, с большим опозданием фиксирует приобретение той или иной земли. При этом все равно не очень понятно, что это за идеальная модель, по каким принципам она построена, почему в нее включены или не включены те или иные земли.

Видимо, здесь налицо ситуация, характерная для изучения русского XVI века в целом. Исследуя предыдущие эпохи, историк часто даже не догадывается, до какой степени он не знает эту эпоху. Количество дошедших до нас документов, свидетельств современников мизерно. По подсчетам В. А. Кучкина, за период с XII до конца XV века, то есть за 400 лет русской истории, нам известно 2234 делопроизводственных документа, из них 2048 приходятся на последнее столетие[52]. Для сравнения: только один французский король Филипп IV Красивый (1285–1314) оставил после тридцати лет своего правления около 50 тысяч актов![53] За 30 лет французской средневековой истории их сохранилось в 23 раза больше (!), чем за 400 лет русской. Есть от чего отечественному историку впасть в депрессию…

Поэтому многие картины, которые на основе этих скудных данных рисуют историки древней и средневековой Руси (нередко с немалым апломбом и самоуверенностью), — не более чем фрагменты, эскизы огромного исторического полотна, бо́льшая часть которого от нас скрыта, затемнена. И боюсь, что навсегда.

С XVI веком ситуация немножко иная: документов много, хотя все равно недостаточно. Но, по крайней мере, мы знаем, до какой степени мы не знаем ту эпоху (да простит меня читатель за эту словесную эквилибристику). Мы способны выявить загадки, тайны, «темные места» (речь о них неоднократно пойдет в этой книге). Раскрыть их получается далеко не всегда. Но обозначить, поставить вопрос, указать их место в цепи событий, их расположение на вышеупомянутом гигантском затененном историческом полотне — возможно. Значит, есть надежда когда-нибудь найти и ответы.

Как должен был править Василий III?

Россию начала XVI века называют монархией. Властные полномочия «единого правого государя всея Руси» действительно были аналогичными императорским или королевским, то есть близкими к абсолютной власти. Тем не менее государь не мог во все вопросы вникать лично. Слишком большая территория, слишком много подданных, слишком сложная государственная структура… Поэтому неизбежна постановка вопроса: каков был механизм реализации власти, унаследованный Василием III, какие правительственные структуры были в его распоряжении?

Вторым по значению политическим институтом после великокняжеской власти считается Боярская дума. Это круг официальных советников государя, высокопоставленных аристократов, получивших высшие служилые чины — бояр и окольничих.

Как они работали, как функционировала дума? Этого мы точно не знаем. Документов, по которым можно было бы понять происходившее на заседаниях думы, просто не существует. Протоколы ее заседаний до нас не дошли, даже точно не известно, велись ли они. Описаний заседаний нет. Согласно образному выражению В. О. Ключевского, Боярская дума, через которую в той или иной форме проходило большинство законопроектов, была учреждением, закрытым «от общества государем сверху и дьяком снизу». По его словам, «перед нами только практические результаты ее законодательной работы… как вырабатывались эти приговоры, какие интересы и мнения боролись при этой работе, того почти никогда не видит исследователь, как в свое время не видело и общество»[54].

Тем не менее можно считать установленным, что в первой трети XVI века Боярская дума не имела четкого статуса органа власти, политического института, правительственных полномочий — впервые само слово «дума» упоминается в 1517 году, хотя боярский круг советников при государе, несомненно, существовал уже долгое время. В начале XVI века дума представляла собой еще не столько политический институт, сколько круг советников государя, высокопоставленных сановников. Бояре не имели права законодательной инициативы и не несли коллективной ответственности за принятые решения. Об этом свидетельствует тот факт, что их ни разу не разогнали — случаи роспуска думы по аналогии с правительствами новейшего времени неизвестны. При этом мы не знаем, насколько часто дума собиралась и обсуждала дела в полном составе — напротив, видимо, большинство вопросов решалось на заседаниях с небольшим составом собственно бояр, но зато с привлечением других чиновников — дворецких, казначеев, дьяков и т. д. В этом случае все равно считалось, что «государь с боярами приговорили».

В работе думы действовал архаичный принцип единогласия: все постановления принимались единогласно, а не большинством голосов. То есть, собственно, не было голосования — было единодушное одобрение или неодобрение. Только вот насколько обязательным было это «одобрение — неодобрение» для Василия III? Он советовался с боярами по традиции, идущей еще с древних времен, когда рядом с князем были «друзья» — дружинники, без одобрения и поддержки которых редкий князь отваживался на какие-либо действия? Или же перед нами — государственные деятели, чиновники, в руках у которых реальные бюрократические рычаги управления страной?

По всей видимости, более аргументирована точка зрения тех исследователей, которые считают Боярскую думу эпохи Василия III все еще кружком советников с неопределенными полномочиями. Государь мог их слушать, мог не слушать. Тут все определялось не статусом думы как политического института, а степенью личного влияния того или иного персонажа на государя. Недаром Василия III современники обвиняли в том, что он, уединившись с избранными людьми, все решает с узкой кучкой приближенных, а не советуется со всеми боярами.

Превращение думы в политический институт начнется только тогда, когда пойдет процесс ее бюрократизации, превращения в правящий бюрократический орган. А это случится через 30 лет, в 1530–1540-е годы, когда Василий III умрет и оставит страну в управление трехлетнему мальчику, будущему Ивану Грозному… На Руси почти 15 лет не будет действующего государя. И в этом безвременье Боярской думе волей-неволей придется брать на себя целый рад властных функций монарха, осуществлять которые она могла только с помощью бюрократических распоряжений, бюрократических механизмов. Тогда дума встанет на путь превращения в правящий политический институт — хотя этот процесс растянется на десятилетия[55]. Только в 1550 году в Судебник — главный закон страны — будет включена 98-я статья, по которой все государственные дела в России должны вершиться через определенную процедуру: описание ситуации и формулирование предлагаемых решений перед государем («государев доклад») и одобрение этих решений Боярской думой («всех бояр приговор»). На практике же при Иване Грозном эта статья либо вообще не применялась, либо носила чисто процедурный характер[56], а влияние бояр как политиков по-прежнему будет зависеть от близости к Ивану Грозному… В этом он был последовательным преемником Василия III.

На практике власть бояр проявлялась прежде всего в том, что они влияли на кадровые назначения на важнейшие воеводства, высшие командные посты в армии, различные «хлебные места» в аппарате управления. Пусть при этом их управленческие полномочия нигде не были записаны — этими назначениями они контролировали и определяли политику страны. Вообще термин «бояре» иной раз применялся в широком смысле — так современники называли служилых людей, необязательно членов Боярской думы, которые исполняли боярские функции: суд, дипломатические и административные поручения. Это делалось для повышения статуса порученца в глазах окружающих, особенно иностранных дипломатов: смотрите, вашим вопросом сам боярин занимается! Мелких служилых людей, которые исполняли различные служебные поручения, от роли судебных приставов до воинской службы, именовали «детьми боярскими». Но широта этого термина не должна вводить в заблуждение: действительными боярами, членами совета при государе, были только несколько человек, официально назначенных в думу.

Как аристократу можно было попасть в Боярскую думу? Ее малый состав (10–12 человек) свидетельствует, что это были места для избранных, что ни знатность, ни служебные заслуги, ни богатство автоматически не делали человека боярином. Членов думы по своей воле назначал государь. При этом он считался с традицией, по которой в думе должны быть представлены знатнейшие семьи. Однако ни официально, ни по негласному обычаю не существовало никакого порядка, очередности назначений. Когда благодаря татарской стреле или литовской сабле, а чаще — ужасающей средневековой медицине место в думе становилось вакантным, на него могли одновременно претендовать представители сразу нескольких фамилий. Это создавало для великого князя прекрасную возможность для маневра, для интриг и кадровой игры. Чем он и пользовался, по своей воле возвышая одних и принижая других… Циничная философия: «А своих подданных мы вольны казнить, а вольны и пожаловать», в свое время слишком прямолинейно сформулированная Иваном Грозным, на самом деле не являлась его изобретением, а была присуща всем Калитичам.

Кто же при Василии III входил в думу и был его советником? В 1505 году, в момент его прихода к власти, в думе было пять бояр (Ф. Д. Хромой, Д. В. Щеня Оболенский, П. В. Нагой Оболенский, Я. Захарьин, В. Д. Холмский) и семь окольничих (Г. Ф. Давыдов, П. Ф. Давыдов, Г. А. Мамон, С. Б. Брюхо Морозов, П. Г. Заболоцкий, К. Г. Заболоцкий, И. В. Шадра)[57]. Это были люди Ивана III — достаточно указать, что трое из пяти бояр (Щеня, Захарьин и Холмский) присутствовали при составлении им завещания, духовной грамоты.

Василию III было необходимо усилить думу своими сторонниками (хотя «кадры» Ивана III его противниками тоже не являлись). Для этого он пошел новаторским путем. Раньше между боярами и окольничими стояла стена, возвыситься до боярина окольничему было почти невозможно. В 1507 году Василий III дал боярство окольничему Г. Ф. Давыдову и в дальнейшем практиковал подобные назначения. Тем самым был намечен и утвержден карьерный путь, который в XVI веке станет обычным для многих представителей некняжеской знати, возвышенных до думных чинов: окольничество становится ступенькой на пути к высшему чину — боярству. Это вызвало симпатии к Василию III в московской высшей служилой среде.

Щедрая раздача должностей и постов — вообще испытанный метод для новоиспеченного начальника завоевать расположение элиты и ее благоволение. Настоящий бум пожалований в боярство и окольничество происходит в 1507–1509 годах, особенно ближе к последней дате. В списках упоминаются пять новых бояр (М. Ф. Телятевский, А. В. Ростовский, М. И. Булгаков, Ю. К. Сабуров, И. А. Челяднин) и девять новых окольничих (И. Г. Морозов, В. И. Ноздреватый, И. В. Хабар, А. В. Сабуров, П. В. Великий Шестунов, М. К. Беззубцев, Г. А. Мамон, В. В. Ромодановский, И. А. Жулебин)[58].

Это и были те люди, с которыми Василий III начал править Россией. Имена многих из них еще неоднократно встретятся на страницах этой книги.

Когда родилась российская бюрократия и виноват ли в этом Василий III?

Бояре и окольничие были советниками без определенных полномочий. Между тем немалые размеры, разнородная социальная и этническая структура, разнообразные задачи требовали наличия разветвленного аппарата управления бюрократического характера, который мог бы направлять и контролировать разные отрасли жизни страны.

По меньшей мере две подобные структуры Василий III унаследовал от эпохи Ивана III. Это система дворцов, сферой ответственности которой было прежде всего государево хозяйство: от непосредственного обеспечения быта великого князя и его семьи до управления принадлежавшими ему дворцовыми землями. Во главе системы стоял центральный Дворец (позже — Большой Дворец). Кроме того, существовала сеть региональных дворцов, которые управляли некогда независимыми землями, бывшими удельными княжествами, включенными в состав владений государя всея Руси: Новгородский дворец, Тверской дворец, Калужский дворец и т. д. Региональные дворцы могли создаваться на короткий срок, упраздняться, объединяться с другими и т. д., поэтому история этих учреждений известна нам весьма фрагментарно.

Дворецкие творили суд, занимались обменом и межеванием великокняжеских земель (то есть держали руку на рычаге земельных раздач), контролировали деятельность наместников и волостелей, которые получали земли в управление на принципах кормления.

Последний принцип весьма примечателен. Неплатежи зарплаты и коррупция на Руси были всегда. Власти понимали, что невозможно положить высокопоставленному сановнику такое жалованье, такую награду, чтобы он устоял перед соблазном запустить руку в государственную казну. Поэтому было решено, с одной стороны, жалованья не давать (все равно не угодишь), с другой — сделать поборы, которые чиновники собирали с населения, явлением официальным. Это и называлось кормлением — боярин или сын боярский получал назначение: принять в управление на какой-то срок определенную территорию. Он там представлял верховную власть, творил суд, собирал ополчение, контролировал сбор государственных податей и т. д. За это от государства он не получал ничего. Зато ему давалось право «кормиться» с подвластной территории, собирая в свою пользу дополнительные поборы и сборы. Их размер не регулировался, собирали «по силе», то есть сколько удастся выбить с населения.

Это было очень выгодным, получить кормления стремились все «бояре в широком смысле». Население жаловалось на произвол и беспредел кормленщиков, власти пытались контролировать их, но получалось плохо. Русские дворяне, которые в целом жили не слишком жирно (по сравнению с аристократами соседних стран), несли тяжелую обязанность государевой службы. Попав на пост, на котором можно было официально от имени государства поиметь с населения различные блага, они пускались во все тяжкие. Весь XVI век правительство будет думать, как ограничить кормления, ввести предельные сроки пребывания на них (чтобы не успели награбить слишком много), заменить на органы местного самоуправления — но другого способа вознаградить местного управленца, наместника или воеводу, просто не было. В XVII веке власти додумаются до того, что воеводское назначение можно было получить, только послужив в действующей армии, а еще лучше — получив ранение в ходе боевых действий. То есть право обирать население давалось как своеобразная награда за воинскую доблесть…

Но вернемся к дворцовой системе правления Василия III. Во дворцах служили лица, отвечавшие за ту или иную сторону жизни и деятельности государя. Конюший ведал государевыми конями (такой своеобразный «ответственный за транспорт» XVI века). Есть предположение, что первоначально конюший отвечал за сбор и материальное обеспечение дворянского поместного ополчения. Во всяком случае, это была очень высокая должность: конюший в XVI веке считался одним из главных лиц, исполнявших властные функции при отъезде государя из Москвы. Борис Годунов, знаменитый временщик конца XVI века, свой путь к трону начал с должности конюшего.

Возможно, при Василии III возникает чин оружничего (первое упоминание — 1511/12 год). Он ведал оружием монарха (как действующим, так и церемониальным, подарочным). Если конюший, по всей вероятности, надзирал за дворянским конным войском, то оружничий — за вооружением армии, организацией производства и ремонта вооружения, в том числе и огнестрельного (известно, что именно Пушечный двор в Москве был первой русской мануфактурой).

В компетенции постельничего была «постель», то есть спальня, личная частная великокняжеская канцелярия, обеспечение интимного быта монарха, и т. д. Особую группу составляли дворцовые чины, связанные с охотой, — ясельничие, сокольничие, ловчие и т. д. За столом государю прислуживали кравчие, чашничие, стряпчие, стольники. Названия данных чинов демонстрируют всю ментальную пропасть, которая зияла между русскими и европейскими дворянами. Для европейца прислуживать за столом, пусть даже более высокопоставленному лицу, — стыд, позор, бесчестье. Для московских дворян — карьера, великая честь, достойная служба…

Время появления тех или иных дворцовых чинов устанавливается не без затруднений. Понятно, что большинство из них своими корнями уходят еще в удельную эпоху. Однако разветвленная и стабильная система чинов дворца, видимо, формируется как раз в конце правления Ивана III и расцветает при Василии III.

Другим центральным государственным ведомством была Казна. Так называлась инстанция, ведавшая государевыми финансами, налогами и сборами, а также южным, татарским направлением внешней политики страны (в силу того, что оно традиционно больше других было связано с денежными выплатами — от дани-«выхода» в Орду до обильных подарков и взяток царькам, правившим ханствами — «обломками» некогда великой Орды в XV–XVI веках). Казначеи также ведали государственным архивом. Помощником казначея был печатник, отвечавший за государственную печать и, следовательно, за весь документооборот бумаг, на которых эта печать ставилась.

При этих ведомствах — дворцах и Казне — был довольно большой штат дьяков и подьячих — канцеляристов, ведавших оформлением бумаг, а также исполнявших особые поручения бояр. Это называлось — «быть у боярина имярек в приказе», то есть выполнять его распоряжения, приказы. Последнее слово породило большую путаницу. Дело в том, что бюрократические органы управления по отраслям и территориям — знаменитые приказы Московской Руси — в источниках фиксируются не ранее середины XVI века, а окончательно они оформились только в 1560–1570-е годы, во времена опричнины. При Василии III и тем более Иване III приказы как учреждения не упоминаются.

Однако особой профессиональной болезнью историков является патологическое желание все «удревнять». Почему-то принято думать, что «чем древнее, тем более гордо звучит». И приказы стали искать во временах Василия III и даже Ивана III! Трудно представить, что если бы приказная система действительно стала основой управления страной в те годы, она не оставила бы ни одного упоминания ни в одном деловом документе того времени! Это все равно, как если бы в наши дни — представим на минутку — из всех деловых бумаг, приходящих в регионы из федерального Центра, вдруг исчезли бы и прямые упоминания, и косвенные следы министерств, федеральных агентств и т. д. И в XXIV веке историки бы гадали, как же управлялась Россия в начале XXI столетия — имена президентов и премьеров известны, а вот через какие властные структуры они проводили в жизнь свои распоряжения?

Единственный более-менее весомый аргумент в пользу поиска приказов в конце XV — начале XVI века заключается в том, что именно в эти годы складываются принципы и основы дьяческого делопроизводства Московской Руси, известного как приказное делопроизводство[59]. Они сохранялись в почти неизменном виде на протяжении XV–XVII веков. И здесь возможна такая логика: если во второй половине XVI и в XVII веке в приказах использовался особый тип документов — то надо определить, когда появляются такие документы, и это будет указывать на время образования приказов.

В этом рассуждении есть существенный изъян: принципы делопроизводства были едины для всех органов управления, от Боярской думы до приказов. Речь должна идти прежде всего о дьяческом, а только потом уже приказном делопроизводстве. А дьяки при княжеском аппарате власти занимали соответствующие позиции уже с конца XIV века. В XV — начале XVI века их немалый штат был как раз при Дворце и Казне. Именно из этих дьяческих кадров, носителей культуры дворцовой системы, в середине — второй половине XVI века формируется аппарат приказов.

Сколько документов производил этот аппарат? Современного читателя размеры делопроизводства поразят своей мизерабельностью. В России начала XVI века, по подсчетам С. М. Каштанова, центральный аппарат в среднем выдавал не более ста актов в год. В той же Франции в первой половине XVI века в день выдавалось больше документов, чем в государстве Василия III за год! Французская королевская канцелярия в день выдавала до 150 документов и в год — до 60 тысяч. Это было прямо связано с мизерным количеством бюрократических кадров: по подсчетам А. А. Зимина, за все время правления Василия III известен 121 дьяк. Во Франции же в 1515 году в королевской канцелярии служили четыре тысячи чиновников, а к 1573 году их стало 20 тысяч![60] Комментарии, как говорится, излишни.

Низкий уровень делопроизводства был обусловлен общей деловой культурой. В России была слабо развита феодальная земельная собственность. Преобладала не собственность, а владение, то есть временное земельное держание, полученное за службу. Если человек получал его за конкретную службу на определенный срок — это называлось поместьем, если же земля давалась за службу представителям рода, фамилии на неопределенный срок и переходила по наследству — вотчиной. На практике, конечно, все было сложнее. И вотчины отнимались через короткий срок, и поместья фактически переходили от одного представителя рода к другому — служили-то все. Но в любом случае это была не собственность: вплоть до 1785 года(!) в России не существовало закона, охранявшего право собственности. Государство в любую секунду могло на совершенно законных основаниях конфисковать земли в свою пользу. Лишь в 1785 году в «Жалованной грамоте дворянству» Екатерины II будет сказано, что дворянская земельная собственность священна и может быть отнята только по решению суда, если дворянин совершил преступление против государства.

А раз так — то отношение к документам о земельных правах было соответствующим. Именно право собственности порождает большие бюрократические процессы и комплексы документов вокруг объектов собственности. Так было в Европе. В России же социально-правовая почва оказывалась иной. В условиях, когда все решает государева воля, в большом количестве документов просто не было нужды.

Кем правил Василий III? Знать и служилое дворянство

Можно ли говорить о дворянстве эпохи Василия III как о сословии? Принять это определение мешает то, что в начале XVI века в России не существовало выработанных юридических норм, законов, которые бы закрепляли сословные права и привилегии разных групп знати. Отдельные законодательные акты такого рода будут издаваться властью в течение всего XVI века, но юридическое оформление дворянства как сословия последует только в 1649 году, в знаменитом Соборном Уложении царя Алексея Михайловича.

Особенностью русского дворянства в эпоху Василия III было то, что сословность определялась принадлежностью к определенной семье, роду (что фиксировалось в специальных документах — родословных росписях), а также к служилой корпорации (что отражалось в различной документации — росписи воинских назначений — разрядах, списках служилых людей — боярских книгах, и т. д.). Однако при этом не существовало законов и правил установления дворянства, доказательств дворянского происхождения (эта процедура и перечень необходимых документов будут выработаны только во второй половине XVII века)[61]. То есть как полноценное сословие образца Нового времени русское дворянство при Василии III еще не состоялось.

Тем не менее в конце XV–XVI веке, при Иване III и Василии III, начинает формироваться сословно-корпоративное самосознание дворянства. Оно расценивало себя как сообщество воинов на службе государя. В силу этого феодалы имели право владеть холопами и собирать подати с крестьян и горожан, функция которых — обеспечивать нелегкий ратный труд «воинников». Помещики считали, что любой труд, кроме ратного или иной государевой службы (судебной, дипломатической и т. д.), — не для них. Экономикой и предпринимательством русское дворянство не интересовалось.

Принципиальное отличие самосознания русской и европейской знати было в том, что на Западе аристократы видели себя прежде всего независимыми земельными собственниками, а на Руси — «государевыми слугами». Тем самым феодалитет Московского государства обладал так называемым «службистским менталитетом». Смысл своего существования он видел только в исполнении воли монарха, в государевой службе. При этом главным правом и привилегией отечественной аристократии было «свои головы за государево имя класть». О других она и не помышляла… Если среди европейцев все большее распространение в XVI веке получает военное наемничество, «продажа шпаги», то на Руси это презиралось: убивать и умирать можно за государя и веру, но не за деньги. Если на Западе в XVI–XVII веках получают распространение дуэли как способ защиты личной чести и своеобразная инициация дворянина, атрибут его поведения, то в России дуэль расценивалась как зряшное, пустое убийство. Сражаться можно и нужно на войне, а друг с другом — это грех, драка, свара, но не честь.

Как у нормальных феодалов, главным признаком, отличавшим их от другого населения, было владение землей. Об ограничениях прав собственности, многочисленных условиях, которыми было обременено землевладение, уже говорилось. Тем не менее на практике все было не так страшно: то, что государство в любую секунду могло конфисковать вотчины и поместья, вовсе не значит, что оно постоянно это делало. Землевладение было более-менее стабильным — насколько оно в принципе могло быть стабильным в России, с нередкими превратностями дворянской судьбы. Способы приобретения земли были различны: пожалование от государя, покупка, обмен, дарение. Такие сделки нередко бывали устными и документально оформлялись уже задним числом, когда возникали спорные вопросы. Есть основания полагать, что долгое время землевладение внутри одной семьи было, можно сказать, почти что нераздельным: нередки случаи очень значительной взаимопомощи внутри дворянских фамилий[62]. Все это, опять-таки, затрудняло превращение института земельного владения в частную собственность образца нового времени.

Структура сословия феодалов в XV — первой половине XVI века была следующей:

• удельная княжеская знать — в рамках своих уделов она обладала определенным суверенитетом. Князья имели свою боярскую думу, свой двор, своих наместников в удельных городах. Однако аристократы были должны в своих вотчинах соблюдать общерусские законы, пользоваться единой монетной системой, участвовать в общегосударственных военных акциях. Права вести самостоятельную внешнюю политику князья были лишены;

• служилые князья («слуги») — князья пограничных земель, добровольно перешедшие в конце XV — начале XVI века в государство Ивана III и Василия III со своими уделами (князья Стародубские, Одоевские, Белевские, Воротынские и др.). Их прерогативы в вотчинах были меньше, чем у удельной знати. В случае отъезда к другому государю их земли конфисковывались в пользу короны. Долгое время слуг не включали в состав московской Боярской думы (только в 1530 году в нее первым вошел Д. Ф. Бельский);

• старомосковское боярство — неродовитая аристократия, достигшая своего высокого статуса благодаря службе московским великим князьям. Как правило, ее представители занимали воеводские должности, управленческие посты (дворецких, наместников) или были членами Боярской думы. В своем большинстве они были богатыми вотчинниками;

• служилое дворянство («дворяне» или «дети боярские») — основная масса средних и мелких феодалов. С конца XV века представители дворянских фамилий из верхних слоев были объединены в корпорацию, называвшуюся Государев двор. В него входили все думные чины (бояре и окольничие), представители правящего аппарата (дворецкие, казначеи и др.), дворяне московские, с определенного времени — выборные дворяне из регионов (городов и уездов, отбиравшиеся по территориально-родовому принципу). Именно двор был главным кадровым фондом для назначений на различные государственные службы и формирования аппарата управления в уездах, городах, регионах. В своем большинстве дворяне держали поместья, но постепенно обзаводились и вотчинами. Дети боярские составляли ядро русского войска — поместную конницу.

Таким образом, мы видим внутри феодальной корпорации определенную иерархию. Отношения в ней определялись принципом местничества. Положение представителей рода на служебной лестнице определялось карьерными высотами, которых достигли предки. Сын не мог допустить, чтобы его поставили на должность меньшую, чем занимали отец и дед (по сравнению с другими аристократами). Это было бы «порухой чести», и ладно бы только для обладателя слаборазвитого карьерного инстинкта, но и для всей фамилии — целый род мог быть отброшен назад в местнической иерархии. Поэтому дворяне и бояре шли на крайности, вплоть до риска собственной жизни, угрозы казни — лишь бы не допустить «порухи чести».

Мы мало знаем о ранней истории местничества, к которой относится эпоха Василия III. Первое дошедшее до нас подлинное местническое дело относится только к 1534 году, когда князь А. И. Стригин Оболенский отказался ехать в составе посольства в Крым, сочтя назначение «невместным»[63]. О более ранних случаях местничества есть только упоминания, без особых подробностей. Поэтому ученые спорят о сущности и особенностях местничества. Некоторые считают, что местничество было своеобразной формой ограничения власти монарха — мол, он во всем самовластен, а вот в служебных назначениях не мог своевольничать, а считался с обычаями и мнением знати и не мог переломить ее упрямство. Местничество было как бы формой самозащиты служилой знати от произвола сверху. В процессе этого героического сопротивления русские аристократы мужали и превращались в настоящий правящий класс.

Другие ученые видят в местничестве просто атавизм, гипертрофированное чувство принадлежности к роду, недобитый пережиток удельной эпохи. По выражению американского историка Р. Крамми, местничество было психологической компенсацией аристократии за новую для них обязанность пожизненной службы Московскому государству.

Наиболее экзотической выглядит концепция французского историка Андре Береловича. Он считал, что русские в течение всей своей истории страдали от обширности, бесконечности окружающего их мира — были ушиблены «огромным и пустынным» российским пространством. Поэтому они все время пытались упорядочить мир, внести в него некую иерархическую систему. По мнению Береловича, только мировосприятие человека, считавшего себя частью какой-то системы и иерархии, позволяло ему чувствовать себя в России уютно, как-то освоить бескрайнюю русскую ширь. Местничество и было одной из таких искусственных иерархий. Знать придумала себе особое богатство и смысл существования — «коллективный капитал престижа» дворянского рода, состоявший из заслуг как живых, так и умерших представителей дворянского клана. Прирастить этот капитал можно было только государевой службой, а она-то и носила иерархичный характер.

На все это заметим, что концепция Береловича, несомненно, очень интересна с позиций ученого XX века. Но вряд ли дети боярские времен Василия III могли бы воспроизвести подобное рассуждение для объяснения, почему они местничаются. Если поверить Береловичу, остается только предположить, что они сами не ведали, что творили — и так почти 200 лет, вплоть до ликвидации местничества в 1682 году…

Оставив высокие научные гипотезы, просто опишем, как выглядел местнический порядок. При назначении на ту или иную должность служилый человек получал грамоту об этом назначении — так называемые «списки». Грамота не носила персонального характера, это был документ о назначении всех должностных лиц, связанных с данной акцией (списки воеводских назначений в полки в планируемом походе, списки посольства и т. д.). Чаще всего это была выписка из разрядных книг (особых книг, содержавших перечни служебных назначений, которые составлялись в специальном ведомстве — Разряде, с середины XVI века — Разрядном приказе). Дворянин, таким образом, сразу же мог оценить, «выше» и «ниже» представителей каких родов он оказался и соответствует ли это положению его рода, нет ли «порухи чести». Среди воеводских назначений была своя иерархия. Выше всех стоял первый воевода большого полка. Второй воевода большого полка в местнической иерархии был равен первому воеводе полка правой руки или передового полка (в разных разрядах последовательность разная, и полку правой руки иной раз бывал равен передовой полк, а иногда их располагали последовательно). Воеводы сторожевого полка считались следующими по значению, но всячески пытались оспорить это положение, тем более что в походах передовой и сторожевой полки часто сливались. Ниже всех находились воеводы полка левой руки.

Если новоиспеченного воеводу устраивало назначение, он «брал списки» и отправлялся на войну. Если же нет — вот тут и начиналось самое интересное для дворян и самое неприятное для властей. Сын боярский не брал списков с назначением, отказывался исполнять порученную службу и просил возбудить дело и пересмотреть решение — «меньше такого-то мне быть невместно». Власти подобные иски терпеть не могли, называли «дурованием», но были вынуждены «давать счет», то есть рассматривать аргументы сторон, почему они не могут принять данного назначения (в основном это были перечисления служб предков, кто и когда был кого «больше»).

У нас нет подробных данных для эпохи Василия III, но нет оснований считать, что она чем-то принципиально отличалась от более позднего времени. По подсчетам американского историка Н. Коллманн, из 1076 местнических дел XVI–XVII веков истцы выиграли всего 14. Жалкий один процент! То есть государь практически никогда не менял решений. Лишь в 24 процентах случаев — и это, видимо, надо считать победой истца — объявлялось безместье или проблемы спорщиков решались как-то иначе (обещанием властей решить дело после службы, переподчинением истца непосредственно первому воеводе, отставкой, новыми назначениями и т. д.)[64]. Истец при этом нередко страдал лично, отставки сопровождались опалами, но зато он не допускал создания прецедента. Назначение на должность, влекущее «поруху чести» для всего рода, не состоялось — это было главным. До личной ли судьбы тут…

Но столь ничтожное количество победителей создает впечатление, что это была какая-то социальная игра с заранее известным сценарием и результатом. Неужели люди в здравом уме будут надеяться на шансы 1 к 99 и в течение двухсот лет с упорством, достойным лучшего применения, требовать «дать суд» в ситуациях, когда проигрыш суда был почти очевиден? Вероятнее, о местнических проблемах было важнее заявить, продекларировать их, зафиксировать свой протест, чем реально добиться перемены дела.

Власти, как уже говорилось, относились к местничающим дворянам без симпатии. Взыгравшие амбиции отдельных сановных индивидуумов могли спутать все карты, сорвать воинский поход (раз воеводы отказываются «брать списки», то кто будет командовать войском?). Поэтому довольно рано, как раз в конце правления Ивана III и при Василии III, возникает практика назначений «без мест». В отдельных случаях, когда возиться со взыгравшей воеводской гордыней было совсем неуместно и некогда, поход объявлялся «без мест», то есть данные служебные назначения делались без учета иерархии родов и в дальнейшем не считались в будущих местнических спорах как прецеденты. Первый известный нам поход «без мест» датируется 1495 годом (поход русской армии под Выборг). А первое употребление термина «безместно» датируется уже временем Василия III, 1506 годом, при назначениях в поход под Казань. Хотя основное развитие «безместные» назначения получили начиная с 1530-х годов.

Последний вопрос, который необходимо затронуть, — о количестве русской знати. Эта проблема непосредственно связана с оценками численности русского войска в начале XVI века (ядром которого была дворянская конница) и, соответственно, с определением военного потенциала России.

В трудах историков можно встретить разные цифры размеров дворянской конницы — от 50 до 300 тысяч. Большие цифры являются плодом фантазии современников, в основном европейских, изображавших русских как огромную дикую орду, берущую не воинским мастерством, а количеством. Они разоблачаются очень просто: даже если принять численность поместного войска в 75 тысяч человек, при этом считать, что детей боярских было 25 тысяч, а 50 тысяч — боевых холопов-послужильцев, которые должны были выставляться с каждых ста четей поместья, то в итоге получается семь с половиной миллионов четей — такого размера помещичьих хозяйств Россия, по словам историка А. Н. Лобина, попросту не имела. Гораздо более реальными выглядят оценки размеров русской армии в первой трети XVI века в 40–50 тысяч, при этом остается дискуссионным вопрос, сколько в этих тысячах было собственно дворян, а сколько — боевых холопов. Наиболее вероятно соотношение 1:1, то есть количество служивших в вооруженных силах дворян должно оцениваться в 20–25 тысяч человек. Эти люди (не считая молодых недорослей, старых и увечных, детей, женщин) и составляли при Василии III основу русского дворянства как социальной силы.

Крестьяне

Сельских жителей с XV века все чаще именуют просто: «крестьяне», то есть «христиане». Это были просто «люди», «христианские люди», та паства из простолюдинов, о которой для ее идентификации можно сказать только то, что она поклоняется Христу. Увы, русское крестьянство этого времени абсолютно безлико. Крестьяне не оставили после себя никаких текстов, по которым можно было бы восстановить мир их личностей — да и был ли он, этот мир?

Считается, что средневековье не знало личностей. Даже наоборот — для русского крестьянства эпохи Василия III вполне приложимы слова французского историка Ж. Ле Гоффа, сказанные им о средневековом европейском обществе. Он писал, что оно было едино и боролось со всем, что может покуситься на это единство. Индивид растворялся в общности, главной из которых и было осознание себя как «христиан», как части «христианского мира». Недаром гордыня, индивидуализм являлись самыми страшными грехами. Люди верили, что спасение может быть достигнуто лишь в группе и через группу, а самолюбие есть грех и погибель. Ни в летописях, ни в житиях, ни на иконах не изображались частные свойства человека. Были физические и социальные типы, но не индивиды. Личность, по выражению Ле Гоффа, погребалась под «грудой общих мест»[65].

Крестьяне на Руси были: черносошные, жившие на государственных землях и несшие повинности в пользу великого князя (тягло), и владельческие, сидевшие на землях феодала, платившие ему оброк и несшие барщину. Последние, в свою очередь, разделялись на светских и монастырских, старожильцев, новоприходцев, наймитов, закупов, половников, третников и т. д. В их отношении действовала норма Судебника 1497 года о Юрьевом дне. В определенное время года — за неделю до и неделю после 26 ноября, «Юрьева дня осеннего», — сельские жители могли перейти от одного хозяина к другому, заплатив своему былому господину компенсацию — пожилое. Платеж не был неподъемным: в самых критических случаях он примерно равнялся годовому доходу крестьянского хозяйства. За несколько лет его вполне можно было накопить и обрести свободу перемены мест. Ограничение перехода только в Юрьев день являлось мерой не столько закрепостительной, сколько упорядочивавшей время переходов. Оно приходилось на конец сельскохозяйственного года, то есть когда урожай убран, налоги уплачены и т. д. Это была мера, страховавшая владельца от того, что он посреди весны или лета не оказался бы без работников, вздумавших искать лучшей доли, не более того.

Крестьяне жили в различных типах поселений:

• села — 20–30 дворов, центр церковного прихода. Как правило, село было центром вотчины;

• слобода — поселение крестьян, призванных на льготных условиях из других земель;

• деревня — 3–5 дворов. Название происходит от слова «дерть» — целина. Деревни обычно возникали в результате перехода крестьян на новые земли. Деревень среди типов поселений было большинство. Важно подчеркнуть, что деревня представляла собой самодостаточный хозяйственно-жилой комплекс, воспринимаемый как таковой и визуально (дворы, стоящие вместе). От села и слободы деревня отличалась сугубо сельскохозяйственной направленностью (а те могли быть и ремесленными, и торговыми), а от починка — большим размером, большим хозяйственным ареалом и устойчивостью[66];

• починок — 1–3 двора. Термин возник от слова «почну» — начать. Это маленькое поселение на свежевозделанной земле;

• пустоши, селища, печища — запустевшие, брошенные поселения. Они различались по степени опустошенности. Земля пустошей еще вносилась в земельные переписи как пригодная для сельскохозяйственного использования, а печище считалось совсем погибшим — от него оставались только сгоревшие остовы печей.

В центре России плотность расположения населенных пунктов была такова, что, по образному выражению современников, из одной деревни в другую можно было докричаться. Расстояние между ними составляло один — два километра. Для фиксации земель с конца XV века проводились их переписи — кадастры.

В жизни русских сел и деревень была велика роль общины как социальной организации. Она контролировала землепользование и распределение угодий (то есть пастбищ, лугов, лесов, водопоя). Общинная верхушка выступала посредниками между крестьянами и господской администрацией, ведала распределением повинностей между односельчанами «по их силе».

Полностью зависимым населением были холопы. К концу XV века сфера их деятельности расширяется. Они могли быть домашней прислугой (челядью), работать при дворе феодала (дворовые, дворня), обрабатывать барскую пашню (страдники), управлять разными отраслями хозяйства («приказные люди» — тиуны, ключники), вместе с господином ходить в походы (боевые холопы). Сроки похолопления были разными. Одни служили пожизненно, другие получали свободу после смерти хозяина, третьи отрабатывали «ряд» (договор), заключенный на какое-то время.

Из систем земледелия продолжали существовать перелог (поле засевается несколько лет подряд, затем отдыхает, потом снова распахивается и т. д.) и так называемая «пашня наездом» (крестьяне находят новую территорию, распахивают, потом приезжают для сбора урожая и затем забрасывают эту землю). Однако наиболее распространенным было трехполье, которое усовершенствовали так называемым ротационным циклом (участок делился на шесть полей, в которых и происходила последовательная смена культур).

Всего сеяли около тридцати разных видов растений. В сельском хозяйстве в конце XV–XVI веке увеличился объем посевов гречихи и технических культур, зато уменьшилась доля пшеницы, ячменя, проса. Наиболее распространенной являлась комбинация из ржи (озимые) и овса (яровые).

В скотоводстве на одно крестьянское хозяйство в среднем приходилось: одна-две лошади и одна-две коровы. Кроме того, держали мелкий скот (овец, коз), домашнюю птицу. Из-за прожорливости свиней их разведение было развито слабо.

В хозяйстве крестьян огромную роль играли промыслы, составлявшие в совокупном доходе двора до 20 процентов. Из них в первую очередь стоит отметить рыболовство (в том числе в специально вырытых и зарыбленных прудах), бортничество, изготовление деревянной и глиняной посуды, смолокурение, железоделание и т. д.

С крестьянского хозяйства взимались значительные налоги и повинности, которые составляли главный источник государственных доходов. Повинности делились на «государево тягло» и оброк, барщину, назначаемые помещиками. В тягло входили государственные повинности: посошная (крестьян набирали в своеобразные отряды «чернорабочих войны» — посоху — для уборки трупов, строительства укреплений и т. д.), ямская (предоставление подвод для государственных нужд), тамга (сбор пошлин с клеймения коней), постройная (участие в строительных работах), «пищальные деньги» (сборы на огнестрельное оружие), устройство рыбных прудов для государя. Владельческий оброк делился на издолье (взимался зерном, отдавался каждый четвертый или пятый сноп) и посп (всеми остальными продуктами). Также вносили денежные платежи.

В XV веке налоги платили «по силе», то есть кто сколько сможет. После составления писцовых книг (описаний земель) в конце XV–XVI веке (этот процесс был долгим и непростым) начали платить «по книгам». Единицей налогообложения выступали земельные площади. Они назывались на черносошных землях сохами, а во владельческих селах — вытями. Их размер различался по регионам. Барщина на Руси была развита слабо. Господские земли обрабатывали большей частью не крестьяне, а пашенные холопы.

Всего по различным повинностям крестьяне в XV — начале XVI века отдавали 20–30 процентов годового дохода. То есть налогообложение было весьма терпимым. Это позволило, по выражению историка В. Д. Назарова, селянам «поднакопить жирок», который потом сгонит с них сын Василия III, Иван Грозный. XV и начало XVI века исследователи нередко называют «золотым веком» русского крестьянства. Оно было лично свободным и имело возможность неплохо существовать за счет своего хозяйства. Хотя, наряду с зажиточными и середняками, конечно, были и разорившиеся. Философ первой половины XVI века Максим Грек так описывал жизнь бедняков: несчастные «только ржаной хлеб ели, даже без соли от последней нищеты».

Горожане

Надо подчеркнуть, что русский город в XVI веке имел слабый урбанистический облик. Для него характерно наличие садов, огородов, даже пашен, выгонов скота, сельскохозяйственных угодий, заросших лесами берегов рек, озер, прудов и т. д. Уместно вспомнить название одной из центральных улиц Москвы — Остоженки: здесь, буквально в километре от Кремля, были сенокос, пастбище и стояли стога! Выражение «Москва — большая деревня», в наши дни употребляемое с уничижительным подтекстом, на самом деле исторически глубоко достоверно: Воздвиженка, Воробьево, Чертаново, Митино и т. д. — это все бывшие деревни, «сползшиеся» в единый город и постепенно поглощенные «большой деревней» Москвой.

Означает ли это, что в городском строительстве не было системы, что городская застройка воспроизводила в иных масштабах принципы деревенской? Вплоть до середины XVII века нет документов, фиксировавших нормы и правила городского строительства. В то же время есть свидетельства, что при застройке улицы по государевым грамотам специально «розмерялись» (например, в Новгороде в 1531 году).

Исследователи предполагают, что зодчим Московской Руси был известен закон, по которому при строительстве необходимо было соблюдать между домами «прозоры» на природу и памятные ориентиры (главным образом, храмы). То есть окна одной улицы должны были смотреть между домами другой. При этом планировка вписывалась в природный ландшафт, а церкви и монастыри ставились как архитектурные и планировочные доминанты. Нельзя было закрывать соседу вид на чтимые общественные сооружения. Сознательно создавались видовые точки на наиболее красивые панорамы. Сам город получался прозрачным, визуально просторным. Данная традиция восходила к глубокой древности, к византийским архитектурным школам, что неудивительно, если учесть, что первыми профессиональными архитекторами на Руси были именно греки[67].

Для русских городов не характерна теснота европейских. Это было во многом связано с тем, что западный город развивался внутри укрепленных стен и мог расти либо вверх, либо — за счет «уплотнительной застройки». Для борьбы с ней бюргерами применялся специальный всадник с копьем, положенным поперек седла. Он объезжал улицы, и если копье задевало стену — дом подлежал перестройке. В русских городах нужды в таких радикальных мерах не было, крепость составляла ядро поселения, а собственно городские районы — посад — росли вокруг него и не были ограничены в территориях.

Воздух русского города не делал человека свободным, как это было в Европе. Именно по облику городов Московской Руси наиболее отчетливо видно, насколько в XVI веке Россия была далека от Европы. Как известно, восточные границы Европы как цивилизации весьма размыты. Одни склонны проводить их по Одеру, отказывая в «европейскости» даже Польше, Литве, Украине. Другие же распространяют их до Урала, уверенно включая туда Россию. Более правильными, наверное, являются не географические, а культурные критерии. Одним из них считается так называемое магдебургское право — комплекс юридических норм, гарантирующих права горожан и их свободное самоуправление. Там, где в средние века и раннее новое время было магдебургское право, — была и Европа. А где ареал его распространения заканчивается, Европа заканчивалась тоже. В Восточной Европе эта линия проходит по городам Великого княжества Литовского: линия Полоцк — Орша — Гомель — Киев. Восточнее магдебургского права не было, и города Московской Руси сильно отличались от европейских — и по функциям, и по облику, и по социально-экономическому строю.

В первой трети XVI века в России насчитывалось около 160 городов. Их особенностью было развитое зонирование. В центре располагалась крепость (кремль), снаружи у ее стен был торг (структура европейского города иная: в центре рыночная площадь, ратуша, дома богатых горожан, и все это окружено крепостными стенами). В русской же крепости располагались административные здания (дом воеводы), храмы, склады и так называемые осадные дворы — пустые помещения, которые ставились внутри крепостных стен. В мирное время в них жили только особые люди — дворники, а при осаде здесь укрывались горожане с семьями и имуществом. Дворники — работники, обязанностью которых было сохранять чужие дворы на время отсутствия хозяина.

Собственно жилой дом с хозяйственными постройками, стоявший на посаде, во время масштабной осады города часто погибал. Посад нередко сжигали сами жители — чтобы у супостата не было возможности укрываться за строениями и ему нельзя было бы найти стройматериалы для постройки осадных укреплений, орудий и т. д. Эта печать судьбы накладывала серьезный отпечаток на менталитет русского горожанина — сколько раз за свою жизнь ему приходилось начинать все сначала и при этом благодарить Бога, что в осадном дворе спаслась семья, прихватив с собой самое необходимое барахлишко!

Отсюда, видимо, и особое отношение у русского народа к власти, к государству: любили ту власть, которая сумеет отвести беду, не допустить иноземного супостата до внутренних русских городов. И если она, власть, оказывалась способной на такое — все остальное ей прощалось. Этот ментальный синдром появился еще в средневековой Руси с ее мироощущением «осажденной крепости» и жизни «в кольце врагов». К XVI веку он окреп и стал важным элементом народной психологии. В нем парадоксально сочеталась щемящая душу мечта «лишь бы не было войны» с постоянной готовностью к этой войне, готовностью все потерять и погибнуть самому. И любой правитель, пусть самый кровавый тиран, спасавший от этого царившего в душах ужаса, побеждавший и прогонявший врагов, получал от народа духовную индульгенцию практически на любые деяния. Эта черта народной психологии знакома нам и по XIX веку, и по любви к Иосифу Сталину в XX («войну выиграл»)…

Посады тоже имели свою структуру. Если у маленьких городов они состояли из 100–200 дворов, стоявших весьма произвольно, то в крупных делились на слободы (территории, свободные от налогообложения, городского тягла, принадлежавшие монастырям или государевым служилым людям: городовым казакам, пушкарям и т. д.) и концы (территориально-обособленные районы посадского населения, «черных людей» (то есть несущих тягло), со своей общинной организацией). Концы, в свою очередь, дробились на улицы и сотни. Главной здесь была община соседей по стоявшим рядом домам, соседство: «живут на суседстве, и пьют и едят вместе». Горожан называли городчане, они делились на несколько категорий. Оброчные (тяглые) делились по материальному достатку на лучших и молодших. Владельцы частных земель назывались своеземцы.

«Суседи» вместе строили приходские храмы, общие бани, имели общие для нескольких посадских дворов осадные дворы внутри крепости, видимо, помогали друг другу при налогообложении или в голодное время. Это были настоящие неофициальные корпорации горожан, в которых понятия «сообща», «единство», «взаимовыручка» не были пустым звуком. Иначе было не выжить, не построить дом после разорительного татарского набега, не накормить в бескормицу голодных детей, не обустроить, в конце концов, по-христиански собственный быт.

Сколько народу жило в городах? Мы не имеем точных сведений о количестве населения и можем его рассчитать весьма приблизительно. По подсчетам ученых, в городах на тысячу мужчин приходилось 1633 женщины и 633 ребенка[68], при этом в ста дворах в среднем жило 120–180 мужчин и 190–280 женщин. Считается, что всего в городах жило до 300–350 тысяч человек. Крупнейшим центром являлась Москва (около 100 тысяч жителей), вторым по величине — Великий Новгород (около 26 тысяч)[69].

Города, как правило, управлялись княжескими наместниками или воеводами, которые пользовались уже упоминавшейся системой кормлений. Лишь при Василии III появляются первые известные нам выборные должностные лица — городовые приказчики (известны с 1511 года), исполнявшие функции военных комендантов. Обманываться словом «выборные» не стоит. «Выбор» того времени — когда собиралась группа людей (те же «суседи») и подавала за своими подписями воеводе челобитную, что они «выбрали» такого-то посадского человека на такую-то должность. Никакого пропорционального представительства от всех горожан, никаких правил всеобщего волеизъявления не существовало. Бывало, что воевода получал несколько таких челобитных от разных групп посадских и тогда отдавал предпочтение той, которая была более «весома»: которую подписало больше народу, более авторитетные горожане и т. д.

В городах, помимо посадских, жили служилые люди по прибору — особая категория горожан, служивших в местном гарнизоне пушкарями, воротниками, пищальниками и т. д. Они получали государево жалованье хлебом или деньгами. Но поскольку неплатежи на Руси были всегда, большинство из них все равно держали землю или лавки на посаде — и, как говорится, тем и были живы.

Основными занятиями посадских были, как и полагается горожанам, ремесло и торговля. Мастера объединялись в артели, дружины или «братчины». Как правило, их члены жили на одной улице или городском конце. Они имели свои приходские церкви и обладали особыми судебными привилегиями. В XVI веке все больше распространяется купеческая специализация. Она существовала двух видов: географическая (торговля с определенными странами: например, «сурожане» торговали с крымским городом Судак) и товарная (распространение особой продукции: например, «суконники» — торговцы сукном). Купцы объединялись в свои корпорации — «сотни», имели свои храмы. Они обладали в суде особыми правами. Звание богатого торговца с заграницей («гостя») стало наследственным. В начале XVI века купцы начинают играть большую роль в городской жизни. Именно тогда складываются первые крупные купеческие династии: Сырковы, Хозниковы, Таракановы, Строгановы.

Направление и состав грузопотоков в русской торговле в начале XVI века были традиционными. На восток — в Казань, Астрахань, Турцию вывозились продукты промыслов (пушнина, мед, воск) и изделия ремесла (конская упряжь, предметы быта, оружие, одежда). С востока на Русь ввозились ткани (хлопчатобумажные и шелковые), пряности, скот. На западе основными партнерами были Литва и Польша (доля Руси в торговом обороте этих стран достигала 30–50 процентов), Германия, Ливонский орден. Из России везли меха, пеньку, лен, воск, мед, кожу, то есть сырье. Из Европы импортировали изделия ремесла, а также металлы — свинец, олово, медь, серебро.